Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ



Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



За закрытыми дверями

Сообщений 31 страница 57 из 57

1

Лето 1997-ого. Победа Темного Лорда близка как никогда - а в семействе Лестрейнджей все как обычно.

Лестры и рыжая женщина, иначе какой смысл.

...Лето девяносто седьмого пылает в крови Рудольфуса как небольшое личное солнце.
Это их точка невозврата, их шанс наконец-то выиграть главный приз в той безумной лотерее, которая длится уже столько лет, сколько и не снилось юному Поттеру.
И Лестрейндж знает, что на этот раз все наконец-то будет так, как должно.
Что они победят.
Что он победит. (с Рудольфус)

0

31

Он глаз не может отвести от женщины у стены. Каждое ее нервное, неровное движение, каждый вздох, каждый огненный взгляд - все это обещания, по которым Рудольфус собирается получить обеспечение.
- Убирайся, - велит он Рабастану, следя за женщиной. Оборачивается на приблизившиеся шаги, мрачно смотрит на брата, который не то что не сваливает в закат, а напротив, входит в комнату с таким видом, будто Рудольфус только что гостеприимно предложил ему остаться.
Против воли, но Лестрейндж-старший прислушивается к словам брата: так уж повелось, что среди дерзостей и ворчания Рабастан все же выдает время от времени нечто стоящее. Сейчас пореже, а вот до Азкабана мог заболтать кого угодно, если считал, что дело того стоит.  Даже то, что Рабастан вроде как откровенно нарывается, только подчеркивает, что у того есть план.
Прищурившись, Рудольфус переводит взгляд на ведьму, без интереса замечает, что та тоже смотрит на торчащего в дверях мага.
Он не может понять, что там, во взгляде Яэль, да и не смог бы никогда, даже если бы захотел, но и одного этого факта хватает, чтобы Рудольфус заподозрил неладное, особенно после такого вопиющего замечания Рабастана, что они оба должны будут вмешаться, распорядись Повелитель о казни новой жены главы рода.
На дне изуродованного сознания всплывает и еще кое что.
- Так ты сказал, ты ее знаешь. Там, в Министерстве Магии, ты сказал, что знаешь ее. Откуда? - будто не слыша доводов брата, Рудольфус сосредоточенно пытается воспроизвести слабое подобие логического мышления. Яэль Гамп, учитывая произошедшее с ее бабкой, в разработке службы вербовки никогда не была, а если бы Баст был знаком с ней еще до ареста, то не мог бы знать, чем она занимается в настоящее время в Министерстве. Вывод напрашивается очевидный: что-то происходит за его спиной. И Рудольфусу это категорически не нравится.
Он наблюдает за Рабастаном будто хищник из засады, и когда тот мельком, но все же смотрит на Яэль, угрожающе скалится. Медленно, но верно картинка складывается.
Взгляд Рудольфуса заволакивает пеленой бешенства. Если брат и пытается что-то сказать, старший Лестрейндж его уже не слушает.
- Ты спишь с ней, так? - несмотря на вопросительную интонацию, ответы ему не нужны. Рудольфус пересекает небольшое расстояние между собой и Яэль, резко хватает ее за горло, всматриваясь в глаза. Усиливает хватку, вздергивает ведьму выше, вынуждая ее балансировать на кончиках пальцев или задохнуться. - Спит он с тобой? Отвечай, сука!

+2

32

Когда Рабастан перешагивает порог, остается в комнате, здесь, кажется, больше нечем дышать - становится тесно, эмоции накаляются. Сумасшедший, пришедший брать "свое", рычит на брата, но тот всё идет, по кругу, как степной волк, обходя осторожно, ставя между собой и главой семьи стульчик, будто этот предмет мебели сможет спасти. Яэль поворачивает голову, чувствуя, что сейчас вот так, по-идиотски открыто, смотреть на младшего из Лестрейнджей опасно. Прежде всего, потому что он и так рискует, шагнув в клетку к взбешенному зверю, помешав тому наиграться своей добычей.
"Пусть говорит, пусть говорит что-угодно, пусть убеждает Рудольфуса, что я больна всеми болезнями на свете, пусть говорит, что для жертвы Темному Лорду, под любым из соусом, я лучше подойду не в качестве законной жены этого древнего рода. " - Надежда обжигает разум, мешает держаться спокойно.
"Говори, Рабастан, говори. Пусть он поверит тебе. Даже если ты это делаешь, лишь защищая своего урода-брата, говори!" - Ведьма сжимает кулаки и вновь бросает взгляд на младшего из этой безумной семьи. Выдыхает тихо. Вновь бросает взгляд на старшего, что стоит, всё сильнее хмурясь; что вот-вот взорвется - вены у висков вздулись. Так Рудольфус думает? Так он злится? Так он... что?
Напрасное и неожиданное "мы обязаны будем", режет по нервам, будто холодным стеклом. Младший ничего не обязан делать, как и сейчас не обязан стоять здесь, вызывая на себя гнев брата, но... стоит. Почему? Ради какой цели?
Яэль бы думать о сохранении своей шкуры, заталкивать сознание в полное беспамятство, усмирять свои стыд, гнев, ненависть, а она, вновь получая под дых надеждой и удивлением, не может не смотреть на заклинателя безумия, которым кажется её бывший "ученик".
Тонкий лёд лжи, на который толкает замечание Рудольфуса. Что скажет его брат о встречах с рыжей ведьмой? О, жаль они об этом не договорились, жаль, они вообще о многом не успели поговорить.
У женщины нервно дергается правый уголок губ, от виска сбегает капля холодного пота.
Страшно, почему-то, не за себя.
Взгляды троих мечутся по комнате, сталкиваются в углах живого треугольника и напряжение можно резать ножом, складывать сочащиеся молниями ломти реальности на блюдце и травиться ими. Всё происходящее слишком. Взрыв неминуем.
"Не смотри на меня так!" - успевает, почти в мольбе, сверканием глаз, отразить Рабастану Лиса, совершенно не понимая, что она может сейчас. Обморок изобразить? Наверное, надо было, но уже...
Поздно.
Глава рода Лестрейнджей уже придумал в чем обвинить двоих. И обвинение настолько нелепое, что, сначала, у рыжей просто перехватывает дыхание в преддверии истерики смехом, а потом мужчина хватает её, вздергивая, пытаясь придушить. Опять. Лиса судорожно цепляется пальцами в запястье, пальцы Рудольфуса, пытаясь отцепить его руку, вытягивается на пальцах, лишь бы не повиснуть дохлой кошкой у него на руках.
- Н-нет! Нет! - Хрипит. Опять хрипит и дергается. Смотрит в дурные глаза. - Я не спала с ним! Я помогла найти оборотней, а он за это сохранил мне жизнь. Всё! - Ведьма не знает зачем и сейчас хранит чужую тайну. Привыкла. Даже в предобморочном одурении, беречь однажды взятые на себя обязательства... сколько раз это выходило боком. Сколько раз она молчала аврорам о тех крупицах информации, что могли что-то изменить...
Так может всё это - расплата?
- Нет! Мы не...

+2

33

Откуда он знает Яэль?
Лестрейндж затыкается, едва Рудольфус перебивает, потому что уже ясно: тот его не слушает.
Снова смотрит на ведьму. Откуда он ее знает?
История долгая, старая и не слишком правдоподобная, положа руку на сердце. Оставляющая больше вопросов, особенно с точки зрения Рудольфуса, для которого любой контакт с тем, кто не поддерживает идеи Милорда, оканчивается одинаково, зеленой вспышкой.
И ему вовсе не улыбается делиться с Рудольфусом обстоятельствами своей встречи с рыжей ведьмой. В конце концов, он тоже хочет иметь право на что-то свое.
- Нам всегда нужна была любая информация о тех, кто связан непосредственно с работой Архивов, - осторожно начинает он, на ходу изобретая предлог, выстраивая удовлетворительную историю, заговаривая бурю - и неудачно. Не успевает, а может, сразу взял неверный тон.
От очередного вопроса брата хочется взвыть.
Лестрейндж хватается за спинку стула, чтобы не потянуться к палочке.
- Что? - тупо переспрашивает он, пока сосредоточенно пытается поверить в то, что только что услышал.
До чего у Рудольфуса все просто - он почти завидует этому умению свести все до какого-то животного, элементарного состояния. Объяснять все происходящее посредством чистых инстинктов, руководствоваться ими.
Едва ли не полминуты, пока брат переключается на Яэль, Рабастан всерьез обдумывает возможность ответить утвердительно на этот идиотский вопрос - и выступить против Рудольфуса на его поле.
Впрочем, это самоубийственная версия так и не оказывается реализованной, потому что ведьма горячо отрицает выдвинутые обвинения.
Почти смешно. Почти хочется свалить к дракклам вон из коттеджа и никогда не возвращаться.
В конце концов, его держит всего-то долг перед родом, от которого остались одни лохмотья, да то, что он вроде как пообещал не быть причиной ее неприятностей.
Опрометчиво, Мерлин, до чего опрометчиво.
Но все же игнорировать это невозможно: хотя бы потому, что Яэль Гамп даже сейчас, цепляясь за душащие ее пальцы, следует их договору.
Злость, которая тлеет внутри, едва сдерживаемая желанием никогда не уподобиться брату, ломотой в пальцах напоминает о себе.
Лестрейндж встает, гася соблазн кинуть проклятый стул в Рудольфуса, стереть это безумное выражение с его лица, сцепляет руки за спиной.
- Нет. - Даже слишком спокойно, оскорбительно спокойно, но пусть лучше Рудольфус переключится на него, с этим он разберется. - Она говорит правду. Мы однажды случайно встретились в лесу, она помогла мне найти Стаю в анимагической форме. Я узнал, кто она, и решил не убивать, на всякий случай. Просто наложил Обливиэйт. Видимо, спустя два года чары спали. Мы не состояли и не состоим в интимной связи.
Некулюжие, формальные формулировки, как он надеется, немного собью Рудольфуса с толка. Не дадут услышать фальш в последних словах - несмотря на то, что на вопрос брата есть только один истинный ответ, и он отрицательный, по меркам Младшего они с ведьмой далеко прошли по пути некоторой связи. Возможно, даже дальше, чем это сейчас безопасно.
- И теперь, когда мы прояснили этот момент, давай вернемся к моему предложению. Не завершай ритуал, пока не выяснишь, что уготовил ей Милорд. Ты уже однажды поставил выживание рода на кон - повторяя это раз за разом, какого эффекта ты хочешь добиться? Считаешь, она принесет тебе детей? Считаешь, что вина была на Белле? Очнись уже. Очнись и вспомни, за что ты в ответе.

+2

34

Женщина хватается за его запястье, всаживает ногти в кожу, борется, даже сейчас, находясь в его полной власти.
Рудольфус раздувает ноздри, резким движением головы отбрасывает волосы, лезущие в лицо, ищет в глазах женщины страх или покорность, но находит там только упрямство и что-то, напоминающее готовность стоять на своем до последнего, хотя на висках волосы потемнели от испарины и хрипы слышны даже ему.
Он может сколько угодно твердить, что ему нравится в ведьмах молчаливая покорность, это не так. Его привлекает только борьба, ему нравится брать силой, нравится оказываться победителем, и Яэль Гамп дает ему то, что он ищет, сопротивляясь и метая взгляды, полные отвращения и ненависти, даже когда подчиняется на словах.
Он сильнее смыкает пальцы на узком горле, чувствуя ладонью биение ее пульса. Ситуация странным образом напоминает обстоятельства их первой встречи, когда она пришла к нему в Азкабан, уверенная в собственной неприкасаемости, а спустя полчаса уже хрипела под ним, лежа на спине на ледяных камнях тюремного пола. И пусть это длилось всего лишь несколько мгновений, он не забыл ощущение ее тела под своим, не забывал в течение всех этих лет, и теперь, когда она настолько в его власти, не позволит никому встать на своем пути.
Но в словах брата есть зерно истины: она не стоит того, чтобы умирать за нее. Сейчас, когда они победили, Рудольфус особенно преисполнен желания жить.
Он оглядывается на Рабастана, ослабляя хватку на горле женщины и позволяя ей дышать.
Брат вновь на ногах, но в его позе нет ничего угрожающего, и Рудольфус прислушивается. Слова Рабастана и Яэль дополняют друг друга, звучат довольно правдоподобно: Младший действительно взял на себя практически все контакты с оборотнями и много времени проводил в поисках Грэйбека, да и то, что не убил при случае рыжую, не удивительно. Хоть и не по тем причинам, о которых было подумал Рудольфус.
Как и всегда, брат изъясняется сухим языком официальных отчетов - Рудольфусу требуется время, чтобы разобраться в том, что он услышал. Он некоторое время тупо смотрит перед собой, осмысляя, а Рабастан продолжает говорить, осознанно или нет переходя к теме, которой лучше не касаться.
- Заткнись,  - достаточно миролюбиво бросает Рудольфус, когда брат заходит по его меркам уж слишком далеко. Он и сам знает, что выживание рода - его забота. И сам знает, что не занимался этим в достаточной степени. Вот только не младшему брату кидать ему в лицо эти упреки. - Еще ничего не потеряно. Я потребую ее в награду, вот и все. После того, что мы сделали, Он не посмеет отказать мне в этом.
Однако, несмотря на всю самоуверенность, прозвучавшую в его тоне, он не торопится продолжать то, что начал, появившись в коттедже.
Вынужденная трезвость гнетет, однако в комнате ведьмы виднеется лишь несколько флаконов с зельями. Обежав взглядом помещение, Рудольфус возвращается к Яэль, отпуская, наконец-то, женщину и давая ей отойти от стены, если у нее появилось такое желание.
- Сколько тебе лет? Дети есть? Ты можешь иметь детей? - задает он вопрос за вопросом, как будто выбирает новую метлу. - Родовые проклятия? Сглазы? Особенности?
Он помнит, что она чистокровна, так что внешность может быть весьма обманчивой в том, что касается возраста, и хотя уверен, что помнил бы ее, учись она примерно в одно время с ним, этот вопрос его волнует. Кое в чем Рабастан прав: роду нужен наследник, и лучше бы ему узнать заранее, стоит ли она возможности вызвать гнев Повелителя.

+2

35

Желание жить. Распроклятое желание жить, дышать, чувствовать, ощущать, переживать, действовать. Желание, столь сильное, когда сжимаются скрюченные пальцы на её горле, что Яэль едва не слепнет от вспышки ненависти, отчаяния и боли. Немигающе смотрит в жестокие глаза, в искаженное злобой и чем-то похожим на страсть лицо. Ведьму трясет от ужаса и омерзения. Ей так хочется жить, что все попытки перекрыть воздух, вызывают агрессию и никакой покорности. Когда мир прекратит сужаться до одного человека, до одного ощущения болезненных прикосновений, ударов. Когда чужой, рассудительный голос, издали, перестанет казаться последней песней феникса? Когда?!
Яэль не слишком-то может разобрать, что говорит Рабастан, лишь, когда Рудольфус оглядывается, она смотрит в сторону младшего из Лестрейнджей. Подумать только - их попытались обвинить в интимной связи. Да не в той... держа на ладонях чужую жизнь, обладая властью перебить хребет изменяющемуся, превращающемуся человеку, который уязвимее птенца, ведьма его учила, берегла, помогала ему.
Они не спали, не касались руками  рук, кроме как по необходимости, но были связаны обещаниями, долгами и затянувшимися уроками магии. И об этом Яэль не расскажет. Просто чтобы тяготящийся настоящим, тяготящийся собственной проклятой семьей Рабастан, всегда имел козырь в рукаве и шанс уйти.
Почему она пытается его беречь? Почему она ловит каждый взгляд, почему это всё происходит вот так? И, даже сейчас, полуудушенная, рыжая смещает фокус внимания прочь от своего "супруга". Знал бы тот - убил бы её, вот уж точно. В глазах темнеет. Маглы называются это так мудрено - асфиксия.
И глоток, свободный глоток воздуха, когда разжавшиеся пальцы уже не держат запястья чужих, разомкнувшихся на шее рук, цепляются в собственную шею. Ведьма кашляет, отступая, едва не сьезжая по стенке.
Шаг в сторону от нависающего над ней мужчины. Спиной и затылком прижимаясь к стене, Лиса чувствует, что ноги её держат едва-едва, но падать некуда - ниже некуда и надо держаться на этих трясущихся ногах и не выглядеть абсолютной развалиной, которую лишь убить из жалости осталось.
Желание жить. Обреченное желание жить.
Вопросы долетают как сквозь дутые стекла колб. Проморгавшись, ведьма осторожно приоткрывает рот, боясь, что даже не сможет выдохнуть, боясь, что уже не сможет говорить. Нервно облизывает губы, не смотря ни на одного из братьев.
- Тридцать два года. Детей нет. Предохранялась. - Вновь начинает разбирать нервный смех, как то было утром. Она отчитывается в своей личной жизни перед уродом, который считает подходящим спрашивать о таком, после того как едва не прибил.
Гамп делает еще шаг в сторону, забиваясь в угол, чтобы держаться ровнее. Поднимает глаза, моргает, смотря в лицо Рудольфусу.
- Шотландская и еврейская кровь. Родовых проклятий нет. Отсутствие дара к прорицанию, предрасположенность к анимагии по женской линии. - Гамп старается даже не смотреть на младшего из Лестрейнджей, боясь, что ей запретят с ним общаться. А в этом доме не выжить, если совсем подступит со всех сторон тьма.
Рыжая медленно поправляет одежду на себе, ёжится. Хотелось бы крикнуть "Выйдите вон!", но крик застревает в горле и получается только усталый выдох.
"Нужно было, и правда, показательно потерять сознание". - шепчет инстинкт выживания, но что поделать, если большую часть жизни училась не закрывать глаза перед опасностью и доказывать все, что не слаба.

Отредактировано Yael Gamp (11 февраля, 2016г. 12:57)

+3

36

Итак, ему удалось отвлечь Рудольфуса, занять его мысли другим - к добру ли, кто знает. Имея дело с изуродованной непредсказуемой личностью, невозможно строить далекоидущие планы, Рабастан с этим смирился, почти привык ежедневно изучать настроение главы рода по любой мелочи, любой, даже кажущейся самой незначительной, детали, иметь как минимум пару-тройку разнообразных тактик. Сможет научить этому и Яэль.
Сможет, вот только не хочет - и не потому что желает ей смерти, а потому что вовсе не хочет увидеть ее превращения в мадам Лестрейндж.
Он ловит себя на мысли, что с интересом прислушивается к ответам ведьмы, осторожно отступающей от Рудольфуса, опираясь на стену. Наверное, прикосновение вылинявших обоев к голой коже плеч неприятно - очередная умопомрачительно-неуместная и иррациональная мысль.
Он хмурится, с усилием возвращая внимание к разговору, которому оказался свидетелем. Хмыкает негромко, не слишком-то скрываясь, потому что его до сих пор и даже сейчас забавляет эта ирония. Они столько времени провели вместе - а он не знал о ней едва ли не половины того, что за сутки узнал Рудольфус.
С другой стороны, есть то, что его брату не узнать, пройди даже столько лет, сколько нужно, чтобы сровнять Хогвартс с землей. Например, как она улыбается, когда не чувствует себя загнанной в угол. Или то, каково на вкус Оборотное зелье с ее волосами.
Впрочем, и ему бы лучше не помнить - с учетом того, что, быть может, вскоре случится, лучше бы ему вообще не думать, что короткие встречи с Яэль Гамп становились бесценной возможностью не быть Лестрейнджем.
- Ты еще спроси, какое за ней приданое дают, - грубо и недостаточно тихо советует он Рудольфусу, приходя в дурное расположение духа. Поведение брата, который будто считает, что в его входную дверь ломятся чистокровныые девицы на выданье, раздражает. Впрочем, кто знает - быть может, со стороны статус миссис Лестрейндж с сегодняшнего дня выглядит лакомым куском.
Но очевидно - не для Яэль Гамп.
Так и продолжая стоять на одном месте -  у него вообще нет проблем с неподвижностью - Рабастан мрачно встречает взгляд брата.
- Продолжишь в таком духе - и она не доживет не то что до свадьбы, а даже до аудиенции у Милорда, - кивает Младший на ежившуюся у стену ведьму. Красный след от оплеухи на щеке уже побледнел, но теперь шея... Хотя Вэнс наверняка догадается прислать зелье, уничтожающее или скрывающее синяки и ссадины - он был весьма конкретен в описании ситуации в письме.
Что он будет делать, кстати, если Лорд решит, что жить она больше не будет?
Подобный исход недопустим, нужно придумать что-то на этот вариант развития событий, возможно, придется использовать Рудольфуса...
Рабастан снова хмыкает - а ему казалось, что захват Министерства положит конец всем его заботам. Видимо, от некоторых заблуждений ему не избавится никогда.

+2

37

Он хмуро слушает, кивая на ее отрывистые ответы. Конечно, она могла и соврать ему, но Рудольфус с трудом допускает эту вероятность. Ему, как правило, не врут. Не в том она положении, чтобы усугублять ложью, которая может быть легко раскрыта.
Пристально следит за усталым выдохом, переводит тяжелый взгляд на Рабастана, который сегодня как-то особенно раздражает, как-то особенно лезет не в свое дело. Не спит он с ней - а ведет себя, будто спит.
Хотя Моргана ведает, как Баст себя в таких ситуациях ведет, Рудольфус и не припоминает, чтобы знавал хоть одну девицу Рабастана. Драккл с ним, разбираться в хитросплетениях сложносочиненного младшего Рудольфусу нет ни желания, ни смысла.
- Пусть так, годишься, - он смотрит на ведьму вновь, покачиваясь с носка на пятку. Несмотря на то, что та едва ли не съежилась у стены и прячет глаза, Лестрейндж видит в ней пламя непокорности под тонким слоем растерянности и страха. Оно изнутри подсвечивает ей волосы, румянит бескровные щеки, наполняет его рот слюной.
Она достанется ему, иначе и быть не может. За то время, что ему дал Повелитель, он придумает, как сохранить ведьму для себя. А если не придумает, то заставит Рабастана.
Но в одном тот прав наверняка - пока ему стоит поумерить свои аппетиты. Ведьме как следует досталось в Министерстве, и если он продолжит потчевать ее Круциатусами за каждый гневный взгляд в его сторону, ей не поможет все умение целительницы.
Лестрейндж шагает к Яэль, отводит с лица прядь волос, поворачивает ее голову, разглядывая синяк на скуле. Жить будет, если сумеет не попадаться ему на глаза.
- Напиши Эммалайн. Я хочу, чтобы через неделю она, - кивок на ведьму, - была в полном порядке.
Он переводит взгляд обратно на женщину, медленно оглядывает ее до самых пальцев ног, хмуро скалится в пародии на ухмылку.
- Очень приятно было встретить вас вновь, мисс Гамп. В иных обстоятельствах.
Не скрывая злорадного блеска в глазах, отпускает подбородок ведьмы, который придерживал, рассматривая повреждения, оставленные своими же руками, мрачно оглядывается на Рабастана, столбом застывшего посреди спальни, и выходит.
Неделю он продержится. У него полно дел и совсем нет лишнего времени, чтобы гонять по всему дому проклятую лисицу.
А уж через неделю он получит все, что ему причитается.

+2

38

Глупейшее положение вещей, самый идиотский из поворотов судьбы - впрочем, это же жизнь Яэль Гамп - как могло быть иначе? Только окончательное подтверждение того, что брак - уродство, особенно - брак с законченным уродом, могло стать венцом жизни. Впору смеяться.
Но ведьма устала даже от натужного смеха гордячки, держащейся на голом упрямстве.
Ответы получены и они удовлетворяют Рудольфуса Лестрейнджа. Лиса еще хочет добавить, что дважды была замужем, но, вспоминая своих бывших мужей, понимает, что незачем рисковать жизнями даже сказочных мудаков - пусть живут, пусть сбегут с Британии подальше, хотя... если они дожили до сегодня вообще.
Рабастан говорит о том, что её надо беречь, и смех опять подкатывает к горлу. О да - на встречу с главным воплощением зла в стране, она должна иметь цветущий и бодрый вид. Наверное, тогда пытать и убивать приятнее. Впрочем, сейчас Яэль не склонна трезво оценивать свои эмоции и мысли - она до сих пор зажата в этом треклятом углу, до сих пор распята взглядами старшего из Лестрейнджей... и это бесит, мешает думать.
Тот опять подходит, по-хозяйски, будто оценивая товар на блошином рынке, рассматривает следы собственной несдержанности  и рукоприкладства по телу ведьмы.
"Да чтоб тебе повылезло." - совершенно старушечьим мысленным проклятием припечатывает Яэль, вскидывая взгляд на своего "мужа". Как смириться? Как перестать чувствовать желание, при первой же возможности, едва этот урод поднимет на нее руку, оторвать ему к дрянной Моргане его чистокровные яйца и выбросить на корм слизням.
Едкое "а мне-то как приятно", не слетает с губ, прикушенных изнутри. Рыжая держится. держится всё еще! Лишь судорожно, почти вежливо, кивает, будто могла бы быть способна и на реверанс.
Когда мужчина выходит из комнаты, Лиса еще пару минут стоит в углу, лишь потом, осознавая, что Рабастан ещё торчит здесь, перебирается к постели, держась за спинку, не доверяя своим ногам.
- Спасибо. Значит... я должна быть представлена Темному Лорду... - Упрёка нет в словах. Да и младший не виновен в случившемся, уж точно. Это ей нужно было героически сдохнуть в коридорах министерства. Вот тогда ничего этого не было бы. Но случившегося не воротить.
- Если у меня есть неделя жизни, я бы не хотела провести её, подыхая от ужаса и в слезах. Так что, вдвойне, спасибо. Я не знаю, сколько мне позволено в этом доме, но я просто постараюсь подготовиться... - "Ко смерти" повисает несказанными словами.
- Теперь у меня есть время на подумать и полюбить жизнь. Посмотреть на нее. - Яэль перебирается на кровать, неосознанно натягивая себе на плечи одеяло.
- Я устала, Рабастан. Пожалуйста, если можно, не злись на меня. За то, что я не собираюсь быть покорной и удовлетворять твоего брата добровольно. Если тебе противно, в любом случае... не говори со мной. Только жалости не надо. Я тебя этому не учила. - Рыжая подгибает ноги, сев на постели, укрывая их.
- Сейчас очень нелепый момент...  лучше тебе покинуть комнату. Пока твой брат опять не решил, что между нами что-то не так. - Взгляд, единственный, из под ресниц, всё равно получается любопытствующим. Даже на смертном одре женщина останется женщиной - и будет ждать порыва, которому не место... хотя ждут всегда того, что знают, что испытали, что испытывают.

+3

39

Приказ Рудольфуса настолько запоздал, что Рабастан даже не видит смысла в комментарии: если у его брата на этом пункт, пусть считает, что все в этом доме работает только по его указке. Не то чтобы Рабастан так ценил иллюзии, особенно чужие, особенно - Рудольфуса, но так определенно спокойнее и легче.
- Напишу, - отвечает коротко, следя за братом, рассчитывая, что тот удовлетворится этим и уйдет. Перестанет хватать ведьму, перестанет загонять ее в угол. Перестанет вообще на нее смотреть, в конце концов.
Не догадываясь о том, что младший с большой долей искренности желает ему провалиться пропадом, Рудольфус медлит, как будто у него еще есть тут незаконченные дела. Рабастан обращается в соляной столб, сливается с интерьером - он не покинет комнату, пока Рудольфус кружит вокруг своей, драккл его подери, недо-жены. Будет стоять здесь, подобно экзотическому торшеру, с места не сдвинется.
Но Рудольффус все же выходит, напоследок настолько неожиданно выдавая это свое "приятно встретиться", что шокирует даже Рабастана, которому казалось, что он привык ко всему.
Он удивлен так, что еще долго гипнотизирует дверной проем взглядом, пока голос Яэль не возвращает его в реальность.
Ведьма почти ползет к кровати, но Лестрейндж ученый, избегает лишних прикосновений - сегодня особенно.
Ему вообще даже сказать нечего, хотя, наверное, нужно отыскать слова. Нужно уверить Яэль Гамп, что едва ли она умрет, даже если это будет ложью. Уверить ее, что не придется делить будущее с Рудольфусом - вот уж это точно ложь. Лгать не хочется - и дело не в сочувствии, дело, пожалуй, в уважении. Он привык относиться к ведьме как к полноправному партнеру, как к учителю - и теперь ему тоже неуютно в этих изменившихся обстоятельствах: Рабастан Лестрейндж вообще не любит, когда обстоятельства меняются.
- Мне не противно, - он не очень хорошо понимает, о чем она - что она хочет до него донести. Кажется, они забрались в дебри, чуждые ему, но кое-что он улавливает - и на это и отвечает.
Набирается с духом, чтобы продолжить - и не успевает. Его, будто прискучившую игрушку, выставляют за дверь - да еще под таким невероятно-глупым предлогом, что впору рассмеяться.
Хуже этого только взгляд, который он вовсе не знает, как истолковать - но определенно выжидательный. Ждет, чтобы он ушел? Отличные успехи, Лестрейндж.
В общем-то, в этом нет ничего удивительного - непонятно, отчего он так реагирует. Сутки в этом коттедже могут кого угодно отвратить от любого, носящего фамилию Лестрейндж, он же не рассчитывал, что этого не произойдет.
Кажется, проходит слишком много времени после ее не то просьбы, не то намека на то, что ему пора - время оказывается смазанной перспективой где-то на краю сознания, пока он рассматривает Яэль, думая, что должен сделать - а больше о том, чего не должен.
Неожиданное обвинение Рудольфуса не выходит из головы - мысль, что у него могло бы быть право на эту женщину, кутающую плечи в одеяло, настолько привлекательна, настолько же и безумна.
- Послушай, - начинает он, делая вид, что ее предыдущей фразы не было. - Ты можешь присягнуть Темному Лорду. Уверить его в своей полезности. Избавиться от опеки Рудольфуса, если Лорд примет твои клятвы. Я могу научить тебя. Могу научить, как спрятать лишние мысли. Ты можешь успеть за неделю, если постараться.
Очень тонкий лед - предлагать ей союз против силы, что уже победила - но у него тоже есть ряд обязательств перед ней.
Лестрейнджи всегда платят свои долги: жаль, что и Рудольфус не забывает об этом.

+3

40

Рабастан такой же, как всегда - глубоко закопавшийся в себя и кажущийся очень спокойным. Вот только очень спокойный человек не торчал бы тут, не отгонял брата, не... Наверное, всё дело в том, что младший из Лестрейнджей всё еще человек. Это и благо, и проклятие. Было бы проще - считать, что вокруг враги.
Ему не противно и он не понимает, почему должен уходить, почему его пытается прогнать (отчаянно надеясь, что мужчина останется) ведьма.
Даже смешно. Не будь обстоятельства и место настолько опасным. Впрочем, есть только злое "сейчас" и мисс Гамп, она же -  недо миссис Лестрейндж, отводит глаза, не найдя того, что хотела поймать в чужом взгляде, но не находя и обратных чувств.
А потом, будто мало холодной воды и льда впечатлений, на плечи ударом сваливается предложение присягнуть врагу, лебезить перед ним, чтобы спастись. Спрятать мысли, превозмочь себя и за неделю научиться убирать личность за ширму лжи.
Хорошо, что Яэль - змея и лиса. И очень плохо. Тогда эта вся канитель неулыбчивых истин и встреч давно бы закончилась - смерть - отличная черта.
Ведьма молчит долго, а потом вздыхает.
Сложно взвешивать "за" и "против", когда в голове гулко и пусто.
- У тебя есть сигареты, Рабастан? Я бы хотела покурить. - Рыжая крепче кутается в одеяло, устало прикрывает глаза.
- В твоем плане есть уязвимые места: откуда ты знаешь, что у тебя будет время меня учить; откуда ты знаешь, что Темный Лорд уже не решил мою судьбу и не свернет с назначенного; откуда ты знаешь мой предел? - на последней фразе, всё же, неожиданно, женщина улыбается, поднимает голову, смотря в лицо своего бывшего ученика.
- Иногда мне кажется, что... - Сглатывает и перескакивает с мысли, чтобы вновь не оказаться на тонком льду чувств и эмоций, на котором её собеседнику всегда находиться неуютно.
- Ты хороший человек, Баст... спасибо. Я буду учиться. - Хотя бы для того, чтобы избавить чужую совесть от лишней тяжести воспоминаний. И чтобы ещё видеть. Еще целую неделю или больше, видеть, что не только хмуриться и упрямо смотреть почти-исподлобья может младший наследник древнего рода.
- И я не пыталась тебя прогнать, если ты думал обидеться. Только предостеречь. ты лучше знаешь своего брата, но даже я поняла, что он ревнив. - Наверное, это вот говорить было лишнее.

+4

41

...Несколько дней спустя они курят в запущенном саду. Свежий воздух - одна из рекомендаций Эммалайн, и хотя Лестрейндж сомневается, что целительница в самом деле имела в виду именно такой, наполненный дымом, свежий воздух, отказать Яэль в сигаретах он не может еще с того вечера, когда она пообещала ему постараться выжить.
Все не так плохо, как он ожидал - закрывать сознание у нее получается довольно сносно, подкидывая на поверхность разрозненный калейдоскоп ничего не значащих картинок повседневности, и в то же время еще хуже - хотя бы потому, что от слишком частого нахождения рядом те сомнения и неясные вопросы, что у него появились, крепчают и обретают вес.
Он намеренно избегает слов вроде томления как будто от того, в какой терминологии он будет мыслить, его преступление станет меньше, но на данный момент игра словами - единственное, что вообще позволяет ему подвергать ситуацию анализу.
Лестрейндж был бы рад спастись, прикрывшись, будто щитом, ревностью Рудольфуса - о да, Яэль Гамп, его старший брат ревнив, если называть ревностью уничтожающее чувство собственничества - только вот Рудольфус, видимо, не желая искушать судьбу, почти не появляется в коттедже. Не проверяет свою жертву. Жену, конечно, он имел в виду, жену.
Оставил ее на брата.
И, если это какой-то извращенный экзамен, то в прошлом примерный студент Рабастан Лестрейндж не без затаенного и предвкушающего трепета должен констатировать факт: этот экзамен он провалил.
Впрочем, все это, конечно, едва ли заметно со стороны: он по-прежнему отстраненно вежлив с ведьмой. По прежнему неразговорчив. Разве что перестал обсуждать возможную капитуляцию Яэль перед Рудольфусом и вопросы ее выживания в случае подтверждения брака. Даже когда этого - случайно или намеренно - касается сама ведьма, Лестрейндж меняет тему, не делая даже попытки замаскировать этот маневр.
В коттедже, обитатели которого оказались будто в ловушке в паутине собственных надежд и чаяний, воцарилась специфическая атмосфера, нагнетаемая с каждым днем - даже Рабастан, на что уж был нечувствителен к подобным эманациям, ощущал себя в напряжении в присутствии ведьмы. Обвиняя в этом атмосферу и не желая признавать, что сам и является виновником этого напряжения.
В этом смысле сбежать в сад было почти облегчением - отсутствие потолка и стен не давало сконцентрироваться недо-эмоциям, позволяло дышать. Позволяло, в конце концов, мыслить здраво, уводя дальше от опасного чувства близости, остаточного эффекта соприкасающихся при легиллеменции и окклюменции сознаний.
Под старой кривой и высохшей яблоней почти уютно - плодов она больше не даст, но зато от ее ветвей под солнцем неожиданно пряно пахнет яблоками, едва не перебивая этим табачный дым.
- На самом деле, я не уверен, что можно полностью заслонить сознание какой-то определенной картиной, но другого варианта все равно нет, - между затяжками продолжает развивать свою мысль Лестрейндж. - Окклюменцию Он почувствует сразу же - и с этим лучше не рисковать, а вот если ты сумеешь удержать перед собой нечто достаточно живучее, что захватило бы тебя достаточно сильно хотя бы на время - шанс есть. И чем более... человеческой будет эмоция или картинка - тем лучше.
Лестрейндж замолкает, стоя навытяжку у привалившейся к стволу Яэль, выдыхает горчащий дым. Эти знания, которыми он сейчас делится с ведьмой, он сам собирал по ошметку, рискуя всем, но это шанс, единственный шанс, если уж на то пошло. Темный Лорд уже настолько далек от этого берега, на котором когда-то был человеком, что его тяготит и отвращает все, что в его глазах является слабостью - все человеческое. Это, без сомнения, рационально - и, без сомнения, слабость. Знать врагов в лицо - вот о чем забывает Темный Лорд, уничтожая в себе слабости. Вот чем должна воспользоваться Яэль.
- Доведи себя до иступления, если это поможет, не вздумай успокаиваться - и выбери что-то такое, во что сможешь погрузиться с головой - Милорд, быть может, не станет копать глубоко, ограничится кратким экскурсом, формальной проверкой твоих слов. Если будет страшно - используй это. Противно - используй. Вспомни все, что сможет помочь, сосредоточься на этом, - устало поясняет он.
У них пока не слишком получается - ведьме удается ненадолго задержаться на ненависти, на отвращении, на ужасе. Он столько раз видел лицо Рудольфуса, проникая в ее сознание, что это скоро будет вызывать тошноту, но все это недолго, слишком недолго. Недостаточно, чтобы спрятать то, что Яэль Гамп никогда не станет истинной сторонницей Темного Лорда.
- Давай попробуем еще раз. Постарайся,  -  нелепое "пожалуйста" он глотает, выкидывая окурок. Поднимает палочку. - Готова?

+4

42

События и дни превращаются в горькую патоку, будто бы липнут на зубах недовысказанные фразы и совсем не прозвучавшие слова. Яэль почти перестала вздрагивать от шумов в доме, почти перестала замирать, слыша где-то по коридору или внизу голос её недо-мужа или упоминания о нём - это отходит на второй план. Времени мало, день, когда придется встретиться в Воландемортом, приближается, а она... не готова. Ко всему, чем это грозит. Даже умереть не готова... теперь. И это проклятое теперь становится всё былее запутанней, обрастает хитросплетением причин и мотивов, в центре которых не собственное желание жить, просто ради жизни, а... другой человек, который, кажется, этого не понимает. Но Рабастана Лестрейнджа ощутимо напрягают перемены, происходящее с Лисой - это чувствуется, потому дом похож на грозовую тучу. Потому сбежать в сад, старый, неухоженный, заброшенный, кажется идеей, почти обреченной на провал. Но здесь есть иллюзия свободного пребывания и небо над головой. Небо, которым ведьма когда-то бредила.
Бывшая аврор курит, привалившись к стволу яблони. Без сигарет, уж незнамо-как добываемых её учителем, пришлось бы, и вовсе, туго. А так - есть время на спасительное молчание и почти медитации, когда женщина всматривается в завитки сизого дыма.
Оклюменция и легилименция ласково обозваны "мясорубкой" - рыжей не жалко показывать какие-то воспоминания из своего прошлого. Басту - не жалко, хотя иногда бывает горячо и стыдно, когда мужчина докапывается до моментов отношений с бывшими мужьями. Вот тогда пленница быстро находит в себе силы на вспышки страшных воспоминаний, но... даже моментов пыток оказывается мало.
В какой-то из дней, устав достаточно и будучи даже раздражена очередным провалом, Лиса упоминает, что у неё мало опыта в воспоминании пыток, но если таки не свезет, то совместная жизнь с Рудольфусом даст ей опыта на сто жизней вперед, а его брат так быстро и резко меняет тему, что Яэль её перестает поднимать и вовсе. Вот только после того приходится прятать, сильнее других, яркую вспышку-эмоцию, посвященную этому воспоминанию - грубый и сухой непроизнесенный отказ говорить о личной жизни бывшей учительницы, согревает и дает какую-то идиотскую надежду на... что? В этом урожденная Гамп и сама не разобралась.
Лето, жаркое и душное, но дыхание сбивается часто в коридорах старого коттеджа не по причине духоты, а потому что двоим людям почти не разминуться в его стенах. Двоим, оставленных друг на друга. Домовой, сошедший с ума, исправно приносит по одной розе в вазе на обеденный стол, а рыжая даже не делает попытки озвучить, что ей нравятся букеты полевых цветов. Зато об этом уже знает Баст, один раз нарвавшийся на глупые восторги молодой девушки, впервые получившей такой букет.
Лето, превратившееся в ад. Но сейчас, в тени старой яблони, есть надежда на то, что через Ад можно просто пройти, оставив что-то живое от себя, найдя что-то живое в чужом человеке... хотя, какой же он чужой?
- Я попробую другое воспоминание. Оно сильное. На самом деле, сильное. Вот только... - Выслушав Баста, Яэль чуть ёжится. - Придется дофантазировать. Я многого не помню за давностью лет. - Ведьма докуривает и гасит окурок о древко трости: делать это о кору ей кажется кощунством. Бычок отправляет в банку из под кофе, притащенную сюда при первой же возможности: как упорно она пытается превратить свою кошмарную реальность в что-то будничное и нормальное. Как упорно держится за "Всё хорошо, я справлюсь" ради того, чтобы Рабастан ей поверил. Лиса уже сама в себя, в успех этого всего атракциона обмана и отваги, не верит, но хочет, чтобы у мужчины, закрывшегося будто за сотней щитов, больше не было повода себя казнить, за то, что он её встретил и не дал умереть.
- Готова. - Улыбаясь, а ведь заново пришлось научиться, Яэль смотрит в глаза магу. Зеленые глаза против почти-черных, в которых не прочесть сейчас ни одной эмоции. Но в тот щемящий миг, когда чары закончатся, там будет буря. И ради этого Яэль вновь и вновь готова проходить через "мясорубку", а не ради защиты от свихнувшегося тирана, захватившего власть над Британией.
"Это не мир сошел с ума, это ты двинулась, деточка" - услужливо подсказывает сознание.
В следующий момент, когда калейдоскоп воспоминаний начинает крутиться в обратную сторону, Лиса нервно сглатывает и вспоминает день, когда она свернула не туда.
Высокое, штормовое небо. Крики, шум галдящей толпы. Восторг полета. Жадное желание славы. Жадное желание победы. Удар бладжером по её метле. Треск, невыносимо-громкий во вдруг воцарившейся для девочки тишине и... резкое падение. Мир крутится, крутится, крутится перед глазами. земля-небо-трибуны. Земля-небо-трибуны. Тошнота. Ужас. Крик, выбивающиеся из глаз слезы.
Земля все ближе.
Резкий удар в плечо - её кто-то пытался поймать. Кто - не вспомнить. И вместо того, чтобы шмякнуться кляксой на зеленую траву, загонщица в зеленой форме, летит на нее наискось и древко метлы отламывается окончательно от удара, отлетает по ноге, рассекая кожу, но страшнее удар несгруппировавшимся телом и сухой щелчок в колене. И вой. Это она так кричит, как не кричала даже под круцио. И дальше темнота - это тоже воспоминание. А дальше лазарет. Первая попытка идти ровно. И истерика слезами, когда члены команды пришли предложить вновь вернуться к тренировкам.
"Я боюсь неба! Я боюсь падать! Это больно, Моргана вас забери, вы не понимаете!" - удивленные. недовольные, смущенные лица.
Горячий стыд. Собственный.
Боль по ночам. Сожженная форма и обломки метлы.
"Больше я не летаю".
Впервые ладонь касается рукояти трости.
"Больше я не танцую".
Лиса тяжело дышит и заваливается на ствол яблони.
- Мясорубка... мясорубка. - Эмоции подростка оказались слишком остры.

+4

43

Она снова улыбается, отвечая готовностью. Она сильнее, чем думает, сильнее даже, чем думал он - она еще способна улыбаться.
Лестрейндж не очень хорош в  разгадывании улыбок, но уверен, что может отличить сумасшествие - в конце концов, насмотрелся он предостаточно. И ни в улыбке, ни в глазах Яэль Гамп сумасшествия нет.
Пока нет.
Легиллеменция им обоим дается не просто. Или ему хочется думать, что обоим, чтобы не было так болезненно осознавать собственную уязвимость. Не думать, что является причиной этого головокружительного чувства единения, у него получается, не чувствовать это - нет. Не лучшая перспектива для человека, который ничего не решает. Которому придется в назначенный час просто отойти в сторону.
Несогласие крепнет с каждым днем, что они проводят вместе. Потребность в уединении сменяется желанием проводить время рядом - остановить это можно только одним способом: покинуть коттедж и никогда не возвращаться. вот только он этого не делает, убеждая себя, что должен помочь Яэль Гамп подготовиться к встрече с Темным Лордом.
Врать себе - это нечто новое в его реальности. За такое баллов Рэйвенкло едва ли получил бы.
Ее воспоминания, разделенные на двоих, стирают между ними определенные границы, наводят морок, будто он всю жизнь знал ведьму. Знал, как она пьет кофе, знал, какие цветы любит, знал, как тяжело дался первый развод.
С ним это впервые - такое глубокое погружение в чужую жизнь, и, наверное, именно из-за уникальности опыта эффект такой мощный.
Врать себе становится необходимостью.
Новое воспоминание тоже очень личное. В первый момент Лестрейндж хмурится - квиддич, проклятый квиддич, - но затем, вскидывая голову на звонкий треск в воздухе, замирая, забывая выдыхать, следит за пикированием потерявшей управление сломанной метлы. За рыжеволосой девчонкой в зеленой мантии - Яэль.
Толпа испуганно гомонящих однокурсников, спешащий к месту падения колдомедик, застывшее лицо капитана слизеринской сборной - и, тенью на периферии, его собственное падение с метлы, ледяной холод сомкнувшихся над головой темных вод, пульсирующий огонь, охватывающий руку...
Опуская палочку - это воспоминание, очевидно, она может держать достаточно долго, может быть, столько, сколько захочет, раскрывая все новые и новые оттенки боли, страха и осознания собственной слабости - Лестрейндж трясет головой, как будто может вытрясти остатки не вопля даже - воя и единый вздох разом затихших трибун.
Ведьма сползает по стволу, дышит тяжело и загнанно. Воспоминание настолько яркое, что цепляет и ее, увлекая с собой в то, что должно бы давно остаться в прошлом. Она не выставляла блоки, тренировали они не это, так что теперь ей не за что уцепиться, чтобы вернуться. Не за что держаться.
Вообще-то, у него есть четкое правило - не прикасаться к ведьме. Не трогать ее, избегать любых прикосновений. Пришлось - ему и без того хватает этой легиллеменции, буквально вплавляющей его в нее. Лестрейндж насчет себя не склонен заблуждаться - тревожные симптомы налицо, и чтобы не усложнить все еще больше, ему всего-то и нужно никогда не касаться Яэль Гамп.
Проще решить, чем сделать.
Первый рывок - подхватить, чтобы не упала, убедиться, что она в порядке.
Не в порядке - куда там. Хватается лихорадочно, задыхается, едва ли видит его, все еще во власти переживаемого воспоминания о том, что изменило ее однажды.
Пальцы впиваются ему в плечо, взгляд остановившийся, широко распахнутые глаза кажутся слепыми.
- Эль,  - кто из ее мужей так ее звал? Откуда всплыло это короткое, неизмеримо близкое. - Эль!
Обхватывая ведьму за талию, подставляя плечо, почти прижимая ее к этой яблоне, так кстати и некстати здесь торчащей, Лестрейндж мало что соображает - руки живут своей жизнью, ладони следуют по открывшемуся ландшафту жадно, исследовательски. Рудольфусу сейчас нет места ни в этом коттедже, ни в сознании его младшего брата.
Загнанные, короткие вздохи оседают на его подбородке.
Неотвратимость - всплывает в сознании, когда он ловит ее следующий выдох, целуя в заросшем саду чужую почти-жену.

+4

44

Тому, кто придумал чары памяти, Яэль бы пожала горло, тому, кто придумал блоки и защиты от этого - горячо посочувствовала, потому что теперь она понимает в какой безвыходной ситуации должен был находиться тот маг, чтобы разбработать все методы, понять все способы. Накрывает волной горьких сожалений и по поводу судьбы Рабастана - он ведь тоже, не от хорошей жизни, полез в это все и научился прятать помыслы... научился, проходя через мясорубку и сейчас учит, заново перемалывая и себя, хотя активную защиту они не изучают - весело будет, если, не дай Моргана, Яэль обратит воспоминания против Темного Лорда. Нет, такого не надо.
мысли путаются. мир немного пляшет перед глазами и крик... выбросить из головы собственный глупый крик и слезы девочки, которая давно должна была крепко спать на дне омута души. Выбросить, забыть и не упасть - дерево, нужно к дереву - привалиться, найти опору, раз ноги не держат.
Тень и шорох чужого движения рядом. Крепкие почти обьятия и бьет наотмашь по всем органам чувств непроизвольным желанием довериться. Поверить. Не сопротивляться признанию "Да, помоги мне. Опять".
Пальцы судорожно сжимаются на чужой одежде, так же пахнущей сигаретами и сыростью этого распроклятого поместья.
Лицо Лестрейнджа-младшего видится как сквозь мутное стекло. Воспоминания о прошлых разговорах и взглядах на него, бунтуют и спорят. Что сейчас в чертах лица человека, который упрямо тащит её со дна. День за днем. Что в его обеспокоенном голосе.
"Эль" - призраком прошлого, но больно и сладко сейчас. Это - личное. Слишком личное и, Мерлин её подери, если мужчина этого не понимает.
Теплая и шершавая кора будто царапает сквозь ткань платья. Теплые руки, слишком долго и слишком крепко обнимающие Лису.
"Это... это просто усталость и страх. И..." - ситуация не поддается анализу. Мотивы поступков и разумная логика поведения летят к гоблиновой бабушке - Яэль подается вперед, вдыхая запах чужой кожи, почти касаясь губами колючего подбородка.
Падая на дно, рано или поздно, достигаешь его и, отталкиваясь, можешь всплыть... Особенно, если тебя ждут, особенно если не пускают во тьму, особенно, если...
Тёплые, даже горячие, губы. Чужие. Свои. Широко распахнувшиеся глаза и взгляд, которым впивается в чужое лицо; взгляд, который ловит и в котором тонет.
Нет ничего, кроме тени старого дерева, разлившегося по крови летнего жара и свободы, украденной у беды.
Свободы раскрыть ладони, свободы поверить, свободы прекратить с собой бороться и бояться. Свободы коротким движениям тела, прижавшись, сжимая ладони, высказать "Да", не произнося ни звука.
"Да! Упади небо оземь! Да, пусть хоть горит всё пропадом, да! Лю..."
Она ведь смертница и это - её последнее лето, последнее чувство, последний мужчина. Последний. Пусть хоть разорвет Рудольфуса на части. Она не будет его. Теперь - никогда. Ни за что. Потому что живет, ожила и согрелась только в этих руках.
Поцелуи горчат отчаянным счастьем сорвавшихся с цепи. Но всё равно - хочется смеяться от радости. Но всё равно - на всё, кроме...
Пальцы в чужих волосах. Впервые - сейчас всё впервые - невыносимо-остро.
Отдаляться не хочется ни на вздох...
Всё, начавшееся с милосердия и нежелания смерти, пришло к точке невозврата здесь, под старой яблоней.
- Баст... ты... я... мне кажется... это давно... - Внятно говорить не получается, ведьма еще касается губ своего ученика-учителя, смотрит в его темные, будто затуманенные глаза. - Я сплю, да? Я не хочу просыпаться. Не буди... останься... со мной. - Какой глупой становится влюбленная змея и даже лиса... нет ей оправдания, кроме бури чувств, в которой утонула.

+4

45

Он знал, что так бывает - не знал просто, что и с ним.
Двадцать баллов с Рэйвенкло.
Пылающие ладони не убрать, не унять ощущение чужого тела в руках, тонкой ткани летнего платья. Сдерживать - не дыхание даже, а почти убийственное желание не дать отстраниться, заставить умолкнуть.
Слова - естественные враги. Собственные мысли, желания, инстинкты - его враги.
Не смотреть на ведьму не выходит - она слишком близко. Надо отойти, отступить, отпустить - но едва ли не впервые в жизни Лестрейндж сталкивается с тем, что собственные руки не подчиняются.
Отрывистые, на выдохе, слова - домашнее прозвище заставляет судорожно сглотнуть - и он раскаивается в своем порыве, а больше в том, что до сих пор не находит в себе сил отойти.
Не буди? Она проснется в аду, если он не прекратит это здесь и сейчас - они оба проснутся в аду. Отрицать это бессмысленно - продолжить невозможно.
Да у него и выбора нет - не после ее короткого "останься".
Как будто он мог бы - хоть раньше, хоть сейчас - убраться подальше. Должен был, да, просто не мог.
У него, оказывается, тоже все просто - если отказать себе в здравомыслии. Секрет Рудольфуса на самом деле не стоит и выеденного яйца.

Очень осторожно Лестрейндж отпускает ведьму, бегло поправляет помятое платье, отступает на шаг. Не то чтобы ему сильно хотелось, но иначе он не соображает. Иначе они обречены, даже если пока все выглядит совсем не так.
Кстати, как это, драккл, вообще выглядит?
У Яэль мутный, пьяный взгляд, лихорадочный румянец - смотреть на нее опасно, чревато тем, что он опять наплюет на необходимость взвешенного анализа, ухватится не за приглашение даже, а за легкий намек, но ведь не показалось же ему?
Ему такие вещи не мерещатся, в этом он может быть уверен. Он совершенно точно целовал Яэль Гамп, прижимая к яблоне, а она совершенно точно не попыталась ему выцарапать за это глаза. Даже наоборот, но на этом моменте Лестрейндж обрывает рефлексию - он вроде как хотел призвать на помощь рационализм, а не вдаваться в анализ поведенческих реакций ведьмы.
Малодушное желание соврать - да, да, они оба спят - искрой проносится по краю сознания и исчезает бесследно. Кровь, к которой младший Лестрейндж относился с таким скепсисом, требует, чтобы он остался здесь, под этой проклятой яблоней, в этом проклятом коттедже. Чтобы он назвал женщину своей  - и чтобы сунул это "моя" под нос Рудольфусу, подкрепляя недвусмысленными чарами.
Не самое привычное ощущение - будто новые ботинки разнашивать, думает Лестрейндж, отчаянно пытаясь взять эмоции под контроль. Иначе - никуда.
И терпя самый сокрушительный крах в своей жизни.
Эмоций слишком много, они слишком непривычны - и зря он не отошел еще на пару шагов, потому что уже поздно.
Перехватывая ведьму за руку, он дергает ее с места - прочь от яблони. Прочь от уродливой жестянки, заменяющей пепельницу, которую у него руки не дошли трансфигурировать во что-то менее бросающееся в глаза.
Вот только все эти прочь на самом деле следующие шаги через уже перейденный Рубикон. И рука ведьмы в его руке тому подтверждение.

...Домовик, что-то талдычащий насчет обеда, понимает, что им обоим не до его, примерно на середине лестницы, и затыкается, безмолвно следуя чуть поодаль и заламывая руки. Сумасшедшая тварь будто чувствует, что происходит, но слишком вышколена, чтобы хватать за ноги и рыдать в голос. То жалкое подобие существования Лестрейндж-Холла, что домовик пытался возродить в крохотном коттедже, было обречено  - и дело здесь далеко не в том, что в один прекрасный момент братья выбрали одну и ту же женщину. И даже не в том, что на сей раз младший не собирается уступать.
От лестницы Лестрейндж поворачивает налево - его комната ближе, чем ее, и это сейчас имеет первостепенное значение - продолжая вести Яэль за руку. Если даже она сейчас и попыталась бы остановить происходящее, он не уверен, что обратил бы на это внимание, но, к счастью, она не пытается.
Между ними два года - два года симпатии, два года невозможности, два года умелого игнорирования очевидного. Два года достаточный срок, считает Рабастан. И то, что теперь до сих пор так вялотекущее время ускорилось, только подтверждает - достаточно. Он и так едва не опоздал, едва не отступил в сторону.
Пропуская ведьму в комнату, Лестрейндж с удивлением обнаруживает, что сжимает дверную ручку до ломоты в ладони. Отпускает и прикрывает дверь куда мягче, оставляя все лишнее снаружи.
Медлит, в последней попытке увериться, что не ошибся, дает Яэль еще один шанс объясниться - но ведьма щедро отклоняет эту возможность сбежать.

- Кури, если хочешь, - расслабленно бормочет он, наощупь отыскивая волшебную палочку в ворохе в спешке содранной одежды и невербально опуская шторы, чтобы заходящее солнце не слепило глаза сквозь на удивление чистые окна.
На признание в любви мало похоже, но что есть - то есть. К тому же, у них есть заботы поважнее, чем перебирать только что обретенные ощущения, обмениваясь нерациональными заверениями в чем-нибудь глупом. В их ситуации, когда романтичное обещание умереть в один день может обернуться весьма скорой реальностью, Лестрейндж намеренно избегает подобных громких заявлений. Хотя, конечно, кое-какие точки требуют расстановки.
- Есть два варианта, - начинает он, разворачиваясь к Яэль, отводя с ее лица рыжие пряди, мягко закудрявившиеся от царящей в коттедже жары. - Во время твоей аудиенции у Лорда я оспариваю решение Рудольфуса жениться на тебе. При Ближнем круге ему придется отреагировать как положено - это будет засвидетельствовано, открыто. Проигнорировать он не сможет - как и решить проблему на месте. Решать будет Лорд, - под решением проблемы на месте Рабастан разумеет, что брат вполне может наплевать на риски фамильной магии и попытаться убить его сразу же. Это не страшно само по себе - куда хуже то, что это только видимость выхода: даже убей он Рудольфуса, убийство главы рода карается медленной и неотвратимой смертью. Вовсе не то, чем грезит младший Лестрейндж. - Второй вариант - это бегство. Оба так себе, я знаю. Но, боюсь, других вариантов действительно нет.
Потому что третий путь - оставить все как было, отступить, сбежать - Лестрейндж сознательно закрыл для них обоих немногим раньше, еще у яблони.

+4

46

Чаинки, кофейная гуща, все карты - врут. Для Яэль все показания и шансы заглянуть в будущее - фарс. Есть только горячее и яркое "здесь и сейчас". И женщина тонет в ощущении шалого застывшего лета, в котором она почти умерла уже несколько раз подряд. Почти умерла и оказывалась, раз за разом, спасенной. Проснувшейся. Почувствовавшей, что вот теперь все вехи расставлены правильно, что вот теперь, когда рука в руке, все пошло по верному пути, пусть он самый нелегкий и совсем не прямой.
Обреченным желать нет в пути поражений. Обреченным чувствовать. Но это обреченность парадоксально сладка как чужие, горчащие дымом, губы.
Яблоня остается за спиной, навеки хранить в памяти чужое безумие, чужие чувства. Коттедж, в который возвращаться с прогулок всегда было неприятно и страшно, теперь слепо и пораженно смотрит окнами, в которых отражаются лучи солнца. И за его порог шагает не пленница.
Это кажется чем-то торжественным, но просто сбоит разум, сердце - разве может быть торжественность в бормотании сумасшедшего домового, скрипе старых ступенек. Чужая комната, залитая светом; теплый, прогретый воздух и еле ощутимое прикосновения отголосков ветра - окно приоткрыто.
И если там, у старой яблони, Лиса шептала "останься", то здесь, в чужой комнате, в комнате человека, который так долго был одиноким,  с которым она прошла столько странного, с которым уже не страшно хоть сквозь католический Ад... здесь, смотря в глаза Рабастану, ведьма выдыхает: "не уйду. Никогда."

Поспешные, одуревшие, отчаянные, а после - сонной негой укрытые...
Это было так давно, это, Моргана подери, было в прошлой жизни - ощущение желанного мужчины рядом. Лиса улыбается. Если бы можно было, она бы сейчас перелила свое воспоминание в самую крепкую бутылку... и "пила" бы, по капелькам, как лучшее из вин, в моменты, когда будет нужно поверить и вспомнить, что есть свет, что его можно найти...
...что за него обязаны бороться.
- Хочу. - Эхом отзывается Яэль и свешивает руку с постели, пытаясь выискать сигареты и зажигалку на полу. Потом, лениво откинувшись на спинку кровати, закуривает, стряхивая пепел в какое-то блюдце, видимо, для этих целей и стоящее у постели.
Говорить о произошедшем не хочется - потому что слов не найти: они бросились в омут, одинаково сильно того желая и, кто знает, что сейчас на душе у Лестрейнджа-младшего, но пальцы его так же нежны, когда мужчина говорит о их скором споре с миром и борьбе за жизнь.
Ведьма смотрит неотрывно в темные глаза, а потом, мягко коснувшись чужого запястья губами, поворачивает голову, отстраняется, чтобы затянуться дымом.
Вариантов два... и оба из них не вдохновляют, но дело не в желании делать невозможное, важнее - нежелание причинить вред.
- Бежать опасно, прежде всего, для тебя. Дождемся аудиенции: так у тебя будет шанс остаться среди "своих", на тебя не обьявят охоту, как на предателя и Темный Лорд, не думаю, что убьет... тебя. - Совершенно крохотная заминка. Рыжая прекрасно понимает, что решить спор между братьями, легче легкого, еще одним путем - устранив его причину. А потому - это разлитое золотом лето на излёте дня. Яэль очень не хочет обрекать своего мужчину на побег, особенно, когда он, по-праву уже, мог, наконец-то, получить сполна за все годы взаперти и за дни, когда приходилось скрываться - для себя Лиса давно решила, что приговор Рабастану был излишне суров. И простила. Для себя. Давно. Наверное, вот тогда и было начало всего, начало невозвратимого.
А сейчас рыжая ведет ладонью по скуле бывшего преступника и вновь улыбается.
- Надо использовать шанс решить все... миром. - И в это надо верить. Хотя все шансы на что-то хорошее зыбки и незначительны. Но они есть. Как и есть этот закат, старая яблоня и недавно унявшееся сумасшедствие.

+3

47

несколько дней спустя

Коттедж, куда он возвращается незадолго за назначенного времени, встречает его какой-то полусонной негой, но Рудольфус слишком взвинчен и слишком раздражен перед аудиенцией, чтобы обнаружить это или понять ее источник.
Домовик в припадке восторгов выкатывается к нему навстречу, семенит рядом, время от времени протягивая руку и прихватывая чуть ощутимо полу парадной мантии.
Рабастан и ведьма в гостиной.
Окно распахнуто, хоть с утра зарядил дождь и низкое серое небо почти царапает крышу коттеджа в окружении старых деревьев. Под окном лужа, и портьеры мокнут, незабранные шнурами. Домовик, обнаруживший это, немедленно принимается биться головой об паркет, промакивая между делом лужу.
В гостиной пахнет дождем и напряжением, а с появлением Рудольфуса еще и тревогой.
- Сегодня, - без предисловий Лестрейндж останавливается перед ведьмой, окидывает ее взглядом. За прошедшие дни она пошла на поправку, перестала выглядеть сломанной куклой, перестала глядеть так, будто одной ногой в могиле. Есть что-то еще в ее взгляде на него, но Рудольфус не придает этому ни малейшего значения.
Рабастан вскакивает, привычно мрачный.
- Он вызывает?
Рудольфус с плохо скрытым нетерпением кивает. Его брат всегда отличался любовью к уточнениям, так что он по-прежнему не видит того, что так явно бросилось бы в глаза любому другому человеку, способному уловить эту химию в атмосфере и разгадать.
- Да, сегодня, - Лестрейндж продолжает смотреть на Яэль, подмечая все эти изменения в ней. Она сейчас вызывает в нем куда больше желания, чем ранее, когда напоминала предсмертную тень самой себя. Сейчас она куда сильнее похожа на ту, пришедшую к нему однажды в Азкабан и так неосторожно давшую себя запомнить.
Рудольфус ухмыляется обещающе и снисходительно. За время своего отсутствия в коттедже ему отчасти удалось перехватить контроль над своими инстинктами, уговорить себя дождаться, убедить, что она будет принадлежать ему. Несколько мимолетных встреч с Повелителем только укрепили его в этой мысли - тот выглядел мало заинтересованным в ведьме, вполне удовлетворенный продвигающимися планами. Англия постепенно перестраивалась, обживалась в новых условиях, а Сопротивление превращалось в захлебывающийся собственной кровью отряд неудачников. Все больше и больше магов, которые могли бы быть полезны новому режиму, приносили присягу Темному Лорду, и были среди них и прежние враги, ратовавшие за идем магглолюбцев и предателей крови. Лишь одно имело значение - происхождение, и Рудольфус был уверен, что сумеет заполучить ведьму.
Если только она выдержит сеанс легиллеменции, но ради этого-то он и оставлял с ней брата. Ради этого, и чтобы она даже не подумала сбежать.
- Она способна будет выдержать легиллеменцию? - прямо спрашивает он у Рабастана.
Тот целое мгновение выглядит неприкрыто удивленным, и Рудольфус ощущает привкус триумфа от сознания, что переиграл брата на его поле. Что тот, всегда так кичащийся своим умением предсказывать его ходы, сам остается в дураках.
Но Рабастан берет себя в руки куда быстрее, чем Рудольфус успевает насладиться победой.
- Я думаю, да. Вероятно.
Лестрейнджу-старшему этого мало. Он хочет услышать единственный ответ, и потому ждет, стоя в грязных сапогах посреди заметно вычищенной гостиной.
- Да, - все же выдавливает Рабастан, складывая руки за спиной.
Если бы Рудольфус присмотрелся, то заметил бы, как потемнели глаза брата, но он не присматривается.
- Переоденься, - приказывает он ведьме. - И поторопись.
То, что они не должны опоздать, ясно и так.
Сегодня его ожидание будет вознаграждено. Сегодня Темный Лорд будет награждать своих верных слуг, и Рудольфус знает, что он хочет. Он хочет женщину с ярко-рыжими локонам и упрямой улыбкой сквозь боль. Хочет женщину, которая посмела бросить ему вызов и столько лет уходить от него. Женщину, которая уже решила, что не станет его - но вот этого-то Рудольфус Лестрейндж не знает.

+3

48

Решить все миром - легче сказать, чем сделать, но, вопреки всему, Лестрейндж действительно надеется, что все получится именно так, как он представляет Яэль. Что ее смерть не будет интересовать Лорда, что Рудольфус не осмелится напасть на него прямо на аудиенции. Мало ли, сколько еще разных "что".
Победа надежды над опытом, которая одновременно выглядит и жалкой, и вдохновляющей, совершенно нетипична для Рабастана, но для него вообще многое нетипично этим летом - в том числе и засыпать не в одиночестве, чувствуя рядом живого человека.
А так же просыпаться и все прочее, что, если и заслуживает упоминания, то едва ли имеет ценность где-либо, кроме как между теми, кто делят на двоих это чувство сопричастности.
Идиллией это назвать можно - в конце концов, у Лестрейнджа заниженная планка ожиданий, а ведьма неделю назад вообще справедливо могла полагать, что вот-вот умрет - только ощущение временности все равно не оставляет. Временности и ожидания.
Собственно, ожидание вознаграждается однажды, как в ненастный день в коттедж возвращается глава рода, несколько дней не напоминавший о своем существовании.
Короткие каникулы оканчиваются, коттедж на краю Англии перестает быть укрытием.

Для Рабастана становится неприятным сюрпризом, что Рудольфус раскрывает его замысел насчет защиты сознания. Он привык недооценивать брата после Азкабана, особенно в том, что касается планирования и стратегии, и обнаружить, что Рудольфус смог предугадать его реакции, совсем некстати. Потому что мало ли что еще смог предугадать брат с его внезапно вернувшимся тактическим талантом.
Но нет - мысли Рудольфуса поглощены лишь предстоящей аудиенцией и ее возможными итогами. Впрочем, Рабастан недалеко ушел: они с Яэль готовились к этому дню. Все остальное будет решено позже.
Он поджидает ведьму у выхода, открывает перед ней дверь - ему приказа отправляться с братом не требуется, в отличии от десятков, если не сотен подобных ситуаций сегодня он и сам заинтересован в своем присутствии в Ставке. Каникулы окончены, вот что означает глухой звук закрывающихся за ними дверей гостиной, отсекающих Рудольфуса - ненадолго.
- Выпей успокоительный бальзам - Вэнс варила его как раз для предстоящего. Постарайся ни на чем не сосредотачиваться до тех пор, пока не окажешься лицом к лицу с Лордом. Затем постарайся зацепиться за любое воспоминание, не связанное с твоей работой или отношением к войне - квиддич, то падение с метлы, замужество. Что угодно, достаточно мощное и нейтральное. Чуждое ему, - негромко проговаривает он, пока они поднимаются по лестнице - уже стало привычным предлагать ей локоть в Холле и брать за руку.
Лестрейндж знает, что она не нуждается в напоминаниях о том, как ей нужно действовать - они говорили об этом достаточно - но не может не повториться, как будто это может повлиять на удачу или неудачу их задумки.
- И чтобы не происходило, постарайся сохранять невозмутимость, - Лорду будет все равно, даже если она падет ему в ноги и начнет умолять не отдавать ее Рудольфусу, а вот тот запомнит. Так что лучше бы усыпить его бдительность хотя бы притворным смирением.
Лестрейндж не говорит, что по итогам этого дня для них все может кардинально измениться - этого не требуется. Изменения стали неотвратимой реальностью, и вернуться к прежнему существованию возможности нет.
- Жду тебя у лестницы, - они расходятся в разные стороны.

Несмотря на то, что отныне Министерство магии принадлежит им, Милорд не торопится покинуть Бетлем. Разумеется, с недавнего времени маггловская больница избавлена от своих прежних обитателей, и чары, наложенные на территорию, убьют любого маггла, посмевшего войти за высокие кованые ворота. Впрочем, магией же и отводят глаза случайным прохожим, а потому Ставка, полупустая, застывшая в удовлетворенности, пронизывающей аллеи и покинутые магглами помещения, производит на Лестрейнджа, привыкшего к суете и шуму подготовки переворота, странное впечатление.
Не сговариваясь, братья ведут себя так, как раньше, хотя женщина, идущая между ними, контрастирует с картиной, возникающей в памяти, и цветом волос, и взглядом без плещущегося восторга от предвкушения встречи с Повелителем. О чем думает Рудольфус, неизвестно, но его младший брат гадает, не вызвал ли он подозрения своими попытками выяснить судьбу палочки Яэль. Он несколько дней не появлялся в Ставке, добровольно избрав коттедж и неспешную летнюю сонность, но предполагал, что это останется без внимания: возглавить очередной новосформированный отдел, занимающийся учетом "маггловских выродков", он успеет в любой момент, пока нужно было позаботиться о ведьме.
В зале собраний лишь несколько человек - каждого из них Лестрейнджи хорошо знают. То, что присутствует лишь ближний круг, заставляет Рабастана подобраться: не многовато ли чести или это дань уважения желанию Рудольфуса заполучить новую жену? Младшего куда больше бы устроил менее торжественный вариант: короткая легиллемеция лишь краем, минимум внимания.
Он кланяется от входа, отходит в сторону, подчиняясь взгляду брата, останавливается от стоящего навытяжку Малфоя. Вид у Люциуса не так, чтобы сильно довольный, и в зале не присутствует его сын, отмеченный Меткой, что странно. Впрочем, до проблем Малфоев ему пока нет дела.
Закладывая руки за спину, Лестрейндж наблюдает за тем, как Рудольфус коротко представляет ведьму, отдельно упоминая ее чистокровное происхождение, а затем просит Милорда сохранить ей жизнь. Формулировка не очень-то гладкая - но, во-первых, понятно, что все здесь присутствующие в целом имеют представление о мисс Гамп, а, во-вторых, брат пока не упоминает замужество.
Милорд подзывает женщину взмахом руки, не обращая внимания на старшего Лестрейнджа, и Рабастан чуть проталкивается вперед, чтобы не пропустить ничего, когда пальцы Темного лорда замирают в дюйме от лба Яэль.
- Во что вы верите, мисссссс Гамп? едва - едва заметное шипение наполняет зал.

+3

49

Так не хочется, чтобы это лето кончалось, но таких чудес не бывает, а потому каждый глоток счастья - может быть последним. Потому так жадно, потому так пьяно, потому так искренне и наотмашь эмоциями. Яэль пьяна летом посреди Чистилища, но держится, не срывается в окончательное забытие и беспечность: хочется, чтобы для Баста это не было ударом - их поражение. А потому мысли уходят и возвращаются к предстоящему испытанию, вызову, возможной смерти. Лиса хочет выжить, хочет сохранить её мужчину, пускай это - почти невыполнимая миссия. Но ради кольца этих рук, ради сонного дыхания, ради обеспокоенных взглядов. ради несказанных клятв - нужно сберечь и выжить. При том "сберечь" хочется куда сильнее. Рабастан стал оживать, он стал почти таким же, как тогда, во время уроков, давным давно, когда спорили и орали друг на друга едва не до хрипоты, а потом неожиданно почти смеялись и вспоминали что-то хорошее. нейтральное (она вспоминала и делилась глупостями и чаем с преступником).
Это было когда-то. И будет.
Осталось только пережить встречу с главным злом Британии. И собственным недо-мужем. Всего-то!
Ливень зарядил еще с ночи, скрадывал звуки, шумел и пробивался прохладой в сонный коттедж. Просыпаться, целовать и уходить к себе, чтобы сменить одежду, а потом прилично спуститься в гостиную и делать вид для давно сумасшедшего домового, что всё в порядке. Делать вид, потому что в любой момент может явиться Рудольфус Лестрейндж.
Любовь на пороховой бочке - вот чем являются эти последние дни перед возможной смертью.
Пожиратель приходит хозяином в дом, вот только - его тут ждет только эльф.
Ливень замочил паркет и шторы, а Лиса любовалась бы лучше лужами под ними, чем смотрела на садиста, который решил поиграться её судьбой. Но она, выравниваясь, сидя на диване, вскидывает взгляд на мужчину. Смотрит в его голодные глаза. Смотрит и... не боится. Ни капельки. Она так уверенна, что не достанется ему - живой, по крайней мере, что это, наверное, видно в блеске зелёных глаз.
"Сегодня" - вот и всё счастье. Закончилось. Сладкие воспоминания останутся за чертой дождя.
И еще будут. Обязательно. Двое сумасшедших магов постараются.
Вопрос Рудольфуса вызывает удивление. Яэль приходится прикусить себе язык, чтобы не хмыкнуть - брат Рабастана готов на многое, чтобы заполучить эту ведьму.
"Обойдешься" - мстительно думает рыжая, вставая с кресла, опираясь на трость, гордо выравниваясь и вскидывая подбородок. "Я могла бы и сама ответить, что выдержу" - шипит пламя во взгляде на садиста, а потом, едва кивая, Лиса идет к двери.
Когда закрывается дверь гостинной, Яэль едва выдыхает, касается руки любовника и все пламя гнева затихает.
- Выпью. Приготовлюсь. Всё будет хорошо. - Пытается приободрить.
Страха больше нет.
Лестница, краткий коридор, по которому женщина идет уже одна, дверь собственной комнаты-тюрьмы. Платье для "высочайшей аудиенции" висело в шкафу - это не Беллатрисы, доставленное из её дома. Черное, с зелеными переливами. Цвета забвения и надежды. Закрытое наглухо на десятки серебряных пуговиц. Стягивающее жестким корсетом со шнуровкой спереди - чтобы не опустить головы. Женщина идет на войну. Волосы огненными волнами - как плащ на лечи. Фибула-лиса скрепляет края черной мантии. А вот трость Яэль оставляет - она не будет хромать. Постарается.

Они аппарируют не в Министерство, а в Лондон - к старым кварталам, к громаде прежней лечебницы для душевнобольных.
"Так вот где была ставка! Прямо под носом у Министерства, у Аврората! Мы идиоты." - раздражение подступает и гаснет. Есть и много других поводов для его вспышек, например, то, что приходится идти между братьями, слышать как дышит рядом Рудольфус Лестрейндж.
И в Ставке Тьмы много народу - это сбивает с толку. Лиса думала, что здесь будет тихо, но нет - обставлено торжественно и мрачно. Впрочем, похороны тоже могут быть торжественны. Когда мужчины кланяются, она, сцепив зубы, загоняя ногти в сжатые ладони, приседает почти в реверансе, опуская глаза - истовое Зло бледен, дышит старой ненавистью ко всему сущему и кажется холоден как лёд. Пробирает каким-то диким животным ужасом, когда Воландеморт подходит к ней, протягивает ладонь, поднимая её над лицом женщины, едва не касаясь лба рыжей длинными, будто паучьими лапами, пальцами.
Лиса поднимает глаза, сглатывает.
Вопрос сбивает с толку и это похоже на падение, а потому она вспоминает как бешено крутилась подбитая метла, как кувыркалась метла. Она падает-падает-падает. Девочка кричит в голове от ужаса.
- Я верю... верю в жизнь и победу силы. Во власть победителей... Милорд... - Звучит не громко, не гордо. Ведь рыжая говорит и падает. Бьется оземь, видит как чернеет её небо. Видит могилу бабушки. Видит как горит форма. Видит ногу в бинтах. Видит заплаканное лицо в зеркале. Видит Рудольфуса, нависающего над ней, удушив цепью. Видит и калейдоскоп воспоминаний крошится болью. Удерживать в памяти весь этот яркий ужас. Удерживать. Держаться!

+4

50

Милорд подзывает к себе Яэль, и Рудольфус нетерпеливо ждет, провожая ведьму взглядом. Она ровно держит спину, гордо вскинув голову, а рыжие пряди растекаются по плащу языками пламени.
Она выделяется среди всех присутствующих - в помещении более нет ни единой женщины, только мрачные мужчины в темных мантиях. Даже суровая Кэрроу, видимо, осталась в Министерстве и не маячит возле Долохова, смотрящего с насмешкой на Рудольфуса, как будто происходящее с ведьмой его ничуть не волнует.
Лестрейндж отвечает вызывающим взглядом на взгляд румына, но тот как будто находит в этом свое особое удовольствие и отрывается от лица Рудольфуса лишь когда по залу негромко разносится голос Милорда.
Лестрейндж переводит взгляд на ведьму, стоящую перед Темным Лордом.
Ее слова кажутся абсолютно верными, но все же что-то не так. Лестрейндж чувствует это своим животным чутьем, зверь внутри него напрягается, глухо ворчит, готовясь к прыжку. И все же стихает: сейчас не время. Власть победителей - верит лив  это Яэль Гамп на самом деле, или нет, ей придется признать его власть над ней.
Власть победителя. Власть сильнейшего.
Легиллеменция длится невыносимо долго. Рудольфус тяжело опирается на хромую ногу, не спуская глаз с ведьмы и мага, что застыли в центре залы. Где-то здесь, среди других, присутствует и брат, но Лестрейндж не вспоминает о Рабастане, ожидая приговора женщине.
Наконец Милорд взмахом палочки прекращает чары. На бледном лице, лишенном носа и любой растительности, появляется подобие улыбки, ножом вспарывающей тонкую щель рта.
- Вы так неоссссторожны, мисссс Гамп, - негромкое шипение наполняет помещение.
Рудольфус непонимающе вздергивает подбородок.
- Подойди, Рудольфусссс... Все оссссстальные - вон.
Лестрейндж взглядом находит брата. Ему нет нужды приказывать что-то, Рабастан уже направляется к ведьме. Шум шагов затихает, Пожиратели покидают зал.
Рудольфус, не глядя на отходящую Яэль, подходит к Темному Лорду, склоняется в очередном поклоне и вскидывает горящий нетерпением взгляд.
- Милорд, отдайте ее мне, я заслужил.
Скрежет который он слышит в ответ, похож на смех не больше, чем лай бродячих псов.
- Зассссслужил, - повторяет Темный Лорд, отворачиваясь. - Она не станет принадлежать тебе, Рудольфуссссс. Она принадлежит твоему брату, Рабасссссстану.
Лестрейнджу требуется время, чтобы понять, о чем ему сказано. А когда он понимает, то гневно раздувает ноздри, скалясь. Ярость топит его, заполняет изнутри, выдавливает все, кроме желания убить.
- Ссссстоять.
Он подчиняется приказу, хотя и дрожит с головы до ног, стискивая кулаки, тяжело дыша.
- Чего ты хочешшшшшь сссссейчасссс, Рудольфуссссс? Что ты сссссделаешшшшшь? - негромко и интересуется Темный Лорд, неотрывно глядя в глаза Лестрейнджа.
- Я убью их обоих, Милорд. Уничтожу.
Лорд милостиво кивает, давая понять, что аудиенция окончена.
Рудольфус разворачивается и шагает к выходу, где за дверями ждут его предатели, которые отныне обречены. Каждый его шаг эхом отражается от мраморных плит пола и теряется под сводами высокого потолка.
Он идет убивать.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (7 марта, 2016г. 12:06)

+4

51

Он ловит каждое слово, срывающееся с губ ведьмы - от этого зависит, переживет ли она этот день. И, да чего уж там, переживет ли этот день он.
Потому что здесь, под сводами старинного здания, несколько лет бывшего пристанищем сумасшедших из обоих миров, Лестрйндж-младший ловит это чувство - полубезумное желание закончить с навязчивым контролем брата. Выступить против. Освободиться. Почему бы и нет.
Легиллеменция тянется минуту за минутой. Рабастан, сжимающий волшебную палочку под прикрытием складок мантии, понимает с очевидностью, что это может быть вызвано лишь тем, что Милорд не стал ограничиваться легкой проверкой. А это, в свою очередь, значит, что все, что они успели с Яэль за неделю в области защиты сознания не стоит и ломаного кната - только не против Темного Лорда.
И хотя Лестрейндж вопреки всему все еще надеется, что все закончится благополучно - хотя есть ли вообще вариант, при котором это все закончится благополучно? - он подбирается, готовясь услышать приговор ведьме - и готовясь выйти к тем, кто стоит сейчас возле импровизированного трона.
Негромкие слова Лорда подтверждают его опасения - если бы все было в порядке, тот не стал бы подзывать Рудольфуса. И, к несчастью, у Рабастана лишь одна догадка, что именно может Милорд пожелать поведать его старшему брату наедине.
Под  насмешливо-равнодушным змеиным взглядом он выходит в первую линию, останавливается между Макнейром и Ноттом, ждет, когда ведьма, повинуясь приказу, отступит - и перехватывает ее под локоть, разворачивает к выходу.
В числе всех прочих они покидают зал. На них смотрят - многим интересно, что за добычу приволок Рудольфус Лестрейндж с нижних уровней Министерства в тот полубезумный день. Рабастану не по себе, но он невозмутимо покидает холл, не отпуская локтя Яэль. Не замедляя шага он спускается с крыльца, торопливо удаляясь дальше от здания бывшего музея - едва ли кто-то догадается остановить их.
Резко свернув на присыпанную гравием дорожку прочь от основной аллеи, Лестрейндж останавливается, оглядываясь на только что покинутое здание.
- Что-то пошло не так. Это не твоя вина, скорее уж моя - я недооценил возможное любопытство, - непонятно поясняет он, не отрывая взгляда от темнеющих массивных дверей.
На крыльце появляется Рудольфус - Рабастан может узнать его и через куда большее расстояние. Брат аппарирует, а Лестрейндж ждет, выискивая в карманах мантии пачку сигарет. Находит, передает ведьме, ждет.
Спустя две сигареты на крыльцо неторопливо выходит Долохов. Лестрейндж кастует слабые искры из их укрытия, и вскоре Антонин с интересом разглядывает Яэль.
- Твой брат в ярости и хочет твоей смерти. И вашей, мисс Гамп, - Долохов склоняет голову в подобии светского поклона, улыбается равнодушно. - Милорд не запретил ему, так что...
- Ясно, - кивает Лестрейндж, которому действительно все ясно - Темный Лорд не помешает Рудольфусу свершить суд. Но и не будет препятствовать Рабастану. Он отгибает рукав - Метка молчит. Лорд занял нейтральную позицию. Не станет ни помогать, ни мешать, наблюдая за стравленными братьями. Ну что же, ему всегда не по душе были семейные узы, связывающий Лестрейнджей крепче любых клятв и присяг.
- Я вне закона? - спрашивает Лестрейндж, прикидывая, куда бы лучше податься.
- Нет. Пока нет. А вот мисс Гамп - да, как противник режима, - уточняет Долохов. - Ваша палочка, мисс Гамп.
Плотный чехол переходит из рук в руки. Так значит, палочка уцелела. Небывалое везение - и у Рабастана нет ни малейшей догадки, ради чего все это нужно Долохову.
Тот снова кивает, прощаясь, и так же неторопливо удаляется обратно к зданию Ставки.
Лестрейндж переводит взгляд на ведьму.
- Мы не в розыске, по крайней мере - пока. Это не значит, что все в порядке, потому что Рудольфус все равно будет искать. Но, по крайней мере, один только Рудольфус. Нужно переждать, выждать время, застать его врасплох. Ты знаешь, где мы можем сделать это? Куда бы спряталась, если бы ушла сама из Министерства? - остается надеяться, что у нее есть такое место.

+3

52

Она падает-падает-падает, не зная даже как глубока та Кроличья Нора, хотя... какой тут кролик - паук, змей, хтоническое чудовище.
Воспоминания зацепляются узлами боли, одно за другим и Лиса проходит сквозь них, пытается экзальтированно быть пропорота вдоль, пройти полностью через боль и эмоции тех событий. Последний матч по квиддичу, палата, боль в глазах и висках, когда стало уже нечем плакать. Развод. Первые истерики в собственной холостяцкой квартире. Дым сигарет, плотно вцепившийся в ткань мантий и волосы. Обжигающе-холодная цепь. Безумные чужие глаза. Падает. Падает и держится за всю свою боль, пытаясь даже не думать о семье, о Рабастане, о анимагии, о том, что всё произошедшее и победа Воландеморта - ножом по сердцу. Старается. До кровавых разводов разбитыми пальцами по стеклянной стене, пытается удержаться, не упасть в бездну злых, бесконечно нечеловеческих алых глаз.
Пытается...
- Вы так неоссссторожны, мисссс Гамп. - Шипящий ответ режет, будто алмазным сверлом по зубам, и только хватает сил опустить глаза, сделать шаг назад, когда Темный Лорд, будто бы теряет к ней всякий интерес.
Яэль чувствует, как по ложбинке хребта стекает капля холодного пота, хотя, казалось, туго затянула корсет и дышать нечем. На приказе выйти вон женщина медлит - её уже едва не прибило к полу, когда Воландеморт подозвал к себе Рудольфуса. Если тот будет просить сейчас, наедине, если ему не откажут...
Странное дело - десяток-другой минут тому назад рыжая была уверенна, что умрет сразу по итогу легиллименции, а потому и не настаивала на побеге, не хотела окончательно ломать жизнь Рабастану, а сейчас...
Горячие пальцы сжимаются на её руке.
И Лиса закусывает нижнюю губу, сдерживая нервный выдох.
Они покидают Бетлем, не получив в спину ни одной вспышки чар. Лиса уже совершенно ничего не понимает. Идет, идет; гравий под ногами поскрипывает и, кажется, на дворе должно быть лето, жаркое лето, а рыжая не чувствует ни-че-го. Они сворачивают с дорожки, по которой пришли, а дальше все становится непонятно. Вообще.
Заметив на крыльце, едва не вылетевшего, наверное, отчаянно-злого сейчас Рудольфуса, ведьма забывает как дышать. Неверяще всматривается в точку пространства, где больше нет старшего из Лестрейнджей, а потом судорожно хватается за сигареты.
Они как школьники, обыкновенные маггловские школьники, боящиеся показаться домой, потому что там пришибут за все шалости, прячутся и курят, вот только по крови не азарт, а что-то темное, похожее на обреченную необходимость не медлить. Это даже смешно и Лиса подается вперед, судорожно, на миг, обнимая своего мужчину. Если бы он знал, что она сама себя готова была отдать на смерть и смириться с этим - простил бы? Но страшно, сейчас слишком страшно говорить о таком.
- Нет здесь твоей вины. У нас было мало времени. Слишком мало. Здесь нет твоей вины, запомни, навсегда. Я счастлива. Была, есть и буду с тобой счастлива. Всё. - Чеканит каждое слово, ведь они могут стать последними. Всматривается в темные, встревоженные, будто постаревшие, глаза.
Когда на крыльце показывается очередной Пожирателей, а двое сумасшедших, как раз таких, кому и Бетлем не помог бы, только докурили, женщина сжимает кулаки, следя за тем, отчаянно надеясь, что человек тоже аппарирует, но Баст поступает иначе...
Румын вблизи выглядит не таким устрашающим, он и не пытается устрашать, и держится так, будто ничего страшного только что не происходило (впрочем, что ему-то?)
Но, наверное, именно этого джентльменского спокойствия и не хватало: Яэль слабо улыбается, в ответ на кивок. Ей так страшно за Рабастана, не отпустившего её, что рыжая готова улыбаться хоть Воландеморту. Наверное, надо было... да что уж теперь.
- Палочка? - Еще одно, ударом по нервам, открытие. - Лиса протягивает руку и забирает родную деревяшку, чувствуя, что та едва не обдает жаром дрожащие пальцы.
В змеином котле Пожирателей свои игры.
- Спасибо. - Это второй Пожиратель Смерти, которого ведьма осознанно благодарит, хотя и догадывается, что они с Бастом стали разменными фигурами в игре этого стареющего чужака и его Повелителя. А на другой стороне доски одинокий, преданный собственным братом, разьяренный зверь.
- Я знаю. - Отзывается и вновь сжимает пальцы на ладони мужчины рыжая, смотря по сторонам, хмурясь. Вот только ей совсем не нравится такой план. - Мы не можем на него охотиться. - За этим "не можем" скрывается "мне страшно". Яэль сама не знала, что окажется такой слабой, что одна легиллименция выбьет всю опору из под ног. Один разговор.
- Есть. - есть такое место, где никто не полезет искать: маяк и домик смотрителя на севере Острова. Там Лиса, когда-то прожила месяц, спрятавшись от алкоголя, новостей, газет, семьи и самой себя - после развода. Она не вспоминала даже о маяке, а сейчас всплыло в памяти. Тот период жизни рыжая вообще плохо помнит.
- Я поведу. - Крепко сжимая руку в руке, Яэль смотрит в глаза своему настоящему, смотрит в глаза человеку, которого не отпустит умирать, тем более одного, тем более - за нее, и аппарирует вместе с Рабастаном Лестрейнджем.
Им нужно переждать бурю. В месте, где каждый день, разбиваясь о камни, терпит поражение за поражением море. И стоит, один против мира, маяк на утесе.
Так и двое полюбивших - одни против мира.

+3

53

Охотиться?
Лестрейндж гасит иррациональное желание рассмеяться в лицо женщине. О нет, охотиться на Рудольфуса они не могут - об этом, признаться, он и не думал. Более того, в этом и необходимости нет - брат найдет их сам. Рано или поздно найдет, так что от них требуется немногое - быть готовыми к этому. Впрочем, Рабастан считает, что он справится - он учился этому все свою жизнь. А Яэль... Яэль придется справиться.
По крайней мере, у них теперь две волшебные палочки на двоих, а ведьма вроде бы с уверенностью утверждает, что у нее есть хорошее место, чтобы переждать.

Знал бы он, что она говорила о маяке... А впрочем, разве у него есть альтернатива?
От постоянного звука разбивающихся о камни волн у него поднимаются волосы на затылке и он не в духе - изматывающий плеск и пронзительные вопли чаек сводят с ума, заканчивая то, что началось более пятнадцати лет назад, когда он осознал, что всю оставшуюся жизнь проведет под это заунывное либретто.
Сон, с таким трудом восстановленный Вэнс еще в девяносто пятом, вновь сменяется неконтролируемой бессонницей. Проклятое море будто когтистыми лапами выворачивает его наизнанку, лишает сна, гонит в смотровую - Азкабан оживает в памяти, попробуй усни, когда боишься сомкнуть глаза, потому что боишься открыть из в той камере, что снилась Рабастану еще долго после побега.
И все же это хорошее место. Не вызывающее подозрений. Невероятное с точки зрения Рудольфуса, догадывающегося о слабостях брата.
Узкая кровать, грубо сколоченный стол - ему так мало нужно, чтобы, драккл раздери, жить. Если бы не плеск, доносящийся сквозь плотно затворенные ставни.
Они не отходят далеко от маяка - продукты раз в два дня привозит маггла - слабоумная из соседней деревни. Соскакивает со старого велосипеда, оставляет корзинку, накрытую полотенцем. Забирает пустую корзину с маггловскими бумажными деньгами на дне, уезжает, не оглядываясь. Если кому-то и любопытно, кто поселился на маяке, Лестрейндж и ведьма еще в день прибытия как следует поработали с памятью местных, так что теперь всем в деревеньке кажется, что старый смотритель жил тут издавна - о нем не принято ни вспоминать, ни говорить. Неплохая маскировка - и Яэль, и Рабастан уже прибегали к ней в прошлом, так что проблем с заклятьями не возникло, как и проблем с сигнальными чарами, обильно раскинутыми вокруг маяка, на всех подходах, включая каменистую и обрывистую тропу вдоль самого берега.
Спустя несколько недель такого существования Лестрейндж ловит себя на мысли, что неплохо бы пошвыряться Авадами в чаек, давно приноровившихся залетать на обзорную площадку в поисках остатков пищи.
Если это то, что чувствовал в том маггловском коттедже Рудольфус, то впервые в жизни Рабастан готов простить брату тягу к бутылке и вечное раздражение.
В воздухе остро пахнет йодом и солью, а Лестрейндж простаивает день за днем наверху, выглядывая появления обещанной кары.
Секс торопливый и на грани - ни следа былого размеренного спокойствия, которым была пронизана та неделя в коттедже.
Это не жизнь - это существование. И Лестрейндж гадает, чувствует ли Яэль это - то, что развязка необходима как можно скорее.
Он готов встретиться с Рудольфусом - он знает это с той самой минуты, как поцеловал ведьму под яблоней. И знает, что это будет значить. Это знание отравляет не хуже неверно сваренного зелья - и однажды, подчиняясь больше непрекращающемуся шепоту волн, он рассказывает Яэль Гамп и о том, что они с Рудольфусом едва ли смогут причинить друг другу серьезные травмы магически, и о том, что, сумей он обойти этот запрет с помощью ножа или удавки, то не проживет и полугода: родовая магия не потерпит убийства главы рода.
В конце концов, ей нужно знать - потому что он готов пойти на это. Потому что пришла пора положить конец этой связи, заставляющей его раз за разом идти за Рудольфусом дальше по пути безумия.
И об этом ему твердят волны из-за стен маяка, пока он ждет рассветного часа.

+4

54

Недели под ударами волн. Размеренный ритм стихии выбивает на подкорке сознание мысль: "Это - временно и это - навеки. Наверное. Может быть". Временная вечность ожидания. Вечная перемена звуков, сливающаяся в бесконечную мелодию горького отчаяния.
Яэль винит себя за то, что не выбрала места лучше, что не рискнула всем и не отправилась к деду в поместье - пускай там даже могут быть остатки сопротивления или же от него уже камня на камне не осталось и рыжей будет даже некого оплакивать... Лиса жалеет, что не выбрала какую-то сторожку в заповеднике, где они могли бы прятаться среди деревьев, перестав быть людьми, Лиса жалеет, но понимает, что поступила правильно - побег не должен быть вечным. Нельзя существовать - нужно жить и, чтобы возненавидеть настоящее, нужно поместить себя в условия, когда из него захочется вырваться.
Дом смотрящего Маяк.
Яэль даже мысленно говорит о старом здании с заглавной буквы. Ночь прорезают всполохи яркого луча - здесь давно не нужен смотритель, ведь там, на самом верху, стоит генератор и всё идет от техники, в которой ведьма не разбирается. Человек пришел, сотворил чудо и ушел; а в этих камнях, и до того одиноких, поселилась пустота... до тех пор, пока здесь не появились двое беглецов.
Накладывать Империо, обманывать сознания, выживать и выжидать.
Им не нужно зализывать раны, им не нужно, почти не нужно, разбирать по косточкам тактику и стратегию, которых нет. Когда Рабастан, осунувшийся, бледный, со злым и полубезумным блеском в глазах, никак не смиряющийся и не способный забыть удары волн о камень, признается рыжей в семейных чарах, женщина держит его за руку и не выпускает.
Тупик надвигается, оборачивается зевом пасти древнего чудища - слишком мало вариантов, слишком сложно.
Ожидание выматывает.
Ночью, когда едва забывшийся тревожным сном после секса, мужчина вдруг резко вскакивает, закрывает уши ладонями, выходит из комнаты курить, Лиса сжимает кулаки и сдерживает себя, чтобы встать и не послать весть Рудольфусу Лестрейнджу. Она почти стала тюремщицей для человека, которого любит, который любит её, а потому обречен на эту, опять среди волн, тюрьму.
Женщина встает с постели, заправляет одеяло и замирает, смотрит на белые простыни. На белую ткань. Не измаранную кровью, чистую. И в маггловском коттедже они тоже были такими.
"Сколько уже?!" - Яэль оседает на пол, неосознанно прижимая ладонь к животу.
Ад радушно скалится гнилыми клыками обреченности и отчаяния.
Лиса не хочет заставлять страдать двоих. И не хочет, чтобы счет вновь уменьшился до одного любимого человека рядом.
Сказать о таком не просто и не сказать нельзя. Или можно? Пока что, пока всё зыбко и, может, это именно она сошла с ума и ей кажется, что всё изменилось, что теперь тяжесть взятых на себя обязательств увеличивается на невозможный пункт "Дать новую жизнь".
Яэль ничего не говорит Рабастану, просто перестает курить, просто подолгу смотрит на море, которое всё бьется и бьется, в отчаянной ненависти (или любви?) о скользкие черные скалы.
Ведьма идет на войну. Убивать придется ей. И не умереть, а потом? Потом на сколько хватит семейного проклятия? Сколько можно будет держаться рядом, в кругу казни тем, кого любит? Если бы проклятия хватило на год. Рыжая не отказывается от своего намерения и плана - Баст за неё не умрет, никогда. И она отдаст ему смысл не сходить с ума, оставаться человеком.
Раннее утро, холодное, ветреное, предштормовое, ещё небо черно.
Лиса проснулась от сквозняка двери, оделась, взмахом палочки вскипятила воду в чайнике, заварила чай. Жаль, не хватит мелиссы и пустырника, чтобы успокоить боль её мужчины, боль и вгрызающееся в душу безумие.
- Держи... я знала, что ты опять здесь стоишь. - Губами касаясь щеки, ведьма подает чашку, смотрит в глаза.
- Утро сложно назвать добрым, такое утро, но пусть постарается стать хорошим. - Глупая фраза провисает на пианиссимо, когда вдруг вспыхивают дымы сигнальных чар. Аппарация рядом. Совсем недалеко.
И чашка выскальзывает из рук, летит за парапет, на скалы, даря чай морю.
Море даже бессмертных рушит.
...Усмехается в рассветную тьму Маяк.

+3

55

Его поиски могут тянуться бесконечно. Месть становится его смыслом жизни, тем якорем, который удерживает его среди эти говорящих, думающих кусков мяса.
Война, в которой они почти победили, оборачивается для Рудольфуса самым страшным поражением. Его дома больше нет, Беллатриса, с которой они вместе, рука об руку, прошли через Азкабан, мертва, а брат сбежал. Он оказался предан, предан и женой, и братом, и если Беллатриса далеко и в недосягаемости, то Рабастан ответит за обоих. И Рудольфус не прекращает искать, рыщет по Англии, собирает любые, даже мельчайшие сведения о Яэль Гамп, потому что все места, известные брату, известны и ему не хуже - и беглецов там нет.
Выходит на ее деда - старик сражается с упорством, развлекающим Лестрейнджа, но численный перевес на стороне Рудольфуса, явившегося с подмогой, а потому вскоре он потрошит секретер и шкафы, ищет письма от Яэль, находит несколько связок, мельком пролистывает: так и есть, кое-где указаны обратные адреса.
И снова день за днем изматывающие аппарации, заставляющие Рудольфуса уклоняться от своих обязанностей при Ставке. Будто одержимый, он проверяет каждую нору, и Милорд позволяет ему манкировать собраниями и Министерством. Рудольфус заслужил награду за свою долгую и верную службу, и он сам избрал, что станет этой наградой.
Не оставляет идею мести он еще и по той причине, что в процессе поисков узнает и еще кое-что: готовясь восстановить Холл, Лестрейндж заказывает у гоблинов зачарованный гобелен, и теперь, получив заказ и проведя соответствующий ритуал перед тем, как навсегда выжечь Раабстана с древа, видит, что от имени брата протянулась по темно-синему полотну едва заметная линия ниже, которая затем оформится в новое имя. Имя наследника рода.
Рабастан не просто украл у него женщину - он украл у него надежду. И тем самым развязал руки: теперь, когда у рода есть наследник, магические ограничения на применение атакующих чар будет снято. И Рудольфус крутит в руках волшебную палочку, опустошая бутылку за бутылкой перед гобеленом в те редкие часы, которые не посвящены поиску брата и ведьмы.
Дом смотрителя маяка - одно из этих мест, найденных над трупом старика.
Рудольфус аппарирует туда с похмелья, но стоит ему оказаться на каменистом берегу, как он понимает - он нашел.
Сигнальные чары дрожью отдаются в колене, лучше прочих объявлений укрепляя Лестрейнджа в уверенности, что на сей раз он шел по верному следу.
Расстегивая мантию, чтобы та не мешала, он направляется к маяку, темнеющему на фоне беснующегося моря, и, не доходя полмили, невербально накладывает на себя Сонорус:
- Рабастан Родерик Лестрейндж! Я вызываю тебя! Выйди и умри!
А затем снимает чары и ждет, переместив вес на здоровую ногу. Дракон сам явился за рыцарем, а убив его, убьет и принцессу. Менелай явился под стены Трои, готовый рассчитаться с Еленой.
У Яэль Гамп был шанс спастись, но она предпочла выбрать смерть. Такова цена ошибки.
Но для начала Рудольфус перешагнет через труп Рабастана.
И едва брат появляется у подножия маяка, Авада Кедавра изумрудной смертью срывается с палочки Рудольфуса.

+3

56

Когда сигнальные чары оповещают дымом о том, что границы их убежища нарушены, а чашка, выскользнувшая из рук Яэль, переворачиваясь падает в море, ревущее под самым маяком, Лестрейндж крепче вцепляется в перила смотровой площадки, выискивая взглядом фигуру того, кого так долго ждал.
Со стороны деревни к маяку направляется рослый мужчина, чьего лица не разглядеть, но длинная темная мантия и неровная походка уверяют Рабастана, что он дождался.
Против воли он улыбается, глядя на сверху вниз на Рудольфуса, улыбается и тогда, когда брат останавливается и выкрикивает свой вызов. Рудольфус всегда тяготел к излишней театральности, но на сей раз его младший брат знает, что это не просто слова - это официальный вызов, не ответить на который нельзя, даже если бы он не хотел.
Он чуть хмурится - дуэль до смерти в их случае? - но все равно не может сдержать улыбку. Сегодня, сейчас все закончится. Он покинет этот проклятый маяк, получит наконец-то долгожданную свободу.
- Не вмешивайся, - Лестрейндж оборачивается к женщине, обегает долгим взглядом ее фигуру, побледневшее лицо. - Аппарируй на Хайгейтское кладбище и жди час. Я приду за тобой, когда закончу здесь.
Или не придет - но о таком не говорят. Он не умеет прощаться, и оттого все получается скомканно и фальшиво. Лишь бы только она послушалась.
- Час. Затем аппарируй оттуда. Ты в розыске, не забывай. Постарайся покинуть Англию. Постарайся связаться с Фионой Макгрегор, она сможет помочь - или знает тех, кто сможет помочь... Если захочет, - торопливо и путано, но лишь бы запомнила. - Не оставайся здесь.
Несколькими веками раньше он попросил бы у нее ленту - на удачу, почему нет - сейчас приходится довольствоваться торопливым и сухим поцелуем.
Вытаскивая палочку из ножен, Лестрейндж спускается по винтовой лестнице, будто по позвоночнику мертвого чудовища, на века пронзившему маяк.

Авада Кедавра, не неожиданная, но все же внезапная, ослепляет зеленью. Лучше так, потому что, как говорят, свою Аваду не увидишь, думает Лестрейндж, рывком уходя из-под Убивающего и вскидывая палочку с обратным Ступефаем.
Рудольфус упрямо шагает вперед, не выставляя Протего - Оглушающее Рабастана встречается с вспышкой такого же проклятия, каменистый берег у маяка озаряется алыми всполохами.
Вновь Авада - Рабастан уклоняется, оказываясь на узкой тропе, ведущей вдоль самого обрыва, пятится, не глядя назад, изредка отвечая легкой атакой, но преимущественно кастуя Щитовые.
Рудольфус хром и наверняка с похмелья, а Рабастан еще не утвердился в своих подозрениях относительно допустимости убийства брата - кто знает, с его старшего брата станется спятить окончательно и решить таким образом покончить с ними обоими. У младшего Лестрейнджа, при всем его остром желании закончить все сегодня, планы другие - в них, раздери его Фенрир, присутствует Яэль и будущее без привкуса нависшего меча. Он вовсе не против, чтобы Рудольфус оступился и сломал себе шею, свалившись на острые скалы внизу, зазубренными клыками ждущие жертву, или сгинул в водоворотах, образованных подводными пещерами в каменистом берегу.
Очередное проклятие - на сей раз Плеть - задевает по касательной, швыряет в сторону. Он снова отступает, перекидывает палочку в левую руку, легко улыбается Рудольфусу, всегда ставящему не на технику, а на мощь. Несколько Протего, прикрывает лицо локтем от мелкого крошева расколовшегося камня в стороне, когда брат швыряет Бомбарду - под ногами каменистая почва отзывается дрожью на применение Взрывающих чар.
Они оказываются за маяком, на узкой кромке берега - здесь рев волн становится оглушающим. Рабастан прекращает играть на защиту, переходит в наступление, поглядывая за спину Рудольфуса.
Тот, поглощенный схваткой, едва ли замечает - его рот оскален, ветер треплет отросшие пряди.
Обманный маневр Рабастана имеет успех. Рудольфус, принявший за чистую монету открытие брата при попытке скастовать сложные чары иллюзии, открывается сам в то время, как Рабастан уходит из-под Авады, низко пригибаясь к земле. Швыряет в замешкавшегося Рудольфуса заклятье гниения плоти, но не успевает увернуться от Ступефая.
После секундного замешательства приходит в себя на земле, палочки в руках нет - она на его глазах свалилась с обрыва. Откатывается в сторону, ссаживая кожу на локтях об острые края камней, выуживает из вторых ножен на плече запасную деревяшку, выставляет Протего, чтобы передохнуть - и Круциатус разбивается о вовремя наколдованный щит.
Лицо Рудольфуса перекошено ненавистью, но за его плечом, едва ли в десяти шагах, замерла девчушка из деревни, рассеянно потирающая ободранную коленку. Пустой взгляд слабоумной магглы, возящей им провизию, перелетает с одного брата на второго, рот полуоткрыт, она со слабым подобием интереса рассматривает искры и вспышки, взметающиеся вверх с каждым заклинанием.
Рудольфус продолжает атаковать, хотя его левая рука висит безжизненной плетью вдоль тела, покрываясь с каждой секундой все более темными нарывами. Сквозь йод доносится запах гниющего мяса, Рабастан сплевывает в сторону, чтобы прочистить голову.
Брат пользуется этим моментом и кастует Секо, наискось посылая синий луч. Рабастан едва успевает вновь отскочить, прижимая руку к боку. Ткань рубашки пропитывается кровью в момент, задел таки.
Медлить некогда - и он швыряет в Рудольфуса серию из нескольких Ступефаев, подкрепленных Плеточными чарами, заставляя брата отступать, приближаясь к слабоумной.
А затем, улучив момент, кастует невербальный Империус, поднимая палочку выше плеча Рудольфуса.
- Столкни его со скалы! - сквозь рокот моря его слова едва слышны, но девчонка дергается, а Непростительное Подвластие растекается по светлой ткани ее летней блузы.
Рудольфус непонимающе прищуривается, медленно разворачивается - слишком медленно, и даже Авада Кедавра, стекающая с острия его волшебной палочки, не останавливает порыва магглы, когда та всем телом врезается в старшего Лестрейнджа.
Целый миг они сохраняют равновесие на самом краю берега, а затем каменная крошка из-под сапог Рудольфуса тонким ручейком срывается вниз. И затем, будто на ожившей колдографии, с обрыва срывается и сам Рудольфус, и уже мертвая маггла.
Рабастан опускает палочку.
Вытирает о плечо лоб, снова сплевывает.
Аппарирует.

+4

57

Вместо грозового раската - крик, полурычание человека, пришедшего пить кровавую жатву. Яэль страшно. Так страшно никогда не было, а Рабастан свешивается за перила, смотрит вниз, как по склону, к маяку, подбирается хромающий маг. Сомнений быть не может. Сомнений не было. И вспыхивает пламя обреченности во взгляде, вот только...
"Не вмешивайся" - не просьбой, а приказом. Женщина замирает, хмурится.
- Я не пущу тебя одного. - Шепчет, хотя надо бы кричать. Она обещала, обещала сама себе, но на этот бой вызвали не их двоих, а брат к брату. И Рабастан улыбается - ему радостно, что всё закончится, так или иначе, сегодня, сейчас.
Возражения, отравленными иглами, стынут в горле. Лиса кивает, смотря в темные глаза - всегда бежала от этого, всегда так громко драла глотку, доказывая всем и каждому, что свободна, что ей никто не сможет командовать, что она никогда не будет тенью за чужим плечом, но... жизнь любит отвечать на вызовы глупых ведьм. Рыжая нашла ответ на все вопросы и нашла своего человека, а потому она отступит, сбежит, послушается, чтобы Лестрейндж-младший был свободен сражаться за жизнь, зная, что никого сейчас не придется защищать от вспышек чар.
Сама хотела вступить в бой, хотела, но её война начинается позже.
В скупом поцелуе дрожанием губ "Выживи" - мольба и приказ. Яэль не хочет встречать на Хайгейтском кладбище одиночество и отчаяние. Каким силам и богам отдать свою душу, лишь бы Рабастан вернулся с этого боя к ней, живой?
Мужчина быстро спускается по лестнице, а ведьма еще стоит на смотровой площадке. Ей нужно апарировать, да. Баст не должен оглядываться на Маяк, не должен переживать, осталась ли она там.
Бегом в комнату - накинуть на плечи мантию, захватить сумку с самым необходимым и, кратким "пиро", выжечь всё, что было - густое отчаяние ожидания конца: вспыхивает пламя на маяке - такого не бывало веками.
Глотнув первую нить дыма, почему-то, пахнущую полынью, апарировать.

Раннее утро. До сих пор, слишком раннее и слишком темное утро. На кладбище, между старых надгробий, только ветер, что треплет сейчас рыжие волосы незваной гости. Она сходит с тропинки, оглядывается, идет между дорожек, боясь смотреть имена на камнях, боясь любого совпадения. Палочка полыхает неярким люмосом. Можно было зачаровать любой камень в песочные часы, но Лиса загадала (ей уже четвертый десяток, а она всё верит в сказки!) продержаться до того как солнце заберется выше деревьев.
Вокруг лето, пахнущее разнотравьем, цветами и теплом, а рыжая этого не чувствует. Присаживается на скамейку в тени акации, неосознанно сжимая ладони в кулак, погасив свет и не выпуская палочку из рук.
Светлеет.
Солнце красит мир, высвечивает тьму от серого к розово-голубому. Меж деревьев, величаво, счастьем для всех, выступает золотой диск солнца. Это его лучи, а не слезы, мешают смотреть, это просто такое яркое солнце...
Хлопок апарации слышен за десятки метров.
Сколько времени прошло? Неважно - в тишине последнего утра на земле, Яэль не считала минут. Она бросается, вспугнутой птицей, на звук. Идет, будто по лезвиям кинжалов.
Узнает.
Узнает в потрепанном, окровавленном, усталом человеке Рабастана Лестрейнджа. Который вернулся и больше никогда не покинет её, их.
- Я тебя люблю. - Всхлипами в шею.

Двое не спят - это опять какой-то заброшенный маггловский домик на краю земли, ведьма держит своего мужчину за руку, до сих пор, даже после того как все его раны сошли на нет, боясь потерять... улыбается, смотрит в тёмные глаза.
- Тебе придется придумать имя нашему сыну.

+2



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC