Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ



Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Завершенные эпизоды (1991 - 1995) » То, что объединяет (5 декабря 1995)


То, что объединяет (5 декабря 1995)

Сообщений 1 страница 24 из 24

1

Название эпизода: То, что объединяет.
Дата и время: 5 декабря 1995, вечер
Участники: Рудольфус, Беллатриса и Рабастан Лестрейнджи

Получив информацию о том, что в поместьях прежних сторонников Темного Лорда могут быть проведены повторные обыски, Рудольфус вместе с братом отправляется в Норфолк, к руинам Лестрейндж-Холла, чтобы оставить несколько неприятных сюрпризов тем, кто сунется на родовые земли Лестрейнджей.

0

2

Он аппарирует под вечер после небольшого снегопада, и грязный снег проплешинами покрывает развалины на месте дома, а замерзшее озеро почти не виднеется среди буйно разросшегося камыша. Зато в самом углу парка, аккурат у полуобвалившегося склепа, неопрятными грязно-белыми соцветиями немного скрашивает обстановку мушмула, которую Рабастан совершенно не помнит.
Он проходит дальше, больше угадывая, чем видя остатки мощеной дорожки. По зимнему темные и безлиственные деревья склоняются над тропкой, образуя плотный купол, не пропускающий и без того редкие зимние лучи солнца. Скоро стемнеет, и тени вытягиваются перед Рабастаном, будто предостерегая. Так близко к поместью погодные чары почти уничтожены, и если там, на другой стороне озера, еще царит осень, здесь младший Лестрейндж месит ногами подтаивший снег.
Неожиданно громко в тиши заброшенного поместья раздается хлопок аппарации - прибыл Рудольфус. Брат некоторое время осматривается, затем делает шаг в сторону виднеющихся развалин поместья, но замечает в противоположном углу участка темную куртку Рабастана и идет к нему.
- Здесь? - спрашивает Рабастан у подошедшего Рудольфуса, осматривая склеп.
Мог бы и не спрашивать - у склепа магия своя, лестрейнджевская, ласкается как верный пес, пощипывая кончики пальцев и едва слышно напевая что-то прямо в голове, протяжно и нераздражающе.
Младшему интересно, чувствует ли это Рудольфус, чувствует ли Беллатриса, и на мгновение прежний Рабастан, любознательный теоретик, просыпается в нем, чтобы тут же уйти вновь в небытие.
- Ты уверен? - интересуется он у Рудольфуса.
Тот продолжает рассматривать руины на месте аккуратного замка.
- Это все еще наша земля.
Братья стоят рядом у разрушенного, сгинувшего в небытие собственного дома, на земле, которая была их землей. И, возможно, из-за этого внезапно появившегося чувства общности, Рудольфус и делает то, что поражает Рабастана - называет что-то их. Не его, не только его, а их общим.

+1

3

Удивление на лице Рабастана, на короткий миг превращающего его в того мальчишку, которого смутно помнит Рудольфус, стоит того, чтобы покривить душой.
Рудольфус вытаскивает палочку и, вспоминая заклинание времен невинной школьной юности, наколдовывает вокруг них тусклые фонари на деревьях.
Братья некоторое время просто стоят, созерцая волшебные огни в темных голых ветвях, а затем Рудольфус разрушает момент.
- Нужно поторопиться.
Младший согласно кивает. Рудольфус передергивает плечами, как будто им предстоит физическая нагрузка, а затем невербальной Алохоморой отворяет тяжелую каменную дверь в склеп, за которой спят поколения Лестрейнджей.
Дверь сдвигается медленно и рывками, с притолоки летят комья земли и каменная крошка, а из склепа вырывается волна затхлого воздуха.
Старший Лестрейндж входит, немного наклоняя голову, хотя потолок склепа высокий и рассчитан на еще более крупного мужчину.
В склепе еще холоднее, чем на улице, и дело в чарах, призванных сохранять упокоившихся Лестрейнджей на века.
Рудольфус отсчитывает каменные ниши, над которыми на мраморных табличках указано, кого именно можно найти там, в глубине темного алькова. С того дня, когда Рудольфус в последний раз посещал это место, прошло меньше месяца, но он был один. Впервые он приводит сюда брата, несмотря на то, что отец, показывая ему последний лестрейнджевский тайник, строго велел передать это знание только наследнику рода.
Что-то подсказывает Рудольфусу, что наследник - Рабастан, если тот вообще сумеет пережить старшего брата, так что, скорее всего, именно ему придется через несколько лет, если Мерлин будет к ним милостив, показывать это место своему отпрыску.
Когда мраморные таблички сменились более массивными гранитными надгробиями, Рудольфус отсчитывает четырнадцать могил под каменными плитами, и опускается на колени возле пятнадцатой, с трудом согнув травмированную ногу. Полы его мантии чертят круг на пыльных камнях.
Он кидает быстрый взгляд на Рабастана и качает головой, заметив, что тот поднимает палочку.
- Нет, здесь воздержись от магии. Отец не советовал, и поэтому я все еще жив.

+1

4

Рабастан послушно убирает палочку и опускается рядом, подцепляя пальцами каменную плиту. Под ногти забивается пыль, смешанная с землей. Рудольфус со своей стороны делает то же самое.
Они дергают одновременно, и надгробие, извещающее, что Рейек Реймонд Лестрейндж жил-жил, да помер в каком-то году пятнадцатого века, отваливается в сторону, обнажая неглубокую могилу без каких либо признаков этого самого Рейека Лестрейнджа.
- А где тело? - любопытный Рабастан не может не спросить, и Рудольфус, судя по виду, даже не сильно удивлен вопросу.
- Тела никогда не было, - пожимает плечами он, вытаскивая из углубления в земле небольшой сундук, украшенный лестрейнджевскими гербами.
Рабастан даже оживляется, что-то прикинув и совершенно некстати:
- Это тот самый Рейек Лестрейндж, который экспериментировал с драконьей кровью и сжег себя в Восточной башне, когда переусердствовал с добавлением Адского пламени?
Рудольфус поднимает голову от сундучка и молча смотрит на брата. С каждой секундой Рабастан осознает, насколько его научный интерес здесь и сейчас неуместен. когда Рудольфус решает, что насмотрелся достаточно, его младший брат уже вновь возвращается в своей кокон отстраненности.
Старший открывает сундук.
Несколько побрякушек, запыленных и даже на вид старых настолько, чтобы представлять интерес лишь для коллекционеров, парочка облезлых книг, расколотые камни  без огранки, выпавшие из ожерелий, которых уже не существует даже в памяти потомков, и рассыпанные галеоны старинной чеканки...
Рудольфус шарит в этой свалке, попутно захватывая горсть монет и камней, и выуживает два массивных кольца, в точности повторяющих кольцо младшего сына, которое Рабастан носил до ареста, а теперь потерянное в азкабанском кошмаре.
Младший, уже между делом прихвативший и листающий отсыревшие книги, дергается, увидев кольца, но не тянется  к ним, на удивление Рудольфуса.
- Три Кольца - Эльфам в просторах подзвездных, Семь Колец - Гномам в чертогах подгорных, Смертным-Последышам -- Девять Колец, - декламирует он нараспев, криво и тускло ухмыляясь. Он знает, что не будет понят, но соблазн слишком велик.
- Кончай нести чушь, - ожидаемо реагирует Рудольфус. - Нам нужны кольца, кованые на крови Лестрейнджей, а последняя кузница поблизости была сожжена еще в семнадцатом веке. Наденешь одно для ритуала. Если оно еще действует, будет служить неограниченным порт-ключом в поместье, наверх, как и твое потерянное.
Он кидает одно кольцо брату и, набив карманы кое-какой мелочевкой из сундука, поднимается, предоставляя Рабастану в одиночку закрывать тайник.
- Как давно ты знаешь об этом складе? - спокойной спрашивает Рабастан, спрятав кольцо в карман куртки и принимаясь за дело.

0

5

- В 1967 отец впервые показал мне это место. Запомни его и покажи своему сыну.
На подначку Рабастан не отреагировал, рывками укладывая на место плиту.
- И много у нас еще таких тайников?
- Узнаешь в свое время, - размыто ответил Рудольфус, не желая признаваться, в каком бедственном положении они находятся на самом деле. - Многие были раскрыты, а многие... Я забыл, где они. Просто вылетело из головы. Может, конвейерная легиллеменция в застенках Аврората... Наверняка эти суки не преминули воспользоваться любым барахлом, которое могли утащить.
Братья возвращаются обратно, бредут сквозь размытый, неестественный свет неустановленного источника.
Выйдя на улицу, Рудольфус глубоко вздохнул и задрал голову, чувствуя, как свежий воздух вытесняет из легких затхлый дух подземелий.
- Остопиксили мне эти подвалы, - мрачно заметил Рудольфус. - Да и вообще развалины. Но если хоть одна сука сюда сунется, то безнаказанной не уйдет.
Он вытер выступившую в углах рта пену, сплюнул, полез по карманам мантии за сигаретами.
- Перекурим и поставим пару ловушек посильнее здесь, у склепа, затем возле дома - вокруг обойдем. Достаточно эти ублюдки там наследили. Если еще не уяснили, что Холл им не рад, то уяснят после этого.
Прикуривая от палочки, он смотрит через запущенные газоны и останки оранжереи, которой никто не занимался после смерти матери, на руины, видя в неверном свете тот образ Лестрейндж-Холла, который навсегда сохранится в его памяти.
Одного этого уничтожения поместья было достаточно, чтобы в Рудольфусе просыпалась ненависть, дающая ему силы продолжать эту войну. То. что начиналось победным шествием к величию, обернулось Азкабаном, потерями, смертями, но парадоксальным образом это еще сильнее укрепляло Рудольфуса в его стремлении дойти до конца пути.

0

6

Пока его брат курит, Лестрейндж-младший гадает, как Рудольфусу удалось сохранить эти воспоминания, да еще и скрыть их от следователей.
Впрочем, неуютная догадка действует отрезвляюще, возможно Рудольфус расплачивался рассудком там, где сам Рабастан расставался с воспоминаниями. И если так, то Младший в лучшем положении. По крайней мере, он хочет так думать.
- Может, они здесь и не появятся,  - роняет он, оглядываясь вслед за братом.
Здесь же ничего больше нет, почти срывается с языка, но Рабастан удерживается от этой опасной фразы. Очень опасной - потому что, как ему кажется, его брат не готов признать, что от дома, которому он по праву и крови владелец, остались лишь несколько обгоревших стен вокруг провалившегося потолка.
Остатки былой роскоши и, стоит признать, жалкие остатки.
Рудольфус с застывшим вниманием смотрит на Рабастана, ожидая продолжения, и тот идет на уступки:
- Я имею в виду, нелепо ожидать, что мы будем прятаться здесь, не так ли? Жить в землянке или в склепе?
Он замолкает, снова оглядывается: наверняка, брату намного сложнее смириться с тем, что дом, в котором он провел тридцать лет жизни, уничтожен. Что уничтожено место, которое было домом для Лестрейнджей на протяжении нескольких последних столетий.
Не слишком ли велика цена за право кичиться чистотой крови, думает он рассеянно, но дальше этого риторического, в общем-то, вопроса, мысль не идет. Сожалеть о былом будет время позже, пока же им стоит поторопиться. Сделать то, ради чего они здесь, и уйти, пока возросшая магическая активность не привлекла внимание Аврората.
- Ты знаешь, что делать? - спрашивает он у Рудольфуса, рассматривая кольцо на ладони. Потемневший от времени серебряный обод кажется холодным и чужим, но это изменится, как только брат разбудит дремлющую здесь родовую магию.
Кровь, серебро, родовая земля - их объединенных сил хватит, чтобы защитить те останки, к которым вернулись братья.
Впрочем, это уже удача - они и не должны были вернуться. То. что Холл дождался их. пусть и в таком состоянии, уже чистое везение.
Рабастан надел кольцо на обрубок мизинца, сжал кулак - обод уменьшился, подстраиваясь под палец, но все равно ощущался чужеродно, лишним, сползал к краю, наглядно демонстрируя, насколько изменился тот, кому кольцо принадлежало.
- Начинаем, - Рабастан сжал покрепче волшебную палочку, очерчивая прямо поверх палой листвы, там. где погодные чары еще держались, круг - первооснову любого ритуала.
Тонкая линия едва заметно замерцала, обозначая границу, и оба брата вступили внутрь.

0

7

- Это наша земля, - повторил Рудольфус, надевая кольцо. - И мы ее не оставим.
Холл не оставил их после ареста, Рудольфус еще долго чувствовал отголоски фамильной магии в Азкабане, пока не перестал чувствовать что-либо окончательно. Живут они здесь или нет, но само место по-прежнему полно силы, нужно ее только разбудить.
- Знаю, - ответил он брату, хотя не знал. Ритуалистика была для него темным лесом: требовала слишком ювелирной работы, казалась слишком долгой, да мало ли что еще. Он никогда не восхищался возможностями, что давала магия, воспринимая их как само собой разумеющееся, никогда не интересовался чем-то, что не было напрямую связано с его выбранным путем.
Боевая магия, темная, непростительная - все прочее он оставлял брату и ему подобным, уверенный в собственной власти над магией Холла, а потому не задумывался о предстоящем ритуале, ожидая, что дом, или магия, сами подскажут, что нужно делать.
Рабастан, он знал, был слеплен из другого теста. Ему нужно было знать, понимать, как работают те или иные чары, что именно происходит в каждый момент времени, когда магия податливо выполняет его волю. Его знания, пусть и потускневшие за последние годы, наверняка пригодятся в том случае, если Рудольфус зайдет в тупик, но ставить Рабастана в известность  о том, что глава рода собирается работать по наитию, Рудольфус и не собирался.
И к лучшему. Рабастан, получивший положительный ответ, приступил к подготовительному этапу ритуала, уделяя по своему обыкновению в первую очередь внимание безопасности самих магов.
Рудольфус шагнул в очерченный круг, сжимая руку в кулак и чувствуя, как металл кольца теплеет, отзываясь на тепло его тела.
Внутри круга магия ощущалась иначе: более жадной, более сильной.
Наклонившись, Лестрейндж достал из сапога тяжелый нож - не чета тому, что носил с собой в семидесятых, но достойную замену. Отбросил в сторону завернутое в выцветшую старую ткань содержимое сундука, ждущее их под пустой могильной плитой.
Рукоять кинжала привычно легла в правую руку, лезвие тускло блеснуло в свете фонарей, развешанных на деревьях.
Рудольфус вонзил острие в ладонь чуть пониже основания пальцев и провел линию вдоль, наслаждаясь упругостью плоти, поддающейся ножу.
Магия редко когда дарила ему столь же острые впечатления.
Рана раскрылась, как жаркое лоно продажной шлюхи, красное и блестящее.
Кровь обагрил ладонь, закапала между пальцами, когда Рудольфус сжал кулак, переворачивая руку. Он не знал, есть ли ритуалы, основанные не на магии крови, д и не хотел знать, но в одном был точно уверен: если и есть нечто, что способно разбудить родовую магию этого места, то только кровь главы рода или наследника.
Крочь испарялась, едва достигнув палой листвы. Боли Лестрейндж не чувствовал, только тепло на коже, однако едва слышный шепот, который он ощущал с первой минуты здесь, не становился громче.
Опустившись на корточки, с трудом сгибая травмированную ногу, он приложил окровавленную ладонь к земле, не обращая внимания на листву, но земля по-прежнему оставалась дремлющей.
- Или сюда, - бросил он брату. - Поможешь.
Мелькнула и пропала мысль, что стоило взять с собой жену: трое их осталось, Лестрейнджей по праву и крови. И просьба наказать виновных в их падении должна исходить от них всех, чтобы быть услышанной.

0

8

Рабастан следил за братом, понимающе щурясь в сумерках. Магия крови, самая действенная и в то же время самая требовательная, была коротким и трудным путем, путем напролом. Неудивительно, что Рудольфус выбрал его.
Наверняка его придется потом отпаивать восстанавливающими зельями, наверняка полуразрушенные и оголодавшие чары над Холлом потребуют серьезной дани...
Чего Рабастан совсем не ожидал, так того, что пролитая кровь главы рода не подействует.
Магия осталась глуха к зову, как если бы само место отказывало Лестрейнджам в правах.
Нигде в прочитанном или слышанном ранее Рабастан не сталкивался с вариантом, при котором родовая магия может покинуть жилище мага, пока в роду оставался хоть один живой маг - но все же, кто знает, как сказались годы заключения.
И Метка, пришло ему на ум. Метка связывала Рудольфуса, а значит, и Холл, с Лордом, который долгие четырнадцать лет считался мертвым. Быть может, это и пожизненный срок разрушили связи между домом и ими, последними потомками?
Думать об этом варианте не хотелось: лишиться дома из-за разрушений и запустения было болезненным опытом, но лишиться чувства принадлежности роду... Звучало как приговор. Как если бы братья покинули Азкабан лишь тенями самих себя, призраками. Впрочем, иногда Младший так себя и чувствовал.
Он вступил в круг, чуть замешкавшись, но без рассуждений: здесь не подчиниться Рудольфусу было невозможно, недопустимо.
Опустившись на колено, он принял окровавленный кинжал, еще хранящий на рукояти тепло пальцев брата, резанул по правой ладони, подальше от меченой руки. Прижал ладонь к земле, чувствуя болезненную пульсацию - должно быть, слишком глубоко.
Но это все не проблема -  проблемы начнутся, когда магия рода откажет им.
Лестрейндж стиснул зубы, прижимая ладонь как можно плотнее, вдавливая в землю и мягкую влажную листву. Под рукой становилось горячее, но он продолжал прижимать, как будто это могло помочь.
Долгие минуты шли, пока братья продолжали поить землю, а затем, как будто провернулось огромное колесо под их ногами, земля содрогнулась, будто пытаясь вздохнуть.
И все же этого было мало. Магия, просыпающаяся, мягко ерошащая волосы на затылке, примеривалась к братьям, пытаясь узнать в двух незнакомцах тех, кто четырнадцать лет назад аппарировал прочь с крыльца, чтобы никогда не вернуться, но что-то было не так. От Лестрейнджей остались пустые оболочки, выпотрошенные пожизненным приговором, и родовая магия с трудом отзывалась на их объединенный зов, ускользая между пальцами, дразня и нашептывая что-то неразборчивое на грани слышимости.

+1

9

Она аппарировала в некотором отдалении от поместья и медленно шла вперед; так слепой пробирается по знакомой комнате, которая подверглась разгрому: наощупь, отмечая знакомое и внутренне содрогаясь тому, как извратило его время и все, что случилось по вине людей. Когда-то Беллатриса имела полное право назвать это место своим домом. Теперь она словно хотела удостовериться, что все еще сохраняет это право, что после всего эта искалеченная, выжженная земля помнит ее, искалеченную и выжженную изнутри. Хозяйку Лестрейндж-Холла.
Земля помнила. И если даже глаза Беллатрисы не узнавали окружающее - вывернутые из земли камни, словно изменившие пейзаж, суть этого места осталась неизменной.   
Волшебница видела, как братья вошли в склеп, но не последовала за ними. Если и была здесь граница ее владений, то выложена она была костьми поколений Лестрейнджей, жившими и умершими к вящей славе рода. Теперь они - последние. Вернее, последний - Баст, ветвь Рудольфуса на семейном древе будет торчать обрубком. У нее никогда не будет детей. Иногда что-то похожее - нет, не на сожаление, скорее - досаду, посещало Беллатрису. Если бы у нее были сыновья, о, как они могли бы послужить Лорду теперь!
Лестрейнджи покинули фамильную усыпальницу и занялись ритуалом, ради которого прибыли сюда, но что-то явно пошло не так. Стоя в тени гробницы, Беллатриса видела, как ее муж, а затем и деверь поят своей кровью истощенную землю - она чувствовала слабый отклик, что-то вроде облачка дыхания, туманящего стекло. Слишком слабый. Если бы... Но раз она чувствует, значит, принадлежность к роду может стать той последней трещиной, которая прорвет плотину, выросшую на пути у древней магии.
Женщина выступила из тени, стремительно - она всегда двигалась так, - сделала несколько шагов вперед, переступила границу круга. Магия приняла ее, это не могло нарушить ритуал, лишь способствовать ему. Кинжал, на котором смешалась кровь обоих братьев, почти уютно лег в ее руку; в следующий миг Беллатриса полоснула себя по ладони и, уперевшись ею во влажную, податливую землю, поднесла лезвие к губам, слизнув скатившуюся к рукояти соленую каплю, уже успевшую остыть на пронизывающем зимнем ветру. Ладонь меж тем жгло огнем - не боли, нет. Земля просыпалась.

+2

10

Рабастан шагнул вперед, опустился на колено рядом, требовательно протянул руку за кинжалом и рассек ладонь, повторяя за братом. Руны, вырезанные на рукояти кинжала, полыхнули ярко-синим и тут же погасли, отвечая на магический зов.
Рудольфус сгреб землю в ладонь, глубоко запустил скрюченные пальцы во влажную листву, чувствуя биение огромного пульса где-то глубоко, там, куда уводил коридор склепа, но этот пульс бился неровно, то замедляясь, то ускоряясь, никак не желая попадать в такт с биением сердца живого главы рода.
Рабастан упирался ладонью в землю совсем рядом, сосредоточенный, нахмурившийся. Магия требовала от них чего-то, чего они больше не могли жать, и Рудольфус оскалился, чувствуя, как давит на виски ощущение безответности их зова.
На лбу, под нависшими волосами, выступил пот, Лестрейндж задышал хрипло и шумно.
Он прикрыл глаза, зарычал глухо, все еще чувствуя ускользающее ощущение принадлежности к этому месту - и открыл глаза, почувствовав движение рядом.
Беллатриса, стремительно пересекшая границу ритуального круга, казалась видением, вызванной надеждами обоих братьев химерой, но химера не смогла бы дотронуться до кинжала, подтверждая свою связь с теми, кто уже отдавал кровь земле.
Рудольфус наблюдал, как сталь, запачканная кровью, кровью троих оставшихся в живых Лестрейнджей, мелькнула у темных на фоне бледной кожи губ жены. Он не знал, чем было для Беллатрисы это действие, прихотью ли или собственным, известным только ей обетом, но смотрел не отрываясь, пока волшебница не отпустила кинжал.
Если бы она могла понести, приняв в себя его кровь, как принимала семя, он поил бы ее собственной кровью, отдал бы без остатка, но она не могла. А он не мог оставить ее, будто проклятый собственной одержимостью.
- Ты пришла, - глухо произнес он, ощущая, как медленно, но верно отзывается на их объединенный зов то, что принадлежало еще первому Лестрейнджу, назвавшему эти земли в Норфолке своими.
Магия уже ревела вокруг них, признавая вернувшихся хозяев, несмотря на их разногласия, собравшихся здесь, смешавших свою кровь на лезвии кинжала, и Рудольфус отвлекся от жены, для равновесия упираясь и второй ладонью в землю, чувствуя, как поднимаются волосы на затылке, как высыхает пот, стягивая коркой кожу.
Негромкое гудение превратилось в пронзительный рев, с каждой секундой приближающийся, но не угрожающий, а напротив, торжествующий. Четырнадцать лет родовая магия медленно истощалась, не находя подпитки, не находя применения, служа одной-единственной цели - защищать брошенное родовое гнездо, но сейчас она пробудилась и устремилась к вернувшимся хозяевам из глубины земли.
Обжигающий жар проник в Рудольфуса через прижатые к земле ладони, распространился по телу, выкручивая мышцы, растягивая связки, вскипая в крови. Лестрейндж вскинул голову к серому мрачному небу, немигающе глядя вверх, прямо над собой, пока разорванная, изуродованная связь восстанавливалась.
Он не знал, сколько времени потребовалось, но когда, наконец, смог опустить голову и задышать, то чувствовал себя вымотанный, выпитым до капли.
Неуклюже попытавшись приподняться, он едва не рухнул на оставленные на земле отпечатки ладоней, но удержался, сохранил равновесие и принялся подниматься на ноги, осторожно прислушиваясь к себе.
Натолкнувшись на ровное биение пульса, вновь повторяющее его собственное сердцебиение, оскалился довольно, оглядел брата и жену, шагнул к Беллатрисе.
- Ты пришла, - повторил Лестрейндж, касаясь покрытой кровью и грязью ладонью подбородка жены в слабом подобии не ласки, но одобрения.
- Защита восстановлена, - бросил он брату. - Те, кто явятся сюда как наши враги, пожалеют об этом.

+3

11

Появление Беллатрисы для Рабастана явилось неожиданностью. Он угрюмо наблюдал, как она беспрепятственно прошла сквозь очерченный круг, признавший ее не по крови, но по праву частью необходимого ритуала, передал кинжал, гадая, что она собирается сделать...
И уже в следующий момент отвел взгляд, пораженный откровенной дикостью, болезненной откровенностью ее поступка.
Он знал, что они, все трое, повязаны узами куда более сильными, чем годы проживания под одной крышей. Их объединяла Метка, запечатленная у каждого на предплечье, объединяли смерти, которым они были виновниками и свидетелями, объединяли годы, проведенные без надежды в тюрьме. И Беллатриса давно стала частью рода в смысле куда более важном, чем подразумевал ее брак с Рудольфусом, и все равно он чувствовал ее чуждость, инаковость, как чувствовал бы, наверное, присутствие затаившегося зверя, чьи мотивы неясны, а поступки могут шокировать.
Этому ощущению было без малого двадцать лет, и он, к несчастью, слишком хорошо понимал ее природу - что только раздражало сильнее и заставляло держаться либо холодно и жестоко, либо скатываться в откровенную грубость.
Поддержание этого странного равновесия было утомительным и хлопотным делом, но Рабастан откровенно опасался отказываться от него в пользу того, что скрывалось за пеленой неизвестного риска. И что настойчиво требовало дани, стоило Беллатрисе оказаться поблизости.
Раздражение, проснувшееся в нем, отвлекло от сосредоточения на ритуале, и тем самым только подтвердило, насколько он по-прежнему беззащитен перед теми, кого звал семьей.
Низко опустив голову, ежась от пронизывающего декабрьского ветра, даже сквозь погодные чары над Холлом выстуживающего тепло, Рабастан постарался раствориться в проводимом Рудольфусом ритуале.
У него были оправданные сомнения насчет того, что брат знает, что делает, но то, что они творили магию на родовой земле, должно было уберечь от кары, если что-то пойдет не так.
Посильнее уперевшись ноющей ладонью в землю, больше не кажущуюся такой уж холодной, Рабастан закрыл глаза, ясно чувствуя присутствие поблизости брата и свояченицы.
Видимо, участие Беллатрисы решило дело: ее принятие в род не было пустой формальностью, и отчасти Рабастан понял, что имел в виду Рудольфус, отказываясь задуматься о том, чтобы продолжить род с другой женщиной. Сломанный и срощенный Вэнс нос отвратил Рабастана от дальнейших попыток указать брату на несостоятельность его брака, но сейчас он понял, что ошибался, думая, будто Беллатриса может быть с легкостью вычеркнута из их жизни.
Родовая магия, уснувшая, ушедшая глубоко в землю, отозвалась тихой дрожью, загустевшим воздухом, будто залепляющим носоглотку.
Рабастан сглотнул, по-прежнему не открывая глаз, позволил родовой магии влиться в него, выжигая и выжирая сомнения в дееспособности брата, злости на него и Беллатрису, желание не иметь с проклятым родом ничего общего...
Не отрывая правой руки от земли, жадно питавшейся кровью и магией в ней, он левой обхватил пальцы Беллатрисы, подчиняясь пришедшему из ниоткуда требованию, и это было похоже на удар молнии, избавившей его от боли в рассеченной ладони.
Гул в ушах взорвался громовым раскатом, спустился по позвоночнику и исчез.
Рабастан открыл глаза, расцепляя хватку на пальцах Беллатрисы.
Короткого взгляда на Рудольфуса хватило, чтобы понять - тот отдал куда больше брата. Оказавшись рядом, стоило Рудольфусу попытаться подняться, Рабастан остановился, выжидая, но тот смог все же удержаться на ногах.
- Что это значит? - спросил он, оглядывая гаснущий купол насколько хватало глаз - свидетельство восстановления родовой связи - и все же подставляя брату плечо. Этот выплеск наверняка будет зафиксирован в Министерстве, а уж выяснить, где именно был эпицентр, большой сложности не составит, а потому стоило поторопиться.
- Нам пора убираться. В любом случае, пора убираться, - но он знал, чувствовал, что то, за чем они явились, вышло: родовая магия поглаживала затылок мягкой кошачьей лапой, пела вокруг на нижнем пределе слышимости, ластилась к ладоням, как соскучившийся по хозяину питомец.
Впервые за несколько лет Рабастан Лестрейндж ощутил, кто он. Полностью и неотвратимо.

+2

12

Это было странное ощущение - биение чужого пульса внутри; припавшая к земле Беллатриса невольно содрогнулась, почти в отвращении - она не была частью этой земли, не была частью этой магии, но та проникала в нее, женщину главы рода, владея ею так же, как владел он. Но даже если бы Беллатриса хотела, сейчас она не смогла бы прервать ритуал, прикованная к земле корнями собственной крови. Магия пронизала ее, отозвавшись жаром, странным, тянущим ощущением под ребрами, пустотой в животе, и женщина согнулась, роняя кинжал, прерывисто выдохнув - перед глазами поплыли кровавые круги. 
Секунду спустя ладонь сжала горячая рука: Рабастан, взглянувший на свояченицу, когда она переступила круг, с неприязнью, - взгляд, к которому она привыкла за годы и который почти не замечала, - переплел пальцы женщины со своими. Странно, но это прикосновение словно умерило болезненный диссонанс, который ощущала Беллатриса, ее сердце забилось ровнее, подстраиваясь под эту пульсацию внутри, отголосок чужих сердец. 
Внезапно волна схлынула, оставив за собой нечто, чему волшебница не могла подобрать определение. Застыв, она смотрела перед собой, даже не заметив, что Рабастан отпустил ее руку, и лишь прикосновение мужа нарушило оцепенение, в которое погрузилась Беллатриса.
Волшебница поднялась с земли, пошатнувшись от резкого движения, откинула волосы, упавшие на лицо, не замечая, что пачкает их кровью. Слишком часто чужая кровь покрывала ее чуть ли не с головы до ног, чтобы Беллатриса обращала внимание на такие мелочи. Она не отводила взгляда от мужа. Волшебница знала, чувствовала - ритуал завершился успешно, но было кое-что, чего она не понимала, и пока не знала, как спросить об этом Рудольфуса.

+2

13

- Заткнись, - бросил он Рабастану, вновь принявшемуся причитать, что им пора уходить. Брат был прав, но даже если и так, Рудольфус не мог сейчас аппарировать прочь. Не сейчас, когда магия рода плескалась вокруг, теплыми волнами успокаивающе шепча что-то неразборчивое.
Всем своим существом он хотел быть здесь. Он должен быть здесь - и должен остаться здесь, кто бы не пришел. Он должен стоять здесь, когда повалят авроры - и должен убить каждого, посмевшего ступить на его земли без позволения.
Рудольфус чувствовал это так же ясно, как чувствовал гладкость кожи Беллатрисы под своими пальцами, но было и еще кое-что, о чем нельзя было забывать. Он не мог остаться, потому что его Лорд ждал его в другом месте. Он принес клятву, он был верен - и его верность была вознаграждена этим августом.
Впереди еще была война, была победа, а вот когда они закончат с каждым, кто осмелился поднять голос против чистокровных магов, он вернется на это самое место и вернет себе свои земли.
Для Рудольфуса, редко строившего далеко идущие планы и еще реже дававшего волю фантазии, это было очевидно - иного пути просто не было, не существовало, и он опустил руку, наблюдая за тем, как Беллатриса поднимается на ноги.
С каждой минутой, проходящей после ритуала, он чувствовал, как уходят болезненные последствия. Как уходит головная боль, поселившаяся при неуклюжей попытке встать, как уходит ломота из позвоночника, постоянно искривленного из-за недавно только залеченного как следует перелома ноги.
Он впервые за несколько лет чувствовал себя сильным - таким же сильным, как был, когда они аппарировали отсюда все втроем четырнадцать лет назад, чтобы под покровом первого снега прийти к дому тех авроров, как же их звали...
Родовая магия нашептывала ему, что еще не поздно, но вот что именно для него было не поздно, Рудольфус не слышал.
Выдерживая странно-внимательный взгляд жены, он поднял оброненный ею кинжал и сунул в ножны под расстегнутой мантией. Беллатриса так и не пошевелилась с тех пор, как поднялась, и это беспокоило его, накладываясь на отголоски благодарности за то, что она все же оказалась рядом, как будто могло было быть иначе.
- Погуляй, - он даже не повернулся к брату, продолжая смотреть на жену. - Погуляй, я сказал!
Спорить было бессмысленно и Рудольфус знал: Младший не будет спорить. Только не здесь, не сейчас, когда магия рода вновь признала их троих, признала его, Рудольфуса, хозяином.
- Ты пришла, - тупо повторил он снова, дождавшись, когда шаги Рабастана послышатся в стороне. - Ты признана родом и так будет всегда, до самой твоей смерти. Ритуал подтвердил это. Но это значит, что ты должна кое-что этой магии. Ты понимаешь?
Это даже не от него зависело, как оказалось: он хотел ее любой, бесплодной, выпитой Азкабаном, покрытой с головы до ног чужой кровью - последней даже сильнее всего. У магии были другие требования, даже сейчас. Особенно сейчас.

+1

14

Рудольфус отреагировал ожидаемо, да и Беллатриса привычно молчала - как будто они оба вовсе не торопились оказаться в безопасности защищенного коттеджа, подальше от магии, неминуемо выводящей на ее обладателей.
- С момента побега Холл наверняка отслеживается,  - у него еще были надежды пояснить очевидное. - Не знаю, насколько тщательно, но это лишь означает, что нам в любом случае следует поторопиться. Всплеск фамильной магии можно определить, не так уж трудно догадаться о возможной причине - поняв, что здесь не просто реакция на случайно забредшего бродягу или вора, Аврорат отреагирует соответственно.
Рабастан не упоминает о Скримджере, потому что это в первую очередь не выгодно именно ему, но все же очевидно. На их стороне больше нет фактора внезапности: авроры знают, с кем имеют дело. Так почему бы не выяснить отношения - если там вообще есть, что выяснять - в другом месте?
Но супругам нет, кажется, дела ни до него, ни до его доводов. Рабастан отпускает звучное проклятие на французском - еще один обломок его прежней, до-азкабанской, личности, а в ответ получает приказ прогуляться. Как будто ему десять лет.
- Десять минут, - с неохотой говорит он куда-то в пространство между братом и Беллатрисой, ни к кому особенно не обращаясь. - Десять минут и я аппарирую отсюда, один или с вами.
Он разворачивается и шагает к склепу, лишь бы не мерить шагами берег озера в течение этих десяти минут.
Он, конечно, соврал: он не аппарирует отсюда один, но Рудольфус-то не может этого знать.
Обернувшись перед порогом, Младший гадает, что такого важного требуется обсудить тем двоим, кто определяют для него семью. Впрочем, догадки никуда его не приведут - они с братом и Беллатрисой ходят разными тропами.
Зато в склепе действительно интересно - и он присмотрел пару аккуратных фаланговых костей в одной из сухих ниш, мимо которых проходил чуть ранее. Тот памятный разговор с Нарциссой заставил его полистать кое-что из украденных книг о шаманизме: если он все правильно понял, миссис Малфой должен порадовать гостинец из могильника.

+2

15

Их взгляды скрестились. Беллатриса никогда не гадала, о чем думает ее муж: в быту это было неинтересно, в бою, волшебница была уверена - о том же, о чем и она, поскольку, сражаясь, они всегда словно становились одним целым. Рабастан был иным, он и ощущался по-другому - теперь, после ритуала, это воспринималось особенно остро - а может, виновато было его обычное осторожничание, может, и уместное сейчас, но несвоевременное. Но он послушался Рудольфуса - всегда слушался - и вскоре его шаги затихли в отдалении.
Беллатриса дождалась, пока муж вновь подаст голос, прислушиваясь к ощущениям - буря, перевернувшая все внутри, утихла, оставив странное ощущение опустошенности.
- Понимаю, - медленно произнесла Беллатриса, чуть опустив голову и коротко взглянув на мужа из-под тяжелых век, прежде чем перевести взгляд на землю, туда, где почти неразличимо чернела пролитая Лестрейнджами кровь. Если взглянуть на воздействие, которое оказал на нее ритуал, с такой точки зрения, было совершенно очевидно, чего хочет родовая магия - и чего она не может получить, несмотря на все... попытки.
Женщина непроизвольным движением разгладила мантию под ребрами. Нет, было еще что-то, нечто, заставившее магию откликнуться, принять чуждую ей кровь. Беллатриса вновь подняла голову, пристально вглядываясь в лицо мужа. Азкабан выжег ее изнутри, многое из прежней жизни всплывало в памяти совершенно неожиданно, как будто воспоминания, иссушенные тюрьмой, по мере того, как женщина оживала, оживали сами и пускали ростки в голове, взрыхляя корнями все новые и новые слои памяти, так что сейчас Беллатриса была почти уверена, что помнит все, что происходило до рокового нападения. Почти.
- Но... - женщина осеклась и нахмурилась.
Хотя ее взгляд по-прежнему был обращен на Рудольфуса, глаза смотрели сквозь него, словно Беллатриса силилась вспомнить что-то или хотя бы привести в порядок то, что знает. Младший, не отошли его Рудольфус, наверняка бы сказал: это так не работает. Недостаточно назвать женщину своей женой для того, чтобы магия рода не просто приняла ее - если угодно, под свою защиту и покровительство, - но и откликнулась на зов. Кровь есть кровь, а в жилах Беллатрисы текла кровь Блэков, и она никак не могла смешаться с кровью Лестренджей. Разве только, если бы она понесла от Рудольфуса, но женщина была вполне уверена, что это невозможно. Почему? Она не знала. Не помнила?
- ...что? - глухо обронила она после секундного колебания, в течение которого в голове успели промелькнуть все эти мысли.

0

16

Он тяжело смотрел на жену. Под его взглядом многим становилось не по себе, но не ей: Беллатриса принадлежала к его породе, она могла смотреть ему в лицо, могла стоять тут, между ним и Рабастаном, по праву. По праву и крови.
Последив за ее жестом, Рудольфус шагнул еще ближе, нависая на волшебницей, которая на сей раз смотрела сквозь него.
Изломанные брови хмурились, бледная кожа отсвечивала пергаментной желтизной не то из-за зелий Вэнс, не то из-за нескольких лет без солнца. И все же даже сейчас Беллатриса излучала силу, которую он разглядел еще в невысокой хрупкой девочке с круглыми щеками и перевитыми лентами кудрявыми волосами. Ту силу, которая, как он думал, подарит ему таких же сильных сыновей.
Его ошибки стоили им всем троим многого, но мало о которой он жалел по-настоящему, слишком гордый и слишком своевольный, чтобы винить себя. чтобы признавать поражение. И все же сука-судьба переиграла его.
- Ты была беременна. Однажды ты была беременна моим сыном. Магия знает тебя как мать наследника. Ты носила Лестрейнджа, и магия знает это, и ждет тебя, подчиняется тебе, - он не видел смысла скрывать то, что дочь Блэков и Розье рано или поздно отыскала бы сама. Родовая магия, несмотря на фамильные отличия, функционировала по одним и тем же законам: даже принятая в род, женщина не становилась его частью полностью, пока не делила свою кровь с плодом - с наследником. До сих пор Рудольфус не осознавал, что даже нерожденный сын привязал Беллатрису к этой земле не меньше, чем был привязан он сам, и теперь это оказалось сюрпризом для них обоих.
Он не хоте бы говорить, почему у них нет сына - почему у них больше никогда не будет детей. Эта тема запретна, похоронена там, в семьдесят девятом, но никакие блоки беспамятства не выдержат напора родовой магии, желающей взять свое, и это лишь вопрос времени, как скоро Беллатриса вспомнит. Процесс был запущен, когда она прижала разверзстую рану к жадной земле, пришла пора собирать камни.
Рудольфус тяжело смотрел на жену.
Время - беззубая змея, пожирающая свой хвост и растерявшая яд. Время - то единственное, чему он не мог бы бросить вызов.

+1

17

Странно, но то, что говорил Рудольфус, не потрясло ее - возможно, потому, что еще несколько минут назад, когда Беллатриса стояла на коленях между братьями, земля шептала ей ответ, а может, и раньше, когда родовая магия призвала ведьму, побудила присоединиться к ритуалу. Но было нечто странное не в том, что, а в том, как именно ее муж говорит об этом.
Доазкабанские годы сливались в мглистую серую пелену, в которой память выхватывала какие-то образы, отрывки. Но голос Рудольфуса, который она знала, как знала шум собственной крови в ушах, звучал с такой интонацией, что сомневаться не приходилось: он встал между ней и этим воспоминанием. Почему? - хотелось спросить ей. Что произошло такого, что мне следовало забыть - напряженное сосредоточение вызывало тупую, ноющую боль в висках, верный признак вмешательства в память, которое обнаружил сейчас пронизавший ее поток магии, обнаружил, но не уничтожил.
Как странно... Беллатриса прикрыла глаза и пробежала пальцами по виску. Такое ощущение, что родовая магия пыталась пробиться, но схлынула, лишь немного размыв барьер - не потому ли, что он был чужеродным, не относящимся к магии Лестрейнджей?
- Кто это?.. - она задала вопрос вслух тут же, как только он возник у нее в голове. - Кто это сделал со мной?
Беллатриса отняла руку от лица и подняла голову, встретившись глазами с Рудольфусом. В этот вопрос она вложила все, имея в виду и потерю ребенка, и стертые воспоминания об этом, и, возможно, бездетность - как следствие чего-то, что от нее хотели скрыть, и о чем знал ее муж.
Сколько могло бы ему сейчас быть?.. Ровесник Драко?.. Как бы жил он, зная, что его мать и отец - в Азкабане?.. Возможно, стал парией, отвергаемый всеми... или еще того хуже - попал в руки тех, кто воспитал бы его, стерев всякое представление о происхождении. Нет, нет, хорошо, что тот, о ком она сейчас думает, но не может представить - мертв, и она никогда не видела его лица, не чувствовала тяжесть детского тельца в руках. Магия шепчет...
Беллатриса все отдала бы сейчас, чтобы это стало возможным.

+2

18

Он напряженно ждал ее реакции, готовый как к заклятью наотмашь, так и к потоку брани. Он не знал, что именно подсказала жене магия, а потом обошелся настолько размытыми формулировками, насколько смог придумать, про себя проклиная Рабастана, который сейчас оказался бы кстати. Младший умел отвлекать, умел заговаривать зубы, умел врать так, что это не бросалось в глаза, но Рабастан ушел, ушел по его же просьбе, и Рудольфус понимал, даже в этом своем состоянии, чувствуя, как зелья для концентрации, для ясности мысли, которые варила для него пленная целительница, постепенно перестают действовать и в голове вновь воцаряется привычная звенящая жажда, требующая удовлетворения.
Вопрос Беллатрисы не неожиданен, но закономерен.
Рудольфус хрипло выдыхает, скрипит зубами, будто пес, почуявший добычу.
- Не важно, - непреклонно отвечает он, глядя прямо в глаза жены. - Ребенок так и не родился. Все вышло не так, как должно было быть.
Лорд исполнил его просьбу. Просьбу, о которой Лестрейндж, гордый до безумия, молил, готовый унижаться столько, сколько потребуется, лишь бы Беллатриса осталась с ним, осталась его, но взамен Лорд даровал и наказание: ту ночь сам Рудольфус не забудет никогда.
Ту и следующие, когда Беллатриса с каждым вздохом уходила все дальше и дальше, когда он боялся прикоснуться к ней, боялся ее взгляда с бледного, замученного лица.
Он позволил бы не только гордость свою втоптать в грязь, но и жизнь, но Лорду не нужна была его смерть. Лорд сделал то, о чем просил Рудольфус, к которому присоединился Рейналф, но рассказ об Обливиэйте наверняка потребует рассказа и о всем прочем.
Лестрейндж покачал головой, вкладывая в этот жест окончательное отрицание, сжал кулак вокруг застежки мантии.
- Ты так и не стала матерью.
Кровавое пятно на ее постели, терпкий запах свежей крови, перепуганный Рабастан... События пятнадцатилетней давности воскресли перед его глазами.
До сих его боггарт - Беллатриса на полу, на мраморных плитах, которыми был выложен холл в поместье, и кровавое пятно, расширяющееся на ее домашнем платье. Он даже не понял тогда, что случилось, оглянулся пьяно, опуская руку. А когда понял, допил то, что оставалось в бутылке. И не трезвел неделю.
Как рассказать ей это, когда нет ни слов, ни сил. И Рудольфус молчал, застыв в шаге от жены.

+2

19

Упрямое повторение того, что Беллатриса поняла и так - слишком быстро, чтобы пронизавшая разрядом мысль, как до этого - магия, могла спровоцировать реакцию - было странно, неправильно. То, что Рудольфус твердил и повторял на разные лады, не позволяло ей двигаться дальше, и поток мыслей нарастал, грозя прорвать плотину отстраненного спокойствия, в которое ведьму погружали целебные зелья.
Но она попробует еще раз.
Задаст вопрос, который прежде не раз посещал ее, но так и остался невысказанным за все годы их брака.
- Почему у нас не может быть детей, Рудольфус? Почему я не могу понести снова? - незаметно для самой ведьмы голос ее повышался, так что сейчас она почти кричала: - Кто сделал это со мной?!
Беллатриса подалась вперед, стоя теперь почти вплотную к мужу, в ее движении было что-то угрожающее, как и в изломе вопросительно вздернутых бровей, но главное - в глазах, темных, почти черных, которые, когда женщина подняла голову, чтобы заглянуть в лицо мужа, отразили свет лихорадочным блеском.
Что Рудольфус пытается скрыть, о чем умолчать? О том ли, что не смог защитить свою беременную жену - в том, что не болезнь была причиной смерти ребенка, Беллатриса не сомневалась, она всю жизнь была здорова, как гиппогриф, и даже после Азкабана, когда казалось, что для нее все кончено, выкарабкалась. А может, это он?..
Глаза Беллатрисы расширились, но в них все еще было скорее недоверие, чем гнев. Рудольфус частенько распускал руки, могло ли случиться, что он ударил ее или сделал что-то еще?.. Лучше бы ему сейчас рассказать о том, что случилось, потому что Беллатриса чувствовала себя не просто обманутой - преданной.

+2

20

Шестнадцать лет держались чары забвения, наложенные Ткмный Лордом. За шестнадцать лет Рудольфус уверился, что это будет длиться вечность. За шестнадцать лет он привык игнорировать то, что предшествовало тому Обливиэйту, да  заботы, его волновавшие, не давали заниматься ни самобичеванием, ни размышлением на эту тему.
И вот все ухнуло в один миг.
Привыкший диктовать свою волю как закон, привыкший осознавать себя главой одного из древнейших и влиятельнейших родов, что бы там не происходило фоном, он не привык и не умел врать, тем более врать, спасая свою шкуру. Не сумел бы и сейчас: Беллатриса всегда была умнее его, это он признавал с легкостью, не видя в уме большой значимости, а потому утаить от нее тот факт, что он что-то скрывал или увиливал, не представлялось возможным.
Да и не видел Рудольфус в этом большого смысла. Он не был бы собой, если бы боялся встретить бурю лицом к лицу.
Постепенно повышающийся до крика голос Беллатрисы разнесся над полумертвым поместьем, отразился от склепа неподалеку. Ответ Рудольфуса, негромкий и хриплый, прозвучал контрастом:
- Ты упала с лестницы в холле. Потеряла ребенка и, по словам колдомедиков, была в очень тяжелом состоянии. Ты умирала, Белла. Умирала, потому что не хотела жить, как-то так говорили они. И Лорд наложил на тебя Обливиэйт. Хороший, качественный. Который вернул тебя мне.
Через несколько лет они бы попробовали снова, думал тогда Рудольфус. Через пару лет, после подновления Обливиэйта. И тогда он был бы хорошим мужем, хорошим отцом. Он бы все сделал правильно в свой второй шанс.
Но через пару лет с ними обоими случился Азкабан и все было кончено.
Не имел значения больше ни Обливиэйт, ничто. Но теперь, спустя шестнадцать лет, разорванная ткань реальности затягивалась, возвращая Беллатрисе ее память, а ему - его вину.
- Я столкнул тебя с лестницы. - Ему нелегко далось это признание, но рано или поздно она бы вспомнила это сама. - Клянусь тебе, я сожалею.

+1

21

Она стояла близко - вплотную к мужу - так что достаточно было поднять руку, чтобы сжать пальцы поверх кисти, лежащей на пряжке, скреплявшей мантию, словно она какое-то время назад стала Лестрейнджу тесной.
- Знаешь, где сейчас твое сожаление? - почти прошипела она, бессознательно сжимая пальцы с такой силой, которую сложно было заподозрить в хрупкой, восковой статуе, которую вылепил из нее Азкабан. - Вот, - не отпуская руку, Беллатриса чуть отшатнулась, поведя ладонью, охватив этим жестом руины. - Вот. И все твои сожаления.
Отпустив руку, почти оттолкнув при этом мужчину, Беллатриса отступила на шаг, другой, отвернулась - под бледной кожей шеи натянулись жилы, словно волшебница с трудом, чисто физическим усилием сдерживала себя. 
Какая горькая ирония. За все побои, насилие, за ночи, проведенные в холодном ложе с мучительным знанием того, где именно и с кем сейчас супруг, за пьяные оскорбления и трезвую злобу, которую он имел привычку вымещать на ней - Рудольфус наказал себя сам.
Плотина, сдерживающая поток воспоминаний, с каждым новым откровением давала трещину, но Беллатриса внезапно осознала, что она не хочет, не может, не должна этого вспоминать.
Ты умирала.
Она помнит кровавый, видимо, приглушенный наброшенным платком свет лампы, негромкие голоса - словно этих проклятых медичек дрессируют говорить шепотом. Простыни, влажные от пота. А еще мысль, которая билась в голове с каждым ударом сердца после того, как она услышала этот противный, негромкий голосок, выносящий ей приговор: его нет, ребенка больше нет, и больше не будет, я больше ему не нужна.
В сбитой, перевернутой постели умирала не Беллатриса - умирала ее вера в то, что Рудольфус теперь посмотрит на нее. Он избил ее, когда она была беременна его ребенком. Теперь он просто вышвырнет ее прочь, как сломанный артефакт... А потом Беллатриса впала в тяжелое забытье - через сколько часов? Дней? Одно она знала точно: Рудольфус не показывался. Если бы он пришел к ней тогда... но он не пришел. Возможно, "сожалел"? В любом случае, она так боялась потерять его, что... он никогда не должен узнать об этом.
Нужно было перестать думать об этом. Сконцентрироваться на чем-нибудь другом.
Беллатриса, побледневшая, как привидение, медленно повернула голову.
- Мне сказали, что я бесплодна, - проронила она единственное, чем могла позволить себе поделиться из прорвавшихся сквозь блок воспоминаний. - Но магия здесь... - голос Беллатрисы звучал хрипло после крика, но достаточно спокойно. Она покачала головой. - Не знаю.
Сложно было сформулировать, и совсем невозможно - передать то, что она почувствовала, когда их кровь, смешавшись, пролилась в землю поместья. Но Беллатриса привыкла верить своим ощущениям, какими бы странными и необъяснимыми они ни были.

Отредактировано Bellatrix Lestrange (26 июля, 2016г. 21:42)

+1

22

Ее слова отдаются в нем яростью, сдерживающейся лишь зельями, что варит Вэнс, но эта ярость направлена не на женщину, что осмеливается так говорить с ним. И проходит так же быстро, как вспыхивает.
В словах Беллатрисы есть мучительная правда: разрушенный Холл  - тоже его вина, но как может она бросать ему в лицо эти обвинения, когда и сама клялась в верности волшебнику, что вернулся за ними в Азкабан.
Исподлобья Рудольфус мрачно оглядел жену налитыми кровью глазами, не обращая внимания на запачканную ее кровью руку.
Отвернувшись, она застыла воплощением только что брошенных обвинений. Шаг, сделанный ею назад, показался Рудольфусу шириной с площадь, и он шумно выдохнул, выжидая. И дождался. Из ее слов ухватил только первую часть, не понимая, что еще она желает ему сказать. Понял только, что магия рода ее отвергает из-за бесплодности, не поняв, что иначе и от участия Беллатрисы в ритуале не было бы толка.
Обвинения, ее обвинения, прозвучавшие неожиданно тихо, но веско, верны: он заколотил последний гвоздь в гроб того, что ставил превыше всего, в гроб рода, обреченный ныне на забвение, но он бы сделал это снова. И снова. И снова.
Нет жертвы, которую не принес бы Рудольфус Лестрейндж, попроси об этом Беллатриса - разве что, собственную гордость. Но об этом она и не просила.
- Мне наплевать, - он упрямо шагает к ней снова, достаточно с него этих лет, что он провел, не в состоянии до нее дотянуться. Рудольфус мыслит на физическом уровне, и то, что жена отталкивает его, значит для него больше, чем ее слова.
Он не позволит ей отталкивать себя. Не позволит отворачиваться.
Обхватывая Беллатрису за голову, путаясь пальцами в густых волосах, возвращающих себе блеск, пачкая ей щеку в своей крови и чувствуя, как холодна ее кожа, бледная, будто потерявшая все цвета, в контраст к темным губам, Рудольфус смотрит в глаза жене.
- Мне наплевать на то, сможешь ты понести или нет. - Он мог бы оторвать ей голову, если бы захотел. Или раздавить, просто сдвигая ладони - такой она кажется маленькой, хрупкой. И вместе с тем сосредоточившей в себе все, что имеет для него значение. Как это происходит, он не может взять в толк с самого первого дня, с первой встречи - в их браке нет места словам любви, но любовь никогда и не сравнится с тем, что Лестрейндж ощущает как часть себя, такую же неотъемлемую, как рука или нога. - Плевать мне на магию. Род продолжит Баст, а если нет - так тому и быть.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (26 июля, 2016г. 22:15)

+1

23

- Нет.
Беллатриса, застывшая, словно мраморная статуя, такая же холодная, твердая, неподвижная, шевельнулась, ее пальцы пробежали вдоль ворота мантии мужа, по остаткам вышивки, застыли на груди - на этот раз не отталкивая. Беллатриса чувствовала жар, исходящий от него, жар ладоней, горящий взгляд на своем лице, они оба были - пламя; что же - дать ему просто так погаснуть?
- Нет, - повторила она, снова и снова, почти машинально, разглаживая складки мантии, но взгляд ее не отрывался от глаз Рудольфуса. - Магия ждала меня, признала. Еще не все. Это еще не все...
Теперь, когда они снова стояли так близко, голос сам собой опускался до шепота, прерывающегося, лихорадочного - слова Рудольфуса, словно родовая магия, пронзили ее, перевернули что-то внутри. Он никогда не отвергнет. Ее человек, ее мужчина, ее муж - вопреки всему. 
- Мы можем попытаться... - после этих его слов, стоящих дороже, чем непреложный обет, более искренних, чем любые признания, которых не было и не могло быть между ними, Беллатриса, которая всегда избегала того, чего Рудольфус хотел от нее в первую очередь - физической близости - готова была в этом переступить через себя сейчас, потому что единственное, что было важно, что имело смысл кроме них двоих - сохранение их дома, крови Лестрейнджей. И это было то, что она обязана была дать ему. Сына.
- ...я этого хочу, - сбивчиво заключила женщина, словно торопясь высказать, выразить все, что чувствовала сейчас, в это мгновение и на этом месте, пронизанном магией их рода.

+1

24

Нет?
Он не понимает, о чем она. Понимает только, что она снова отказывает ему, хоть и не отталкивает. Но слова его не останавливают, никогда не останавливали, и он вглядывается в ее горящие глаза, чувствуя, как осыпается реальность за спиной.
Будь Младший даже в шаге от них, находись они хоть в том зале, где проводилось это жалкое подобие суда - он бы все равно хотел ее не меньше, чем сейчас, стоя на родовой земле, только что напоенной их кровью, откликнувшейся на их зов.
Он сдвигает брови, вслушивается в ее замирающий шепот, который отзывается набатом, гудит в ушах.
Ее руки по-прежнему на его груди, он чувствует эти прикосновения, зарываясь пальцами в пряди ее волос, не заботясь, что может причинить боль - никогда не заботясь.
С трудом Рудольфус ковыляет между словами, тема разговора для него запретна, он несколько лет запрещал себе думать о том, чему оказался виновником, винил во всем Беллатрису, кого угодно, а потому ему тяжело дается ухватить логику жену, только что откровенно предложившей ему... не себя, разумеется. Не себя.
Но сына.
Лестрейнджа.
Искупление, хотя Рудольфус не мыслит в таких категориях.
Он целует ее жадно, сминая губы, жесткий корсаж. Неудобно наклонившись, посреди уничтоженного практически парка Лестрейндж не может иначе выразить свою благодарность, и хотя он не просил прощения, да и Беллатриса не приняла бы этой просьбы, он знает, что и она не отвергает его.
Ее постель, предложенная добровольно, не является смыслом его жизни - конечно, не является, а допусти он эту мысль, она была бы мертва - но сегодня это предложение, эти сбивчивые слова на грани слышимости, значат для него куда больше, чем возможность заставить ее лечь с ним. Брак в его представлении, в ее представлении - это далеко не тихие радости совместного досуга, если уж на то пошло, их совместный досуг умащен чужой кровью, а не ласками и объятиями, но добровольность, эта внезапная откровенность и готовность пойти с ним дальше, оказывают на Рудольфуса эффект разорвавшейся над ухом Бомбарды.
Он сгребает жену в охапку, сейчас даже если она пожалеет о своей недавней слабости, осторожном согласии, отступить он ей уже не даст - как не дал бы отступить и в семьдесят пятом, называя ее своей женой.
- Баст! - его голос разносится далеко над темным озером, отражается от склепа, достигает вершин деревьев. - Мы уходим!
Слова Беллатрисы  - не заклинание, они не могут прямо сейчас дать ему сына, а роду наследника, но это сейчас не так уж и важно.

+1


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Завершенные эпизоды (1991 - 1995) » То, что объединяет (5 декабря 1995)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC