Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ



Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



За закрытыми дверями

Сообщений 1 страница 30 из 57

1

Лето 1997-ого. Победа Темного Лорда близка как никогда - а в семействе Лестрейнджей все как обычно.

Лестры и рыжая женщина, иначе какой смысл.

...Лето девяносто седьмого пылает в крови Рудольфуса как небольшое личное солнце.
Это их точка невозврата, их шанс наконец-то выиграть главный приз в той безумной лотерее, которая длится уже столько лет, сколько и не снилось юному Поттеру.
И Лестрейндж знает, что на этот раз все наконец-то будет так, как должно.
Что они победят.
Что он победит. (с Рудольфус)

0

2

Это нападение на Министерство должно стать концом. Рабастан устал, ему уже практически все равно, кто победит - он так устал от этой бесконечной войны, в которую вступил еще пацаном, и которая, как ему кажется, никогда не закончится.
Он устал, но альтернативы этой бойне всего две: Азкабан и смерть. И иногда ему кажется, что лучше смерть, чем Азкабан. А иногда - наоборот.
Мозг, предмет гордости Рабастана в прошлом, рационализирует, рассуждает логически, сравнивает - но единого ответа все равно нет. Заржавевшие инстинкты самосохранения, в прошлом смешившие рационального Лестрейнджа,  отказывающего бессознательному в праве на существование, раз за разом заставляют его покорно опускать глаза на собраниях Ставки, соглашаться с Рудольфусом, поднимать палочку. Воевать.
И сегодняшний запланированный захват Министерства может стать освобождением, долгожданным и желанным.  Концом.
Dulce et decorum est pro patria mori - или получить назад свою жизнь без необходимости прятаться, будто крыса, без постоянного ощущения своры дементоров за плечами.
Так что сегодня Рабастан дерется, как давно уже не дрался - не просто прикрывает брата и Беллатрису, а сам бросается на врагов, не различая лиц, запретив себе думать, что в той стороне, куда нацелено острие  его палочки, может быть кто-то знакомый. Кто-то, кто защищает свои убеждения. Кто верит своему вождю.
Сегодня он запрещает себе очеловечивать врагов.  Это просто враги, обезличенные фигуры, которые хотят его бросить обратно в Азкабан, хотят его смерти.
После этого - он пообещал себе - все  будет кончено. Он вернется к тому, что у него  было отнято в восемьдесят первом, и воспоминания об этой потере помогают ему твердо держать руку. Не колебаться в выборе заклинаний.
Он отрицал в прошлом месть - месть была так банальна, так нелепа, так иррациональна - а теперь он мстит, мстит тем, кто, возможно, знал о нем лишь из родительских баек и страшных историй, рассказанных ночью в башне Гриффиндора.
Еще один день - еще одна потеря, так писал кто-то из классиков, вспомнить бы, кто.
Лестрейндж как будто раздваивается, мечась посреди освещенного всполохами заклинаний Атриума.
Неспешная рефлексия  - и тут же разворот, пригнуться, стряхнуть с волос каменную крошку от взорвавшейся прямо у его виска колонны, Lacero в целящегося в него снова мужчину средних лет в мантии работника Отдела Тайн.
Рваная рана раскрывается через грудную клетку как экзотический цветок, мужчина падает, зажимая грудь руками, пачкая ладони в крови, а Рабастан отправляет в него же Костелом, добивая.
Попытка поймать ускользающий смысл бытия здесь-и-сейчас - и Лестрейндж отступает за мертвого оборотня в яркой одежде, оскальзывается на крови, но это спасает его от пущенного чьей-то твердой рукой Пыточного.
Поиск причин, которые привели его в эту бойню, не тех, очевидных, а других, настоящих - и женщина-аврор, только что пустившая  в него Круциатус, шарахается от Ступефая по касательной и попадает аккурат под завершающую Аваду Лестрейнджа.
И так бесконечность: здесь какое-то растянутое время, не поддающееся измерению и восприятию.
А затем Рабастан обнаруживает, что врагов больше нет. Атриум чист.
Он не собирается идти за оставшимися защитниками Министерства, но знает, что отступают они, скорее всего, на уровень Аврората - где за сотнями подсобных комнат есть Архив, наполненный личными делами авроров и осужденных  преступников. С адресами всех мало-мальски значимых  волшебников - даже тех, кто прячется под чарами ненаносимости.
И вот туда-то, в Архив, им и нужно. Захват Министерства - пустая трата времени, если они дадут уничтожить все эти данные.
Рабастан видит Рудольфуса, как ни в чем не бывало ожидающего лифт. Одного.
Спускаться на нижние, укрепленные уровни в одиночку - сумасшествие, в этом Рабастан уверен, как уверен и в том, что его брат именно такой - сумасшедший. Настолько же сумасшедший, насколько безумна Бллатрикс, кинувшаяся за отступающим с остатками авроров Скримджером.
И уговаривая Рудольфуса подождать, когда выжившие и легко раненые Пожиратели организуются для следующего этапа, Рабастан знает, что отправится с ним, потому что это их общее, лестрейнджевское сумасшествие.
Они спускаются в дрожащем как перепуганное животное лифте. Рудольфус сосредоточен, и Младший даже завидует брату из-за того, что для него не существует ни полутонов, ни сомнений. Жаль только, что сквозь эту сосредоточенность проглядывает болезненная гримаса, да хромота в походке старшего уже слишком явна.
Он отводит взгляд от лица брата, облизывает губы, отряхивается  - все, что угодно, лишь  бы заполнить эту пустоту перед встречей с человеком, отобравшим у него мечту.
Так много личного - так много личного в этом деле, впервые за много лет.
Братья выходят из лифта синхронно - широкий шаг, палочки наизготовку.
Справа взрыв и их засыпает каменной пылью, скрывая коридор.
Итак, их ждут.
- Беллатриса! - ревет Рудольфус, пока Рабастан кастует Защитные чары.
- К стене! - командует на этот раз Младший, пока Рудольфус вертит головой в поисках своей  беспокойной стервы-жены. Куда там, он с тем же успехом мог предложить брату вернуться в Ставку и выпить чаю.
Невербальным Раздувающим заклятием Лестрейндж создает порыв ветра, рассеивающий пыль, и сразу же погружает коридор в полную темноту коротким Нокс.

+3

3

Время на часах остановилось. Вспыхнуло и пустилось вскачь. Времени на что-то, кроме битвы, не осталось, хоть смейся, хоть плачь, но это - последний рубеж и больше ничего нет. Забудь всё.
Яэль сжимает палочку и не помнит который сейчас час, сколько они уже держат оборону (только оборону! Все, кто ринулись звать на помощь, не вернулись. Патронусы, их патронусы, серебряными всполохами, мелькают всё реже). Это война, о которой самые умные знали еще два года тому назад.
Гамп встретила врагов в Атриуме - авроры всегда на острие битвы, это их обязанность: стать впереди клерков и тех, кто уже забыл, как сражаться. Когда вспыхивают первые зелёные всполохи, отрицается надежда на то, что есть что-то кроме боя.
Рыжая ведьма боится смотреть по сторонам, на редеющие ряды своих - она бьет вперед самыми сильными из чар, не выбирая целей - разносит в каменную крошку Атриум, чтобы похоронить всех тех, кто решили, что имеют право взять власть силой. Бомбарда-максима, огненный дождь, порывы ветра, взрывы стекол. Чье-то Круцио бьет поддых, но тут же боль заканчивается - нападавшего бьют в ответ и от него остается кровавое месиво у стены.
Кто-то кричит об отступлении и анимаг знает куда - в архивы, защитить имена и жизни тех, кто сейчас здесь и не здесь, кто напряженно всматривается в небо над Лондоном, кто выжидает, кто боится, кто уже сбегает. Защитить всех, потому что это, мать его, работа авроров.
Рукоятка трости в крови и рыжая ведьма не может вспомнить когда рассекла ладонь. Пол под ногами дрожит, всхлипывают переполненные лифты. Она вскакивает в передпоследний, бросая взгляд за спину - сумасшедшие, отчаянные, остаются защищать подходы к лифтам, но их так мало, а из дыма и копоти, озаренные зеленым и алым, выходят фигуры в масках. От бессильной злобы ведьма матерится, не смотря на тех, кто с ней в одной коробке несется вглубь Министерства.
- Гамп, ты со Смитом и стажерами... прикрой коридор. - Старший аврор не смотрит ей в глаза, когда ведьма выходит из лифта. Яэль так и не получила повышение, так и не дописала книгу по истории Войны и есть все шансы, что последние страницы она допишет лишь мысленно, собственной кровью. Плевать. Лиса знала, что это её долг. Знала. Жалко только пацанов, совсем детей ещё, которых оставляют здесь, а это - выход в расход.
- Да. Удачи. Спешите. - Она за главную в маленьком отряде самоубийц - об этом никогда не напишет Фиона. Храни её хоть какой-то из маггловских богов, пусть отчаянная журналистка сбежит с дочерью. За три девять земель. Пусть дедушке и родителям лучше никогда не придет "похоронка" об одной рыжей. Пусть лучше она останется здесь - растворится в камне... хотя разве эти будут утруждать себя "похоронками"?
- Взорвать лифтову... - Успевает выдохнуть ведьма, когда из шахты выскакивает новая платформа с уже разорванной решеткой и с гостями.
Взрыв чар, слаженный, с двух сторон - новый бой и безумный женский смех. Яэль никогда раньше, до сегодня, его не слышала, но узнала мгновенно. Но если здесь Безумная Беллатрисса, то рядом и двое других Лестрейнджей... и её, рыжей, неожиданный ученик.
"О... нет" - перерезая путь бросившемуся вперед стажеру, ведьма отшвыривает того себе за спину и бьет вперед Орбис - синий смерч вырывается с палочки и несется вперед, вгрызаясь в плиты и норовя похоронить под полом всех, кто окажется на дороге. Чье-то Протего, в ответ - двойное Конфинго.
Ведьмин смех. Зелёная вспышка. Смитт падает замертво.
"О нет!"
- Бомбарда максима! - В стену у головы Беллатрисы.
Все затягивает дымом, крошкой камня.
И тьма падает вокруг.
Люмос и Экспульсо сливаются в двойные вскрики.
Поредевший отряд безумцев отступает.

+3

4

- Беллатрикс! - снова орет он во тьму, опустившуюся на коридор. Перед глазами застыла разлетающаяся от Бомбарды стена, широко распахнутые глаза жены, темно-красные губы, искривленные в яростном вскрике. - Белла! Белла!!!
Отталкивается от стены, под прикрытие которой шагнул по крику Рабастана, и вовремя, потому что рядом взрываются очередные чары.
Вспыхивают неуверенные Люмосы - один, два... Больше. И в их-то свете Лестрейндж видит, как чье-то Экспульсо отбрасывает в глубь коридора тело его жены, безвольностью напоминающее тряпичную куклу.
- Skiepilapsus! - по коридору проносится дуновение сырого воздуха, раздается скрежет, визг, камень сопротивляется, они слишком глубоко, и все же стены коридора, покрытые глубокими трещинами от предыдущих взрывных заклинаний, выдерживают яростный напор старшего из Лестрейнджей.
В полной темноте несколько Люмосов как приманка, и Рудольфус идет на них, переступая через обломки и трещины в полу, отбрасывая с дороги мелкие камни. Его палочка негромко урчит в руке, посылает мощные Убивающие заклинания, он больше не разменивается на изощренное убийство. Сейчас его цель - уничтожить всех, спустившихся в этот коридор. Сзади лязгает лифтовая клетка - кто-то пытается прорваться на помощь, и у Лестрейнджа нет сомнений, что помощь не остаткам Аврората. Те проиграли, песенка спета, во всей Англии осталось авроров лишь столько, сколько сейчас отступает дальше, обороняя последние рубежи.
- Белла! - и снова нет ответа. - Белла!!!
Под ногами обломки, каменное крошево, трупы. Лестрейндж продирается сквозь все это, неумолимый, как сама смерть, которую он несет на конце волшебной палочки. Инфернальной зеленью наполняется коридорная тьма, но отступающие авроры, понимая, что все кончено, продолжают огрызаться чарами в ответ на чары. Ударом на удар.
Вот только тем, кто защищается, есть, что терять. Тем, кто нападает - уже нечего.
Авада Кедавра звучит монотонно и напевно, Рудольфус почти рычит, когда очередное Непростительное пролетает мимо уклонившегося аврора, совсем еще юнца, побледневшими губами выкрикивающего бесконечную череду Ступефаев...
Снова Авада - и мальчишка падает замертво, обрывается на полуслове его недопетая песня.
Лестрейндж тяжело перешагивает через тело, идет вперед. Его будто хранит тьма, заклятие пролетают мимо, у каждой собаки есть свой день, и сегодня его день...
Но не день Беллатрикс.
Она лежит на боку, нелепо подогнув под себя руку, волшебная палочка переломлена пополам, и от этого в глазах у Рудольфуса темнеет. Падая на колени возле жены, он рывком переворачивает ее на спину, в колеблющемся свете редких Люмосов вглядывается в мертвое лицо своей мертвой жены. Она так спокойна, как он даже не помнит ее при жизни, и только спутанные от крови волосы на затылке подсказывают причину смерти.
Непривычно молчаливая, необыкновенно умиротворенная и кажется совсем крошечной, когда так неподвижна.
Это все, что он может сейчас понять.
Лестрейндж отпускает плечо Беллатрисы, встает, чуть покачиваясь.
Выбирает первую жертву.
Авады вновь озаряют коридор, всполохи Круциатусов и Степефаев отражаются от закопченых стен.

Все наконец-то кончено.
Тела защитников Архивов оборотни, нашедшие способ спуститься, стаскивают к лифтам. Привычно хмурый Рабастан маячит неподалеку.
Рудольфус, только что удостоверившийся, что все авроры мертвы, вскидывает голову, заслышав окрик Грэйбека.
- Эй, эта дрянь жива!
Лестрейндж подходит ближе.

Skiepilapsus - Обрушивает стены, колонны, потолки - любые сооружения.

+3

5

Рабастан прикрывает глаза, опираясь плечами на стену, чувствуя спиной каждую выемку в поверхности. Проводит пятерней по волосам, стряхивая мелкую каменную крошку и обрезая пальцы об острые камешки.
Выдыхает.
Теперь можно - бой, если это можно было так назвать, окончен, Министерство принадлежит Темному Лорду. Завтра утром Атриус встретит тех, кто придет принести клятву новому режиму, а тех, кто не явится, ждет не просто увольнение. За ними начнется охота, тотальная, жестокая.
Пожиратели Смерти не позволят возможному сопротивлению сформироваться, не позволят даже поднять голову - каждый их тех, кто с гордостью носит Знак Мрака на предплечье, слишком долго ждал этой победы, слишком дорогой ценой оплатил ее.
Больше всего Лестрейндж хочет отправиться в коттедж и как следует выспаться, позволив сознанию избавиться от впечатлений прошедшего дня. Это всего лишь мечта, такая же неосуществимая, как любая другая, что позволял себе Рабастан хоть когда нибудь. Мечтам нет места в жизни - чтобы понять это, ему понадобилось не так уж много времени.
А впереди - еще столько предстоит. Организовать работу нового Министерства, отследить формирование новых отделов в существующих Секторах... В конце концов, именно о реформировании МинМагии он мечтал в восьмидесятых - так вот же теперь, может с головой утопиться в этом, выпустив из памяти как дурной сон все, что произошло после того, как он окончил Хогвартс и по сей день.
Рудольфус поговаривает о восстановлении Лестрейндж-Холла - его брат будто молодеет на глазах с каждым шагом по захваченным коридорам. Жадный, деятельный, активный - истинный глава рода, спасибо, Мерлин, что Рабастана минула чаша сия.
Младший равнодушно идет вслед за Рудольфусом - привычка держаться у того за плечом, чтобы успеть вовремя набросить Щитовые чары или предупредить о грозящей опасности.  В конце концов, думает Лестрейндж, бросая короткий взгляд на тело, лежащее отдельно от всех остальных и покрытое мантией Рудольфуса, прожженой в нескольких местах, но по прежнему узнаваемой, за вторым плечом брата отныне пусто.
Он с легким опасением ищет в лице главы рода свидетельств надвигающейся бури - что бы там не казалось, Беллатрикс занимала в жизни брата огромную роль, и трудно предсказать, как Рудольфус сможет справиться с внезапной потерей. Впрочем, Рабастан знает, к чему первому прибегнет брат - судя по резким, дерганым движениям, Рудольфус если сейчас и мечтает о чем-то, так только о возможности как можно скорее добраться до бутылки.
Замечание оборотня вырывает Рабастана из размышлений о том, как теперь изменится его жизнь - после захвата Министерства, после смерти Беллы.
И, твою же мать, он узнает ведьму, в которой, по словам оборотня, еще теплится жизнь.
Яэль Гамп, чистокровная ведьма и талантливый тактик - она-то что забыла в этом коридоре?
Почему не аппарировала в самом начале бойни, уж она-то не могла позволить себе такую роскошь, как надежду.
Или ей тоже было все равно, как все закончится, лишь бы уже закончилось?
Лестрейндж обгоняет брата, мрачным взглядом отгоняет столпившихся оборотней. приседает на корточки у ведьмы - да драккл, она покрыта мелкими царапинами и следами сажи, но жива. По запрокинутому горлу изредка пробегает судорога - не то дыма наглоталась, не то еще что, не время разбираться.
Колдомедиков в отряде нет, все остались там, наверху, в Атриуме - сюда послали ликантропов, пушечное мясо. Наверняка там, наверху, ей смогут оказать помощь. Вот только Рабастан не питает иллюзий насчет того, что ее собираются доставлять наверх - девиз "пленных не брать", повторяемый на все лады, ведет вперед воинство Темного Лорда уже больше года. То, что Яэль Гамп выжила, вовсе не обязательно на ее счастье.
- Я знаю эту волшебницу. Она чистокровна и занималась Архивами, - по крайней мере, полтора года назад, мысленно добавляет Лестрейндж, кастуя Эннервейт. Серебристое облако обволакивает лицо ведьмы, впитывается в кожу - если ее травмы несерьезны, она очнется чуть позже. Если, разумеется.
Под неодобрительными взглядами оборотней, быть может, тоже помнящих лисицу на цепи, Рабастан прячет волшебную палочку и поднимается вместе с ведьмой на руках.
- Если она правда единственная выжившая - она может быть полезна. Кто знает, сколько работников Архивов мы уничтожили здесь. Кто знает, сколько явится утром. Хочешь сам вскрывать охранные чары и разбираться в перекрестных ссылках? - бросает он вызов брату и, не дожидаясь ответа, отправляется к лифтовой шахте, где слышен гул кое-как починенной платформы.

Он ждет результатов обследования ведьмы, сидя в пустой и сырой гостиной - коттедж по-прежнему не выглядит обитаемым, хотя Лестрейнджи прожили здесь без малого два года. Куда-то туда, на второй этаж, в самую большую спальню, Рудольфус отнес тело своей мертвой жены, но пока Рабастан не поднимался к брату, выжидая - не самая худшая тактика, имея в виду нрав старшего из Лестрейнджей.
Вэнс спускается почти бесшумно - несмотря на то, что она с полным правом теперь пользуется свободой и некоторыми иными прерогативами, в ее памяти наверняка еще живы Круциатусы, на которые не скупился Рудольфус, так что она тоже опасается обращать на себя внимание психопатичного патрона ее мужа: новости разлетаются быстро, и находится рядом с Рудольфусом Лестрейнджем, потерявшим жену, настолько недальновидно, что выпускнице Рэйвенкло наверняка стоило вообще большого труда прийти сюда.
- Она пришла в себя, - Эммалайн Петтигрю, которую Лестрейндж по старой памяти продолжает звать Вэнс, поджимает губы, убирает палочку в чехол на бедре. - Я напишу тебе, какие зелья понадобятся... Почему здесь нет ничего даже для первой помощи, Баст?
Сейчас она настолько похожа на себя образца семьдесят пятого, что Лестрейндж блекло улыбается.
- Кончилось.
Эммалайн сурово качает головой.
- Я пришлю тебе кое-что с Питером уже сегодня, но кое-что потребует времени для приготовления... У нее серьезные травмы, но ничего смертельного, если обеспечить правильный уход и лечение. Ты уверен, что принести ее сюда было целесообразно? - взгляд ведьмы против воли обращается на лестницу на второй этаж.
Лестрейндж не уверен, а потому предпочитает не отвечать на это.
Вэнс хмыкает, снова неодобрительно качает головой и выходит на крыльцо, аппарируя прочь.
Рабастан избавляется от мантии, равнодушно оставляет ее на кресле в гостиной, поднимается наверх. Стоит на развилке - ни справа, ни слева не доносится ни звука. Можно представить, что он один в доме.
Лестрейндж шагает влево, доходит до самой последней двери, толкает ее без стука.
- Если хочешь жить - не противоречь моему брату, - пожалуй, это Яэль Гамп лучше запомнить как можно лучше. Лучше, чем собственное имя.
Он скрещивает руки на груди, проходится по ведьме долгим мрачным взглядом.
- Добро пожаловать в новый мир, Яэль Гамп. Не лучшие обстоятельства для встречи.

+2

6

Бойня, перенизаная выкриками заклинаний и одного единственного имени. В ушах грохочут барабаны страха, когда ведьма, пятясь, бьет вперед огнем, высекает камень со стен и пола - Яэль не считает целесообразным разбрасываться единичными заклинаниями, даже Авада Кедавра сейчас не поможет - чтобы не промахиваться, надо бить по площади. Она бьет, замечая как падает Эверет, потом Нортон - мальчишки, и года не стажировались. Совсем еще дети, чьи жизни отрезало зелёными молниями.
Разве такое можно простить?
В ушах вой оборотней, крики, всхлипы, стоны. Запах паленой плоти, сгибает от кашля из-за каменной пыли и заклинание сбоит, рикошетит от потолка и бьет в пол рядом - Гамп падает... оказывается, ей повезло - над головой пролетает низко зелёная вспышка. А потом грохот очередного взрыва. Оборона коридора захлебнулась. И обороняться уже почти некому. Обламывая ногти, ведьма цепляется за камни, пытается встать и падает - в груди разрывается что-то, будто огненный цветок. Рыжая ведьма даже не успевает понять, каким заклятием её ударили. Тьма.

"Где я? Кто здесь? О чем они говорят?"
"Куда меня тащат?" - залепленные слезами, кровью, коростой (не понять чем) ресницы не расклеить, не открыть глаза. Будто из под воды слышатся чьи-то слова. Женщина не понимает, почему еще не умерла. А потом, её, во тьме, настигает забвение, оглушая боль, что пронизала тело и стала его частью.
...чистая постель, запах трав, женский шепот чар. Металлический запах крови, стянутая корочкой крови и сукровицы кожа на ладонях, груди, у висков. Запах пепла и пыли.
Сквозняк. Дверь закрывается за ушедшей. Лиса не успела её разглядеть.
Еще несколько минут или часов (не разобрать), женщина лежит, не в силах пошевельнуться, чтобы не потревожить убаюканную боль, а потом открывает глаза.
Комната ей не знакома. И это не больничная палата и не старое родовое гнездо кого-то из магов - слишком обыденные предметы вокруг. Кто здесь живет? Кто её вытащил?
Робкая надежда, совершенно слепая и счастливая, что Министерство удалось отстоять, что случилось, мать его так, чудо, корчится в муках и дохнет без всхлипа, когда открывается дверь и ведьма узнает голос её "ученика". Смотреть на Лестрейнджа больно. Не только потому, что голова болит, но и потому, что это всё - черта.
- Ты меня вытащил. - Не спрашивает, знает.
- Спасибо. - Может, кто другой и проклинал бы Пожирателя Смерти, но рыжая еще не знает, что такое безысходная боль и ужас, а потому благодарит за жизнь. Она слишком её любит, слишком привыкла цепляться. И слишком верит в то, что даже со стального капкана можно выбраться, пусть даже отгрызая себе лапу.
- Лучших обстоятельств могло и не быть, Рабастан. Я запомню совет. Постараюсь зря не потратить подаренную тобой жизнь. Что ты сказал своему брату? Чем я буду вам полезна? - Лиса, даже полудохлая, остается собой и затуманенный разум работает с перебоями, но, механизмом часов.
Стоящий в дверях мужчина сер от пыли и усталости, а рыжая улыбается болезненно уголками губ.
- Я все меньше верю в случайные встречи. Как забавно извернулась жизнь. - Гамп закрывает глаза, глубоко вздыхает и тут же болезненно морщится. - Жена твоего брата... кажется, я её убила. Больше я не слышала смеха. Ты должен знать. Я не хочу врать тебе. Может, это и глупо.

Отредактировано Yael Gamp (29 января, 2016г. 16:32)

+2

7

Рудольфус тупо таращится на ведьму, вокруг которой суетится его брат. Внутри Рудольфуса темно и пусто, и он даже не ощущает привычного ворочания, свидетельствующего о монстре внутри. Смерть Беллатрисы выкинула ее мужа так далеко, что там ничего больше не существует, и Лестрейндж-старший, и в обычные дни себя чувствующий далеко не гением, пока не соображает, что изменилось в его жизни и как далеко и необратимо зашли изменения.
Он не узнает Яэль, потому что сейчас она вовсе не похожа на ту самоуверенную ведьму, однажды навестившую его в Азкабане, хотя рыжие волосы будят кое-какие воспоминания, но слишком смутные, слишком далекие, да и мало ли в жизни Рудольфуса было рыжих ведьм? Часть он трахал, часть - убил. Некоторые удостоились и того, и другого.
Мысли не успевают за словами и действиями брата. Он хмурится, осмысливая сказанное Рабастаном - знает ее? откуда? - но размышления никогда не были сильной стороной Рудольфуса, а сейчас его и вовсе выскоблил дотла только что завершенный бой и смерть жены. Плевать на то, что там бормочет брат, позже он разберется со всем этим.
Как только выпьет. Как только доставит Беллатрикс домой.
- Отнеси ее в коттедж. И позаботься, чтоб выжила, - непреклонно бросает в спину удаляющегося Рабастана, замечает, как напрягаются плечи, но брат не оборачивается.
Ничего, Рудольфус знает, что тот подчинится. Не сможет не подчиниться.
Потеряв всякий интерес к происходящему, тяжело разворачивается к телу жены.

В конечном итоге он тоже возвращается в коттедж. Метку все еще жжет прикосновение Милорда, тот поздравил Лестрейнджа с победой, но ни словом не обмолвился о Беллатрикс. Долохов попытался было намекнуть, что похороны ближайшей сторонницы Повелителя должны быть событием национально значимым, но Рудольфус так дико взглянул  в ответ, что больше эта тема не поднималась: он единственный владыка Беллатрисы Лестрейндж, жива она или мертва, и Милорд милостиво позволил Лестрейнджу и дальше тешить себя этой мыслью.
Теперь мадам Лестрейндж лежит на постели, где они столько раз лежали вдвоем, а старый домовик, уцелевший еще при погроме Лестрейндж-Холла, кружится вокруг. Он уже переодел свою мертвую хозяйку, смыл с ее лица и рук сажу и пыль, вымыл кровь из волос и собрал их в тяжелую прическу, которую Белла никогда не любила. Теперь ей все равно.
Она не любила и когда Рудольфус пил в спальне - ему было все равно и тогда.
Он медленно напивается, не сводя воспаленных глаз с жены.
Как будто надеется, что она вот-вот шевельнется. Вот-вот откроет глаза. Вот-вот разразится площадной бранью за то, что он дал ей умереть.
Как странно, он всегда был уверен, что умрет первым - и вот она лежит перед ним, неподвижная и наконец-то покорная. Чужая. Пустая как кукла. Не нужная ему больше.
Лестрейндж делает долгий глоток из бутылки, чувствует, как горло обжигает огневиски. Сколько он уже просидел так?
Едва слышные шаги по поскрипывающей лестнице, звук открываемых и закрываемых дверей, голоса на грани слышимости привлекают его внимание.
Он поднимается на ноги, еще более неуклюжий чем обычно - пропустил два приема к ряду зелья, сваренного для него Эммалайн Петтигрю, и теперь нога напоминает о себе раздирающей болью, огнем выжигающей колено изнутри - подхватывая бутылку, тащится к выходу из комнаты.
В противоположном конце коридора видит, как брат скрывается за дверью неиспользуемой спальни.
Сознание, отравленное виски, с трудом находит ответы на вопросы, что могло понадобиться там брату. В памяти всплывает женщина, бессознательно привалившаяся щекой к плечу Рабастана.
Колдунья из Министерства. Выжившая.
Он, качаясь, направляется к двери, за которой исчез брат, отталкивается от стен, которые внезапно оказываются слишком близко к нему, расплескивает янтарную жидкость из бутылки, не забывая делать глоток за глотком, заливая себе рубашку на груди и память.
Дверь распахивается от его толчка как раз вовремя. Последние слова ведьмы, болезненно сморщившейся в кровати, он слышит очень хорошо. Только не сразу осознает.
Мутным взглядом останавливается на ней, бледной и измученной, только волосы пылают как факел на фоне чистых, но ветхих простыней. На брата даже не смотрит, допивает одним глотком остатки огневиски, кривясь отбрасывает бутылку куда-то в угол - стекло взрывается каскадом брызг - однако палочку вытаскивает движением четким и молниеносным.
- Круцио! - Пыточное срывается алой вспышкой, бьет ведьму в грудь - с такого расстояния не промахнулся бы и школьник.
Алкоголь и безумие соревнуются за право взять верх, Лестрейндж шагает ближе, удерживая Непростительное, обнажая в оскале, заменяющем ему улыбку, клыки.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (29 января, 2016г. 17:51)

+2

8

Яэль не смотрит на него, и в первый миг он вообще не понимает, действительно ли она в сознании или вновь потеряла себя, едва Эммалайн покинула гостевую спальню.
Однако ее хриплый голос разубеждает его в этом.
Он пожимает плечами в ответ на это равнодушное "ты меня вытащил". Все было не совсем так, от него там мало что зависело, но едва ли сейчас время разъяснять ей эти тонкости. К тому же, формально - именно так, он ее вынес с того уровня Министерства, где она должна была бы встретить смерть, да не встретила. А вот от благодарности, произнесенной тем же тоном, он и вовсе мрачнеет еще сильнее - не стоит оно того, не стоит ей его благодарить, да впрочем, она и сама это поймет скоро. У него есть мнение, что едва ли мисс Гамп будет позволено мирно покинуть коттедж, даже когда она сделает все, что от нее потребуется, в Архивах. Если вообще что-то потребуется: его слова там, в Министерстве, были чистой импровизацией, слишком уж велик был шанс, что раненую ведьму просто добьют.
Ему все равно, в общем-то, но это слишком нерационально, вот и все.
Или ему просто хочется так думать.
Между тем ведьма продолжает говорить, будто с каждым словом у нее прибавляется сил. Рабастан дышит ароматами зелий, пропитавших спальню, беспокойно хмурится, когда ведьма закрывает глаза, - и тут же дергается, потому что Яэль вступает на опасную территорию.
Никогда не говори так, хочет сказать он. Никогда даже не думай об этом - никогда, а особенно пока...
В его словах уже нет необходимости. Рудольфусс появляется в комнате, распространяя вокруг себя плотный запах огневиски. Он выглядит подстать своей мертвой жене - Рабастан даже не уверен, что его брат не упадет замертво прямо сейчас, но тот, хоть и едва сохраняет равновесие, как-то держится на ногах.
- Рудольфус, - начинает Младший, думая, что Рудольфус настолько пьян, что даже не соображает, что происходит - и уж точно ничего не услышал, но тот уже выдергивает палочку, отбросив прочь бутылку, и накладывает на Яэль Круциатус.
Рабастан настолько ошеломлен этим всплеском, что даже не сразу понимает, что происходит - а ведь мог бы ожидать чего-то подобного. Впрочем, тело реагирует быстрее, еще до того, как мозг выстраивает стратегию.
Лестрейндж толкает брата к стене, всей массой наваливаясь на выставленную вперед руку, тесня Рудольфуса прочь. Тот тяжело переступает с ноги на ногу, впечатывается в стену, но по-прежнему силится отбросить Младшего и продолжить.
Рабастан знает, что у него лишь одна надежда - и пока он обеими руками удерживает Рудольфуса, прибегнуть к спасительному Петрификусу нет ни шанса.
- Яэль! - Он даже обернуться не может, чтобы посмотреть, не лишилась ли ведьма чувств под пыточными чарами. - Яэль! Моя палочка!
Рудольфус едва не рычит от бешенства, понимая, что это открытый бунт, обдает Рабастана вонью огневиски, усиливает отпор - если ведьма ничего не сделает прямо сейчас, сценарий пойдет по наихудшему пути.

+2

9

Сценарий всей жизни пишет жестокий писака: только повисают в воздухе слова, за которые ведьма не чувствует вины, ведь она защищалась, защищала и сражалась за свою жизнь, как приходит расплата.
Открывается дверь и вонь огневиски бьет по пространству комнаты. Гамп знает, кто на пороге, знает, кто разбивает бутылку вдребезги о стену, но медленно поворачивает голову, открывая глаза.
Она ждала смертельного заклятия, сразу же. Но вспышка багрового куда страшнее, как оказалось. Круцио бьет в едва подлатанную грудь, будто голодный зверь раздирает на части тело. Тонкий вскрик на грани ультразвука переходит в глухой хрип. Это слишком больно. Это слишком!
Женщину, лежавшую недвижимо и едва способной пошевелить конечностями, выгибает болезненной дугой, зубы скрежещут, кажется, сейчас раскрошатся, с уголков глаз стекают слёзы, кажется, такие горячие, но не слезы вовсе, а кровь в лопнувших капиллярах. Боль становится именной, получает имя - Рудольфус Лестрейндж и его месть.
Это длится. Длится... Каждое мгновение ввинчивается под ногти раскаленными гвоздями. Ведьме кажется, что её колесуют, сдирают заживо кожу, обваривают в кипятке и режут тупой пилой одновременно. Беззвучный крик, но Яэль кажется, что её барабанные перепонки вот-вот лопнут.
Вдруг боль становится бесформенным сгустком ощущений, теряет остроту, опадает, но в перенапрягшемся теле её еще хоть залейся. Возня где-то на периферии слуха. Ругань, сопение, вскрики. Её имя? Это имя принадлежит ей?
Рыжая падает на постель и скатывается с нее, теперь уже видя, что кровь её таки пролилась, но это все - мимо сознания. Убаюканая болью до точки невозврата, анимаг, пошатнувшись, будто это она залила себя по горло огневиски, встает на ноги, делает шаг, второй, к сцепившимся братьям.
Рабастан её защищает. Опять.
Неоплаченных долгов столько, что хватит на целую жизнь.
Дрожащие пальцы тянутся к чужому карману. Мерлин подери, ей подставили спину, она может убить двоих!
И не сделает этого.
Чужая палочка лежит в руке как полено, но рыжая, чувствуя, как дрожат губы, шипит "Петрификус тоталус", направляя конец палочки в лицо старшему из Лестрейнджей. И отшатывается, раскрывая ладонь. Некоторые долги сильнее самых страшных клятв.
- Спасибо. Лучше смерть, чем это. - Шепчет, поднимая взгляд на Пожирателя Смерти, чувствуя, что до позорной истерики остались лишь последние капли гордости. Она из рода Гамп и не будет плакать от страха, не будет. Ведьма стоит, будто сама остолбенела.
Взгляд скачет с одного лица на другое. Братья. Такие разные.
В голове будто вновь взрываются адовые котлы боли. Зачем её было защищать?! Зачем! Поступок ученика выбивает последние опоры самообладания - такой потерянной Лиса не была никогда. Она отшатывается, оступается, садится на край кровати. Палочка остается на ладони.
"Ты не должен был так поступать" - в широко распахнутых глазах ужас не за себя. Но когда взгляд вновь скользит к лицу её палача, то зеркала взгляда превращаются в мутное стекло. Даже обездвиженный, Рудольфус пугает до седых волос.

Отредактировано Yael Gamp (29 января, 2016г. 20:42)

+2

10

Ведьма выгибается на кровати, тонкое одеяло съезжает комом ко сбитым простыням, а Рудольфус продолжает удерживать чары...
До тех пор, пока на него не набрасывается Рабастан.
Не будь старший из Лестрейнджей так пьян, брату пришлось бы туго, но пока он действительно может, используя собственное плечо как рычаг, заставить волшебную палочку Рудольфуса пойти вверх, вспышка Круцио теперь бьет бессмысленно куда-то в угол, проходится по пыльным темным шторам...
Рудольфус шлет оскорбление за оскорблением в лицо брата, пальцы левой руки сжимаются на смуглом горле, неся наказание - он и не слышит, погрязший в ярости из-за бунта Младшего, что тот выкрикивает ему прямо в лицо, не слышит, как ведьма перестает поскуливать на кровати, как поднимается на ноги, еле движется к ним, сцепившимся с азартом псов - за лакомый кусок.
Но он видит искаженное только что перенесенной мукой лицо Яэль Гамп над плечом Рабастана - и нацеленный на него кончик волшебной палочки.
Она же должна быть безоружной, мать ее!..
Обездвиживающее в лицо вырубает его, довершая дело, не законченное огневиски. Лестрейндж замирает у стены, все также вцепившись в горло Рабастана,  а затем медленно клонится набок, заваливаясь на ворох скинутых с кровати одеял. Его сознание заволакивает болотная болотистая жижа, не оставляющая ни просвета.

Приходит в сознание он в кабинете, стремительно и беспощадно. Ноги свисают со слишком короткой кушетки, и из-за неудобной позы поврежденное колено выворачивает наизнанку. Должно быть, боль его и привела в чувства.
Неуклюже Рудольфус садится, привычным движением нащупывает на столике рядом графин с виски. Хрусталь дробно стучит о край бокала, пока Лестрейндж льет маслянистую жидкость. С первым глотком приходит осознание произошедшего.
У окна движение - Рабастан разворачивается, исподлобья поглядывает на брата, пряча лицо в тенях, обильно наполняющих кабинет, несмотря на два подсвечника на четыре свечи, выставленных на столе и разожженных.
За окном сереет рассвет, и это наполняет Рудольфуса силами.
Он допивает, поднимается на ноги, проверяет - на месте ли палочка. Она в ножнах - Рабастан не посмел лишить его оружия. Пусть так, и все же, что стоит за этим поступком его обычно такого равнодушного брата?
Впрочем, эта мысль недолго занимает голову Рудольфуса. У него уже есть план, и он намерен следовать ему до мельчайших деталей. И начнет прямо сейчас.
- Через час я жду тебя в Лестрейндж-Холле.
Он хромает в сторону двери, прихватив с собой графин, отпиннывает с дороги попавшегося под ноги эльфа, робко причитающего о состоянии рубахи.
- И рыжую суку с собой прихвати.

Проходит час и еще две минуты, когда Рабастан аппарирует к руинам Холла. Он вновь одет в мантию, и придерживает ведьму в чем-то темном из гардероба Беллатрикс - лохмотья, оставшиеся от ее аврорской формы, едва ли годятся для посещения Лестрейндж Холла, видимо, это понимает даже Рабастан.
Рудольфус, одетый в парадную мантию, оборачивается на звук, меряет их взглядом. Прямо за ним, между разрушенным, почти уничтоженным домом, и темным озером, отражающим блеклый рассвет, высится огромный погребальный костер.
Здесь, над землей, принадлежащей Лестрейнджам едва ли не тысячелетие, еще держатся остатки наведенных погодных чар - здесь вечная осень, пожелтевшая листва облетает с деревьев на пожухлую траву, а обуглившиеся остовы стен ранее величественного имения слепо щурятся на гостей.
- Нравится дело рук своих? - обращается Рудольфус к ведьме, гневно сверкая глазами. Непонятно, что он имеет в виду: разрушенный дом или свою мертвую жену на вершине костра, переодетую в шелковое белое платье.
Лестрейндж уже без опаски зачаровал территорию, не беспокоясь, что такой всплеск магической активности на месте развалин дома ближайших приспешников Лорда засечет Аврорат, и теперь сюда никто не проникнет - никто, в ком не течет кровь Лестрейнджа, или кто не получил приглашение, а потому можно не волноваться, что кто-то еще явится.
Рудольфус чувствует, как просыпается родовая магия, скрытая в земле, в разрушенном доме, в фамильном склепе, скрывающимся за деревьями в стороне от озера. Магия узнает своего хозяина, приветствует главу рода, встречает его вновь, наполняя силой и уверенностью.
Достаточно лишь легкого движения палочкой, невербального Пиро, и костер вспыхивает, будто маслами пропитанный.
Столб пламени взлетает в серое небо, охватывает тело Беллатрисы.
Лестрейндж грубо тянет стоящую неподалеку ведьму к себе, ставит впереди, заставляет смотреть на костер, с силой сдавливая пальцами плечи.
- Магия требует, чтобы у главы рода была жена, - монотонно бормочет он, вглядываясь в беснующееся пламя костра до рези в глазах. - Я беру тебя, Яэль Гамп.
Родовая магия торжественно урчит, получив его Слово - все прочие формальности вроде договора или ритуала не так важны, как и согласие невесты. Здесь, на земле Лестрейнджей, важно лишь слово главы рода.
Рудольфус обхватывает женщину за подбородок, причиняя боль, наслаждаясь этим моментом, разворачивает к себе - она сейчас и близко не такая соблазнительная, какой он ее помнит, но да драккл с ней. Это не имеет никакого значения сейчас - он хочет, чтобы она пела от боли, выкрикивала мольбы пощадить ее. Это сделает ее куда привлекательнее для него.
В его глазах нет ничего, кроме ненависти и боли - и этим он щедро делится с Яэль Гамп, когда аппарирует вместе с ней обратно в коттедж.
Первая же пощечина разворачивает ее вокруг себя, отбрасывает на кровать, пока Лестрейндж широкими шагами расхаживает по кажущейся вдруг крохотной спальне.
- Не думала ведь, что так кончится?! - он оживляет в памяти воспоминания ее посещения Азкабана, звереет от этого - и чувствует возрастающее желание, тот голод, который мучил его там, в ледяных каменных клетках. Теперь она не сможет сбежать, не сможет защититься - теперь она принадлежит ему. А когда надоест - он убьет ее, как она убила Беллатрису.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (30 января, 2016г. 12:53)

+3

11

Он силой отдирает пальцы брата от горла, громко и надсадно дышит - чуть не задушил, твою же мать.
Брат заваливается набок, куда-то вниз, и Рабастан с бессознательным щегольством щелкает пальцами, призывая домовика.
- Доставь хозяина в кабинет, - хрипло велит он, следя, как эльф исполняет приказ. И только потом поворачивается к Яэль, безвольно опустившейся обратно на кровать.
Переводит взгляд с ее подернутых ужасом глаз на волшебную палочку в раскрытой ладони. Кривит рот - ведьма не дура, понимает, что сейчас ей здесь безопаснее всего, не попыталась сбежать. Если до сих пор не убили - и дальше не убьют, уговаривает он себя, с сомнением вспоминая абсолютно ненормальный взгляд Рудольфуса.
"Лучше смерть, чем это" горит оплеухой. Ему нечего возразить.
В два шага Рабастан подходит к сидящей на краю кровати ведьме, забирает палочку, еще хранящую тепло ее пальцев.
- Я прослежу, чтобы подобного не повторилось, - сухо, отстраненно.
Он врет, разумеется - никто не сможет удержать Рудольфуса, вбей тот что либо себе в голову - но ему кажется, что ведьма на грани и ей необходимо услышать нечто подобное. Нечто такое же успокоительное, невероятно-нереальное.
Сколько раз он говорил это Беллатрисе -  не счесть, и она не подавала вида, что знает, что он всего лишь врет. Так же шепотом благодарила и шла прочь. А теперь она мертва - и в их доме новая женщина.
Так ли он был прав, когда не дал убить Яэль Гамп еще в Министерстве?
- Тебя осматривала целительница, она позже пришлет зелья, я велю домовику доставить их тебе сразу же. Не пытайся покинуть комнату, - он цепляется за подобие нормальности, чтобы не цепляться за ведьму. Стискивает в пальцах палочку, медлит с тем, чтобы убрать ее в ножны. Отпустит - и кто знает. Нельзя отпускать.
Потому что в голове теснится, что она могла сбежать - могла обездвижить обоих, могла оказаться в любом углу Англии. И осталась здесь.
Не стоит строить иллюзий, напоминает себе Лестрейндж прежде, чем выйти из комнаты. Она в шоке, на грани смерти. Именно этим объясняется ее странное поведение.
- И хватит меня благодарить.
Думать о том, чем объяснить свое странное поведение, нет ни малейшего желания.

После короткого распоряжения - приказа - Рудольфуса, Рабастан велит домовику помимо зелий доставить в комнату ведьме еще и несколько платьев и мантий Беллатрикс. Что бы не задумал брат, не стоит злить его дополнительно, приводя аврора в униформе на землю предков. Впрочем, у Рабастана есть кое какие идеи насчет планов Рудольфуса и они не сулят Яэль Гамп ничего хорошего.
Когда до назначенного времени остается около пары минут, Лестрейндж, уже переодевшийся, снова толкается в комнату, где они содержат пленного аврора.
Ситуация сюрреалистичная по своей природе, и Рабастан предпочитает не задумываться, механически совершая все необходимое.
Очевидно, что даже сильнодействующие зелья Вэнс пока не слишком помогают - да и после недавнего Круцио едва ли Яэль так быстро придет в себя, бил Рудольфус что есть силы. Она бледная, едва стоит - необходим постельный режим, а уж точно не аппарация туда-сюда с непредсказуемым результатом. Однако Рабастан по собственному опыту знает, каково это - сопротивляться прямым приказам главы рода. И не сопротивляется.
- Одета?
Беллатрикс предпочитала смелые наряды, дразнить мужа и прочих обитателей Холла у нее получалось мастерски. Даже когда превратилась в ходячий скелет после азкабанской диеты, все равно носила провокационные корсеты - и теперь младшему Лестрейнджу даже дико видеть другую женщину в чем-то подобном.
Он отдает Яэль темно-бардовую мантию в пол, ждет, нетерпеливо отбивая костяшками пальцев ритм по высокому прикроватному столику. Если его догадки подтвердятся, лучше, чтобы ведьма выглядела максимально болезненно и слабой - пережить эту ночь ради того, чтобы на рассвете увидеть ее казнь кажется ему сомнительным удовольствием. Пусть лучше Рудольфус считает, что она и сама шагнет в пустошь, без его помощи - и не так уж нескоро.
Насыщенный цвет подчеркивает мертвенную бледность ведьмы, которую не смогли согнать даже лечебные зелья.
Надо будет написать Вэнс о Круцио, делает мысленную пометку Лестрейндж прежде, чем аппарировать.

Даже на том расстоянии от костра, где находится Рабастан, он чувствует, как от жара стягивает кожу, чувствует, как на лбу и висках выступает и тут же высыхает пот, покрывая лицо тонкой застывшей пленкой.
Ему проще смотреть на костер, чем на происходящее поодаль - проще вслушиваться в щелчки сухого дерева и в гудение пламени.
Вот только магию - магию не обманешь, а он связан с Рудольфусом узами крови.
Не веря собственным ощущениям, Лестрейндж отшатывается дальше, к озеру, мотает головой, подставляясь под прохладный ветер.
Родовая магия вокруг ликует, заполучив новую хозяйку - интересно, чувствует ли Яэль это?
Он хмуро кривит рот в невеселой ухмылке, отворачивается, закуривает первую - этому тоже его научила Яэль Гамп.
Хлопок аппарации как удар - но Лестрейндж только затягивается упрямо: его поздравления никому не требуются.
Знал бы - дал бы оборотням прикончить аврора еще там, в Министерстве. Знал бы - аппарировал вместе с ней в самый медвежий угол, пока Рудольфус отходил после Петрификуса.
Знал бы, знал бы, знал бы - у него столько этих "знал бы", что еще одно не делает погоды.
Костер за его спиной гудит и выстреливает вверх смолистыми сучьями, полусумасшедший эльф в голос оплакивает хозяйку, от которой получал только пинки.
Рабастан глотает горький дым, устало трет лоб, когда небо светлеет, а помост на вершине костра проламывается вниз, взметая к небу искры и хлопья пепла.
Целая эпоха ушла вместе с Беллатрикс, и Младший все еще не может взять в толк, что Рудольфус действительно сделал то, что сделал.
Он в последний раз бросает взгляд на охваченный пламенем костер и аппарирует обратно в коттедж, даже не думая, уместно ли будет его там появление.
Появляется в гостиной, стряхивает мантию, насквозь пропахшую дымом, поднимается по скрипучей лестнице, выкидывая из головы любые мысли - в первую очередь он собирается выспаться. Во вторую - тоже.
В коридоре второго этажа ему буквально под ноги выскакивает лиса, прихрамывающая и знакомая даже в таком обличии. Рабастан переводит взгляд на полуотворенную дверь спальни Рудольфуса, однако в очередной раз испытывать терпение старшего брата уже смерти подобно, а умирать ему хочется ничуть не больше, чем ведьме.
Пальцы отпускают рукоять палочки, он отворачивается от лисицы - что бы там не было, он больше не совершит той ошибки - и двигается дальше по коридору к своей комнате, напоминая себе, что он и так больше ничего не должен Яэль Гамп.
И что это не предательство.

+3

12

Время размазано горькой патокой по треснувшему стеклу сознания, всё, что происходит, это, конечно, не с ней - аппарирующий хозяина домовик, обещание безопасности, сказанное мужчиной, что не посмотрел ей в глаза, утешил... вот только рыжая ему не поверила ни на гран. Или поверила? Кем надо быть, чтобы выступить против своего главы семьи?
Яэль бледно улыбается - память тела куда надежнее памяти разума - она должна улыбаться, потому что это последний щит. Рыжая устало сжимает ладони на краю кровати и пытается сесть, расправив плечи. Посмотреть в лицо Рабастану.
Зелья? Лекарства - это хорошо.
- Я не покину комнаты. - Отзывается эхом, оставляя при себе единственную причину - чувство долга, пока не уплаченного ни на каплю.
Улыбка вновь дергает губы, когда Лестрейндж-младший отговаривает от благодарностей. Он, умник, скорее всего, прав на все сто процентов - за такое не благодарят или? Что могло быть, если бы всего происходящего не было? Только смерть. И собственный испуганный выдох - это слабость. Смерть - это конец, жизнь - борьба. А что такое пытки? Рыжая боится для себя решать это уравнение. Потому что с радостью приблизит свою смерть, видя в том спасение.
В комнате давно никого не осталось. Гамп ложится на постель, сьеживаясь, закрывая глаза, закусывая край подушки, чтобы не всхлипнуть навзрыд, жалея себя, задыхаясь горячими слезами страха.

Несколько часов забвения. Потом, с тихим щелчком, появляется домовой, оставляя сверток с зельями и... платья. Значит, с ней будут говорить официально, а не выдергивая из постели. Вот повезло-то. Сначала - зелья - в свертке записка о порциях и очередности приема лекарств. Рыжая слабо усмехается - приписка о том, что половину из них желательно принимать после еды, смешит. Ела Лиса в прошлой жизни. А в Чистилище, если верить магглам, с едой туго.
Зелья горчат, но аврор дисциплинированно пьет отмеренные дозы. А потом подходит к разложенным по столу нарядам. Выбирает самый закрытый, хотя все они на один манер - корсет, вырезы, шик, граничащий с вульгарностью.
Ведьма раздевается и так же, механически, облачается в одежду мертвой жены хозяина дома. Беллатриса была ниже ростом, и куда худее, но шнуровка на корсете и рукавах позволяет привести платье в порядок. Это глупо - выряжаться на собственные похороны (на счет последнего у Яэль мало сомнений), но Лиса смотрится в зеркало, в чужом платье, туфлях, бледная как смерть, спутанные рыжие волосы и воспаленные глаза - яркие пятна.
"Так нельзя" - подрагивающими руками, ведьма принимается за свои волосы. Небрежно собранные пряди вкруг головы, заколотые чудом найденными в ящиках стола шпильками - куда лучший вид. Сил почти не остается и рыжая цепляется пальцами за стол, держась ровно, когда вновь щелкает аппарацией. Рабастан спрашивает, ведьма кивает - всё в порядке. К собственной казни готова.
Цвет тёмного вина, тяжесть струящейся ткани - нарочно ли мантия лишь оттеняет смертельную бледность? Яэль протягивает ладонь к руке Пожирателя Смерти - они ведь аппарируют? Сомнений нет - этот дом слишком тривиален для таких торжественных сборов.
Уже утро - небо серое, затянутое тучами, но это рассветное время. Ведьма пытается отдышаться после перемещения, смотрит по сторонам, не понимая почему вокруг осень, руины старого дома, погребальный костер... Сжимает пальцы в кулак, будто пытаясь пробить кожу острыми сколами сломанных ногтей - это отрезвляет. Всё становится понятно. Даже мрачная торжественность. Её убьют на похоронах?
Старший из Лестрейнджей что-то говорит, ведьма кратко качает головой. К небесам взмывают языки пламени погребального костра - жарко так, что дышать тяжело, но Лиса замирает, тупо смотря вперед, смотря как огонь пожирает дерево, ткань и плоть, потому что её, до синяков, держит за плечи одуревший преступник. Запах огневиски и безумия - вот чем пахнет Рудольфус. Он говорит, говорит, рассказывает о магии разрушенного поместья, о требовании, о...
"Ритуал брака?" - наследница не менее древнего рода ошалело дергается, пытаясь вырваться с тисков пальцев. Силы находятся, на то, чтобы воспротивиться происходящему, вцепиться скрюченными пальцами в чужую мантию, безотчетно, как зверь, пытаясь разодрать ткань, добраться до ребер, за них, до сердца... но если ли сердце у этого сумасшедшего? Или вон оно - горит?
Яэль слышит набат чужой и торжествующей магии, она не должна это слышать, в страшном кошмаре ей такое не могло привидеться, но вот это все - настоящее. И хуже всякого кошмара.
В глазах Лестрейнджа столько ненависти, что хватит на разрушенные города и страны, Лиса же отвечает безумным и отчаянным упрямством, отрицанием происходящего, ужасом. В зелени мутных глаз вспыхивают искры неповиновения и гнева.
Пространство скручивается в узел и вышвыривает из себя заново, уже в какой-то спальне. Очертания комнаты плывут перед глазами и алым всполохом, наискось, приходит боль от пощечины. Падения на кровать ведьма не ощущает, на миг она теряет чувство реальности происходящего, а потом порывисто изворачивается, по кровати забивается к стене, затравленно дышит. На губах металлический вкус собственно крови.
Вспышкой воспоминаний - Азкабан, собственная игру на грани, собственное удовлетворение, чужая ненависть и желание.
"Так это - расплата?!" - истошным криком в голове..
- Я не твоя! - На крик, громкий, злой, дерзкий, силы находятся, как и на то, чтобы сорвать, рванув завязки, мантию и швырнуть в лицо мужчине. Вспышка злости, будто бензином в костер - вспышка старых чар, навек поселившихся в крови, вспышка волевого порыва.
Женщина тает, превращаясь в измордованную, шерсть в подпалинах, похожую на бешеную, лису, которая кривым прыжком слетает с постели.
Когти царапают по полу, зверь рычит и забивается под кровать, а потом отчаянно перебирая лапами, вырывается из комнаты - дверь была лишь прикрыта. Но Яэль и в окно выскочила бы.
Мир, черно-белый обычно, становится багровым - сил мало, это превращение забирает остатки. Под чьи-то ноги, не узнавая, пугаясь. О стену ударяясь, когда лапы разьезжаются; по коридору вперед. Тупик - та же комната, в которой она очнулась. Назад, вниз по лестнице. Не сбегая - путаясь в лапах и падая, пересчитывая тщедушным телом все ступени. Лающий скулёж... это она? Ведьма ничего не соображает, забивается в угол, под сервант, дрожит, дрожит.
"Убейте меня, убейте меня, убе..." - сердце грохочет, в глазах черно. Зверь уже не думает, только скулит тонко, задыхаясь от ужаса и боли. И страшнее всего, если магия предаст, если сил не останется и она превратится в человека.

Отредактировано Yael Gamp (30 января, 2016г. 13:54)

+4

13

Ведьма, даром что полудохлая, не теряется от первого же удара. Рудольфус горящим взглядом провожает ее змеиный разворот на кровати, попытку спастись расстоянием в несколько футов.
Крик, пронзительный, сильный, звенит в комнате, и Рудольфус слышит эхом сотню, тысячу таких же криков. И Беллатрикс, также отползающую от него по разворошенной кровати, с багровеющей от удара щекой, с горящими ненавистью глазами - видит.
Его ненависть горит ярче погребального костра - его ненависти хватит на целый мир. Только он не хочет думать, что останется, когда ненависть прогорит. И останется ли хоть что-то.
Но пока есть такой простой путь не думать о той, кто ушла без него в Вечность.
Лестрейндж рычит, отбрасывает летящую в него темно-красную, будто в крови вымоченную, мантию, следом скидывает и свою, не замечая разодранной ткани на груди от ногтей ведьмы.
Она совсем близко - еще не понимающая, что с той минуты у Холла они связаны неразрывными цепями. Считающая, что может на что-то влиять, что-то решать.
Рудольфус вцепляется плохо слушающимися пальцами в широкую пряжку ремня, поглядывает на ведьму с улыбкой, которую можно было бы назвать похотливой, если бы его вожделение касалось только секса, а затем выдергивает широкий ремень драконьей кожи из шлиц, складывает пополам отливающую ониксовым блеском полосу вдвое...
С кровати кубарем скатывается уже не женщина - лиса.
Зверь мечется по комнате, пока Лестрейндж в ярости матерится и пытается поймать хромоножку, круша попадающие под руку предметы интерьера - ремень со свистом рассекает воздух, опускается с упругим шлепком на кровать, на спинку кресла, между ножек которого прошмыгивает к двери рыжая тварь.
Куда Рудольфусу дл прыткости лесной хищницы, чье сознание переполнено человеческими эмоциями, он не успевает за Яэль.
Выскакивает в коридор, отталкивает в сторону брата, на все лады матеря проклятую ведьму - та мчится по коридору, натыкаясь на стены, ищет спасение, которого нет. Лестрейндж шумно топает за ней, странно притихший, а оттого еще более устрашающий, едва не сворачивает шею на лестнице, но кидается дальше с прежней скоростью, заслышав тонкий жалобный скулеж внизу...
Зверь в панике укрывается под сервантом, заходится скулением на одной и той же высокой ноте.
Лестрейндж рывком выхватывает волшебную палочку, невербально приподнимает сервант, швыряет его об противоположную стену - сервант осыпается к полу набором досок. Следующей наступает очередь узкого стола, стульев, банкеток...
Мебель, появившаяся здесь еще до рождения Рудольфуса, превращается в груду переломанного хлама, пока он беснуется, хлестко рассекая воздух ремнем. На стенах остаются уродливые следы ударов.
Отбрасывая в сторону ремень, Лестрейндж призывает чудом уцелевшую в погроме бутылку огневиски, вывалившуюся из серванта, отбивает высокое горлышко об стену, с жадностью опрокидывает бутылку над распахнутым ртом, глотает шумно и торопливо.
Палочка в его руке оживает будто сама по себе, находит пытающуюся удрать лисицу. Взмах - и лиса взлетает вверх на добрый десяток футов, сучит лапами в бессмысленном поиске опоры. Еще взмах - и наращивая скорость, зверь летит в стену.
Глухой упругий шлепок - лиса сползает вниз, тело выворачивают судороги, а затем в тощее лисье тело бьет прицельно Круциатус.
Лестрейндж опускает бутылку, глядя на извивающуюся лисицу. Вытирает о плечо облитый огневиски подбородок, опускает волшебную палочку.
Еще пару секунд смотрит безотрывно на анимага, странно сосредоточенный, тихий. Отворачивается и неторопливо хромает назад, по крутой лестнице, по темному коридору, едва подсвещенному тусклым утром за пыльными стеклами окна на фронтоне дома.
Пинком распахивает дверь в спальню, отставляет бутылку. Со безразличием оглядывает широкий порез поперек ладони, обтирает кровь о рубашку, пропитанную огневиски, взрыкивает проклятием от боли. И ничком падает на кровать, давая этому бесконечному дню окончится.

Несколько часов спустя он спускается в столовую. Эльф семенит рядом, стискивая в уродливых лапах антипохмельное зелье.
От следов погрома нет и следа, лишь кое-где стена еще хранит вмятины от ударов углами стола, но по сравнению с тем состоянием, в котором он оставил помещение утром, контраст разителен.
Стол накрыт на три персоны. Домовик что-то мурлычет, ставя рядом с занявшим место во главе стола Рудольфусом высокий флакон из дымчатого стекла.
У тарелки Рабастана - свежая газета и чашка чая.
Напротив, у третьего прибора - узкая ваза с одинокой темно-красной розой. Чокнувшийся эльф выражает симпатии новой хозяйке.
Рудольфус осушает флакон с зельем, прикрывает глаза, чувствуя, как унимается перекатывающийся в голове валун.
Взглядывает на невозмутимо входящего в столовую Рабастана.
- Передай мадам Лестрейндж, что мы ждем ее к завтраку, - хрипло отдает распоряжение домовику, поверх чашки кофе смотрит на брата. - Ну, чего уставился?

+4

14

Вслед за лисой несется разъяренный Рудольфус.
Рабастан присвистывает невесело - что бы он там себе не думал, но брачная ночь у его старшего брата явно не задалась. Впрочем, его это не удивляет.
Он не успевает посторониться, брат отталкивает его в стену, да наплевать, в общем-то. Он не станет участвовать в этой лисьей охоте, будь сто раз англичанином.
В висках ломит, день выдался невероятно выматывающим, а от дыма, которым он надышался у руин Холла, слезятся глаза.
А вместо ожидаемого покоя - лисья, мать ее, охота.
Он с грохотом захлопывает дверь к себе, но что этот грохот по сравнению с апокалипсисом, доносящимся с первого этажа?
Впервые за последние несколько лет Лестрейндж-младший по-настоящему зол, и эта злость вымывает его из раковины отрешенности, в которой он предпочитает пребывать. Злость горчит на языке, жжет веки, заставляет пальцы сжиматься на рукояти волшебной палочки.
Нельзя.
Он сам слышал - сам был там, у озера, когда Рудольфус объявил, что Яэль Гамп принадлежит ему.
У Рабастана плохие прогнозы на этот брак брата. После Азкабана Рудольфус окончательно утратил связь с реальностью в том, что касается социальных норм, а Яэль Гамп воспитана не в семействе Блэков - не будет терпеть тиранию мужа, тем более - навязанного против воли. Да и если Беллатрикс умела управляться с нравом супруга, переводя его ярость в секс и даже получала определенное удовольствие - то Гамп кажется птицей другого полета. Более... нормальной.
А Рабастан знает, что бывает с нормальными женщинами, которым не посчастливилось оказаться в спальне Рудольфуса.
Погром на первом этаже все продолжается - он давно перестает прислушиваться и пытаться различить не то предсмертные стоны, не то животный визг. Просто слушает, сгорбившись на краю кровати и перекатывая в ладонях волшебную палочку.
Будто ему снова шестнадцать, Мерлин.
Будто этот проклятый круг не разорвать даже со смертью Беллатрикс.
И когда, наконец, все замолкает, а издалека доносятся тяжелые шаги поднимающегося наверх Рудольфуса, Рабастан вызывает домовика и велит тому позаботиться о лисе - или ведьме, в зависимости от того, кого он найдет в столовой.
А затем накладывает на комнату звукоизолирующие чары и пишет короткое и емкое письмо Вэнс.
Вне зависимости от того, как скоро до нее дойдут слухи о семейном статусе Рудольфуса, она должна знать, что это значит для ведьмы - она видела Беллатрикс в первые недели на свободе, знает, насколько далеко может зайти старший Лестрейндж... И пусть будет готова - пусть заготавливает столько исцеляющих зелий, со сколькими сможет справиться ее домашняя лаборатория.

Он садится за стол, бегло просматривает первую полосу газеты - там, разумеется, пестрят упоминания о "свергнутой диктатуре магглолюбцев", "истинных патриотах" и "возвращению к традициям". Лестрейндж переводит взгляд на подпись: Фиона Макгрегор.
Недоверчиво усмехается - Фиона Макгрегор бы скорее руку себе отгрызла, чем написала нечто подобное, но, впрочем, откуда ему знать, что происходит там, в Англии, простирающейся за этими закрытыми дверями, отгородившими Лестрейнджей от мира.
Откладывает газету, поднимает взгляд на Рудольфуса.
Глубокая складка залегает у губ, когда он слышит это ненавистное "мадам Лестрейндж".
- Ее зовут Яэль Гамп, - чеканит Рабастан в наступившей тишине.
Рудольфус грохает чашкой о стол, смотрит на брата почти в упор.
- Заткнись, - рыком по столовой. Кулаком по столу. Ваза с розой подскакивает, выплескивая воду на льняную скатерть - нашлась же, подумать только.
Рабастан медленно поднимается на ноги, опирается ладонями о столешницу.
- Ты вообще соображаешь? На что она тебе? Беллатрикс...
- Заткнись! - на сей раз громче, действительно затыкая. - Не смей произносить имя моей жены!
- Твоей жены?! Твоей, мать ее, жены?! - заводится и Рабастан, которому поперек горла встает это вечное кривляние.
Кто знает, до чего бы они договорились, если бы не крайне своевременное и в то же время неудачное появление ведьмы.
Рудольфус хмуро смотрит на нее из-под насупленных бровей, Рабастан остается стоять, пока ведьма не садится за стол, и только затем опускается на стул, с грохотом подвинутый на место.
Через стол смотрит в лицо женщины.
А ведь предупреждал - не перечь, не спорь.
Рудольфус хватается за левое предплечье, задирает рукав, растирая горящую Метку - Рабастан с легким удивлением посматривает на эту суету: он ничего не чувствует, Лорд вызывает только брата.
Так и не произнеся ни слова, Рудольфус тяжело покидает столовую.
Рабастан ставит оба локтя на стол, одним долгим глотком допивает остывший и горчащий чай, поднимает голову.
- Умереть хочешь? - деланно спокойно интересуется он таким тоном, будто просит передать сахарницу. - Бегай -не бегай, куда ты убежишь? Только хуже сделаешь. Лучше подчинись. Это не смертельно, переживешь.
Собственные слова больше напоминают колючки, застрявшие в горле - в голове гулко и пусто.

+4

15

Смерть, о которой так молится перепуганная ведьма, не приходит - неумолимой поступью палача, приближается человек, который теперь, по закону древних чар, её муж. И, лучше бы, рыжая сгорела тогда на костре, вместе с убитой психопаткой. Зверь забивается в угол, но сервант летит в сторону и лиса бежит под стол, уже понимая, что тот разлетится в щепки, как шкаф для посуды ранее. Стулья, еще какая-то мебель - анимаг мечется по комнате, не видя почти ничего от ужаса и боли в усталом теле. Когти царапают паркет в последний раз - магия подбрасывает в воздух и это страшнее звука рассекающего воздух ремня. А потом удар всем телом о стену. Зверь кричит от боли и затихает. Тьма наступает и озаряется новым всплеском багровой боли - снова Круцио. На грани потери рассудка... так больно, что Яэль уже совсем не понимает лиса она, человек или ни то, ни другое - лишь проклятый сгусток страха и мучений. Это никогда не прекратится - последние мысли, прежде чем сознание гаснет. Когда чары спадают, на полу, усыпанном осколками и щепками, лежит женщина, еле дыша. Домовик, появившийся в комнате, долго причитает над погромом, а потом переносит в спальню. Ему не впервой приводить в порядок "мадам Лестрейндж". Он позаботится о ней, как приказал хозяин Рабастан.

Забвение. Глубокое, спасительное, краткое... прекращается. За окнами уже светло, день, значит, спала ведьма больше четырех часов. Яэль смотрит в потолок, пытаясь собрать из осколков памяти картину прошедших событий.
"Мерлин...  нет, лучше не помнить." - всё тело болит. Всё тело - одна сплошная гематома, если верить ощущениям. Но, боясь оставаться беззащитно лежащей в постели, рыжая кое-как садится на кровати, потом встает, подходит к зеркалу, тяжело опускаясь на пуфик у прикроватного столика. В отражении - женщина, которой жить осталось, кажется, пару вздохов.
"Хрен там" - кажется, так говорила Фиона... как же давно это было.
Бывшая аврор тянет руку к флакончикам с зельями - ей нужно лечиться, а вот это снимает боль. Вот это - от порезов. Это - помогает заживлять ткани. Та лекарка много передала.
"А ведь я могу выпить всё сразу и отравиться... как могла тогда вскрыть себе вены осколками бутылки, но Лестрейнджи, кажется, слишком высокого мнения о моем желании жить." - зажимая в пальцах флакончик, Яэль смотрит на себя в отражении, усмехается болезненно припухшими губами и ставит зелье к остальным: выпила лишь нужную дозу. Она, и в этом даже проклятие, когда возвращается разум и взгляд не застит ужас, слишком любит жизнь.
Появляется эльф, но от тихого щелчка аппарации Лиса дергается, как от пощечины, след от которой почти сошел, только губа осталась разбитой. Бормочет что-то о том, что "хозяйке" нужно быть внизу, к завтраку, её все ждут.
Сердце выбивается из ритма ударов, ухает куда-то в пятки.
- Тогда помоги мне, эльф. Собери мои волосы и подай платье. - Рыжая сжимает кулаки, но голос её почти не дрожит.
Это проклятие - так сильно надеяться, так сильно хотеть жить... жить по своим правилам.
Дорога по коридору, вниз по лестнице, через холл в столовую - самая длинная дорога в жизни Яэль. Она идет, держа ровно голову, расправив плечи - домовой туго затянул корсет, кажется, теперь понятно, почему Беллатриса их так любила. Домовой собрал волосы, заплел, опустил одну прядь у виска, скрывая синяк на скуле. Эльф подстриг её ногти и теперь нечем впиваться себе в кожу ладоней, а потому Лиса, стоя перед дверью, сжимает железную ручку, пережидая приступ головокружения.
"Всё в порядке. Если я не выдержу, я или рехнусь, или умру. И в том, и в другом случае мне уже будет плевать на происходящее. А потому - всё не так и плохо." - Оптимизм смертницы. Но это веселит ведьму, похожую на тень себя. Уголки губ приподняты - пока есть силы держать эту распроклятую улыбку, пока есть упрямство тонуть в любви к жизни, война не проиграна, даже если каждый бой придется умирать от боли.
Стол накрыт и за ним спорят, спорили, пока домовой не открыл перед ней двери, двое мужчин, на которых свихнулся весь мир Яэль Гамп. Свихнулся и зациклился.
Рабастан стоит, будто коршун нависая над столом, её "дорогой супруг" - сидит, играя желваками.
- Доброе утро. - Фраза выскакивает непреднамеренно. В обрушившейся, тяжелой, как могильная плита, тишине, ведьма пересекает комнату. За длинным столом её место в другом углу от братьев, увенчано одинокой розой в вазе. Сумасшествие. Они все здесь свихнулись.
Последние пара шагов без трости даются на одной мысленной молитве "только бы не упасть". Пальцами, побелевшими от натуги, хватаясь за край стола, рыжая тяжело опускается на стул. Незаметно протягивает под столом гудящие ноги, еле слышно выдыхает.
Грохот - это Рабастан сел за стол.
"Надо же... воспитанный какой" - нужно шутить, нужно иронизировать и держаться хоть за что-то, что такое же реальное, как её боль. и Яэль мысленно пытается. Поднимает взгляд лишь тогда, когда расправила салфетку на коленях темно-вишневого платья.
Глаза Лестрейнджа-младшего блестят, о такое выражение глаз можно порезаться и отравиться насмерть. Но в этой комнате смертельно-опасно даже дышать не так... только почему-то больше всего пробирает именно от этого взгляда.
Лиса притрагивается к чашечке чая. Кроме зелий она не помнит, что пила и когда.
Движение на том конце стола.
Сердце замирает. К горлу подбирается горячий ком.
Но Рудольфус закатывает рукав только затем, чтобы взглянуть на Метку. А потом мужчина уходит прочь.
По виску, скрытому прядью волос, сбегает капля пота, но, будто кол проглотив, ведьма держится - боится выдохнуть.
Смотрит в свою тарелку, безучастно, не смотря на голод, от которого желудок сводит, невидящий взгляд вперился на овсянку с ягодами.
"Умереть хочешь?" - Спокойный тон не обманет: Яэль уже насквозь распорота взглядом её бывшего ученика, а потому улыбается, не поднимая головы. Это смешно. Это нелепо.
- Рабастан... - Хочется закричать, швырнуть в стену чашечку с чаем, но ни чашка, ни стена, ни тот, кто её спасал, не виноваты. А потому рыжая находит в себе силы держать кривую улыбку на губах.
-  Даже жизнь - смертельная штука и от нее, в принципе, умирают. - Ложка в пальцах дрожит, но хорошо, что младший из Лестрейнджей сидит далеко и не увидит этого. Хорошо бы, если бы он ничего не увидел из того ужаса, о котором так небрежно роняет "не смертельно".
- И, нет, я хочу жить... - Тише, а потом едва не всхлипывая смешком. - Надо же... кроме воя и всхлипов, я еще не разучилась говорить. - И осекается. Испугано и виновато.
Наконец-то, поднимает глаза на мужчину вновь.
"Он не виновен. Запомни и никогда не забывай".
- Прости, Рабастан. Ты не должен выслушивать мое нытье. Спасибо за заботу... я справлюсь. Ты прав. Я же... живучая. - Яэль нужно бы отвести глаза, но она всё смотрит, сбивчиво говоря, прекрасно зная тысячи других фраз, что могла произнести.
"Убей меня, если я сойду с ума".
"Спаси меня..."
Но нет этих фраз. Они повисают в воздухе пылинками, кружащимися медленно-медленно. Они в дымке чая над чашкой Яэль. Они в непролитых слезах. Может, и надо бы сорваться и упасть на колени, рыдая и в соплях ползти к Рабастану, умоляя его что-нибудь придумать, но...
- Ты всегда видел меня сражающейся за жизнь и я никогда, думаю, даже в нашу первую встречу, не теряла присутствия духа, так что... я постараюсь тебя не огорчать, Рабастан. Я выдержу, если ты говоришь, что это не смертельно. - Не удержать горечь за зубами. В последней фразе проскальзывает яд и ведьма, опомнившись, сама глотая этого яда сполна, прячет глаза, опускает голову, крепче сжимает в пальцах трясущуюся, будто хвост шелудивой собачонки, ложку.
- Приятного аппетита.

Отредактировано Yael Gamp (31 января, 2016г. 03:26)

+2

16

В первый миг он обманывается знакомой улыбкой - может быть, потому что хочет обмануться, почему бы и нет. Яэль Гамп улыбается - а значит, не так уж все и плохо. Условно-безусловная реакция, наверное: у него - условная, у нее - нет.
И, наверное, не заговори она, он бы отставил чашку и тоже вышел, не изобретая предлога. Потому что намного проще уйти, запретив себе думать, что в том, что с ней случилось, есть и его вина.
И о том, что он может - мог бы - сделать.
Зато, стоит первым словам скатиться с губ - след пощечины заметен даже с его края стола - как становится ясно, насколько лживая улыбка. Теперь не уйти, оставляя ведьму всхлипывать в пустой столовой.
Их взгляды над столом переплетаются, скручиваются уродливыми узлами. Не то чтобы он никогда не думал, что увидит ее вновь - просто не ожидал, что все обернется вот так.
Знает ли он, что она живучая?
Лестрейндж точно знает, что она сообразительная. Разговорчивая. Самоуверенная и смешливая.
Знает, какой размер мантии она носит - и что чувствует, становясь лисой. Живучая ли она он не проверял.
И он опасается, что ей и самой предстоит в скором времени открыть несколько новых граней собственной живучести, если...
Если.
Ладно.
Его, значит, не огорчать.
Виноватое "я не хотел, чтобы так получилось" Лестрейндж глотает вместе с сарказмом, которым пропитан воздух столовой от последних слов Яэль.
Игнорируя ее пожелание приятного аппетита, которое вполне может означать желание прекратить и без того не самый приятный разговор, он отодвигает чашку.
- Когда я советовал не перечить, я не ожидал, что дело зайдет так далеко, - подступается Лестрейндж к сложной теме после долгой и ощутимой паузы, за которую, кажется, пара тектонических плит пустилась в странствия. - Ты не должна была стать чем-то большим, чем источник информации. Я не ожидал, что он отреагирует на тебя именно таким образом.
Это звучит не виновато - это уже тянет на обвинение, и он сбавляет тон: сам виноват, если подумать. Слишком самоуверенно с его стороны было решить, что он сможет контролировать брата.
Лестрейндж отводит взгляд, ищет что-нибудь, чтобы сгладить собственные же слова.
- Есть и положительный момент, - так же равнодушно. - Теперь тебе не угрожает скорая и показательная казнь, как если бы ты была просто предательницей крови.
Он удерживает за зубами фразу о том, что теперь Яэль Гамп находится под защитой рода Лестрейнджей, что Рудольфус никому не позволит тронуть ее даже пальцем - едва ли ее это действительно порадует, учитывая, что от Рудольфуса ее не защитит ничто, кроме собственных когтей и зубов. Учитывая, что она едва ли представляет себе, каково это - быть в чьей-то полной власти.
Он представляет - Беллатрикс представляла тоже,  вот чем все окончилось - но чего он не представляет, так это как поделиться с ведьмой собственным опытом. А между прочим, должен - хотя бы потому что она делилась с ним своим умением обращаться в зверя.
- Послушай... Да брось ты ложку, если не хочешь - эльф приготовит все, что велишь, и принесет наверх! - Сколько там он спал? Четыре часа? Недостаточно, чтобы игнорировать раздражающие вещи.
Вторая попытка.
- Я лишь хотел сказать, что если ты будешь покорной и послушной, то все будет проходить куда безобиднее, - с трудом выдавливает он первое правило выживания в этом доме.
Рабастан не подозревает, что его убеждение в монополии на случайные встречи с Яэль Гамп в прошлом в корне ошибочно - знай он, что Рудольфус запомнил ведьму давным-давно, видит Мерлин, оставил бы в Атриуме на растерзание оборотням.
- Он быстро потеряет интерес, -  скомканно заканчивает Лестрейндж, смутно чувствуя, что полностью потерял контроль, даже призрачный, над ситуацией.

+3

17

Овсянка, после долгой голодовки, кажется пищей богов и ведьма старается есть размеренно, смакуя завтрак. Хочется закрыть глаза и представить, что это - просто завтрак дома и сейчас откроется дверь, войдет дед, расскажет какой-то анекдот трехсотлетней давности, а потом вручит свежую газету и спросит, что его внучка думает "обо всём этом безобразии". Но сказки и грёзы остались там - за день до защиты Министерства.
Наконец-то, тишину в столовой разрезают, будто взмахами меча наискось, слова. И Яэль готова признаться себе, что боялась продолжения разговора.
- Значит, в этом моя вина. Не следовало дразнить твоего брата много лет тому назад, в Азкабане. Он меня тогда чуть не удушил цепью... можно сказать, прелюдия отношений была знаменательной. - Не шутить не получается и, отложив ложку, вытерев губы салфеткой, рыжая улыбается. А потом вновь смотрит на Рабастана, который говорит столь виновато и обвиняюще, одновременно. Переживает? Это заставляет цепенеть - зачем о ней переживать? Зачем о её судьбе переживать так сильно?
Мужчина отводит взгляд, а ведьма быстро хватается за чашку - недосказанность виснет вязкими каплями смолы.
- О да. Это хорошо, правда, хорошо. Из меня получилась бы отвратительная мученица. Слишком биография неоднозначна. - Лиса вновь возвращается к завтраку, хотя аппетит куда-то пропал, а голод остался. Нутряной, холодный и страшный.
Замечание Лестрейнджа приходит вовремя и Гамп откладывает ложку опять, отодвигает тарелку.
- Спасибо. Я попрошу эльфа, когда вернусь к себе. - Женщина устало трет подушечками пальцев висок, позволяя себе такое проявление слабости.
- А еще мне нужна трость, если твой брат позволит, чтобы я ходила с чем-то тяжелым в руках. - Усмешка.
А жалеющий её волшебник всё пытается обьяснить как жить. Наивно полагая, будто у рыжей не хватает ума самой это понять.
"Мужчины..." - впервые губы трогает слабая, но настоящая улыбка.
Хочется подойти и тронуть Рабастана за плечо, сжимая пальцы, посмотреть в глаза и сказать, что всё, мать его, будет хорошо.
Это безумие - пытаться утешить того, кто не страдает.
"Я схожу с ума - какая прелесть".
Подчиниться. Закрыть глаза и считать про себя, сколько раз будешь опустошена? Сколько раз сожмут и выкрутят, будто тряпку? Сколько раз похоть и ненависть клеймом, отпечатком чужих рук пройдутся по избитому телу?
Впрочем, это ведь только тело, а она, оказывается, слишком боится физических мучений. А с душевными? Душевных пока, практически, не было и надо радоваться и держаться этого...
- Тогда я допью чай и поднимусь в комнату. - Взгляд падает на газету у руки мужчины.
- Скажи, пожалуйста, что там пишут? Что со страной? - Подниматься и уходить сейчас, пока на неё смотрит Рабастан, не хочется - ноги еще дрожат, колено ноет. Чуть-чуть переждать.
Это, кажется, становится лейтмотивом - ждать и терпеть.
Вот только Лестрейндж не договаривает, что когда она наскучит Рудольфусу, тот её убьет. Не договаривает и, уж точно, не потому, что не знает этого.
"Почему ты так стремишься защитить меня от правды, Баст?" - взгляд скользит от газеты по руке, к лицу. Когда начался этот заколдованный круг, состоящий из желания видеть, говорить, пытаться поверить?

Отредактировано Yael Gamp (1 февраля, 2016г. 13:59)

+3

18

- Постарайся не убить его этой тростью, иначе поставишь меня в сложное положение, - блекло отвечает Лестрейндж на усмешку ведьмы, просто чтобы сказать хоть что-то вместо очередной просьбы перестать благодарить. Каждое ее "спасибо" подчеркивает, что он, в сущности, ничего не сделал. И, если уж быть совсем честным, ему вовсе не нравится такое положение дел. Хотя если подумать - ну что он мог, в действительности-то? Запретить Рудольфусу жениться?
Он пытался однажды, исподволь, в тайне - и без толку.
Возвращается мыслями к трости - Яэль Гамп чистокровна в достаточной степени, чтобы наверняка понимать: убийство главы рода обяжет его отомстить.
И достаточно умна, чтобы не пытаться этой самой тростью отбиваться. То есть, ему хочется так о ней думать, потому что, вопреки всему, он о ней думает. Особенно в последние несколько часов.
Так же блекло кивает на нечто вроде просьбы подняться наверх, закрываясь газетой. У них, наверное, тоже должна быть какая-то иерархия - вроде стайной. Интересно, это ей лисий инстинкт подсказывает поставить его в известность о планах на ближайшее будущее?
Следующая просьба  - куда более очевидна.
Он медленно складывает газету обратно, выворачивая передовицами, поднимает голову - снова это секундное замешательство, как будто есть еще один разговор, другие слова, другие фразы, оставшиеся непроизнесенными в напряженной тишине столовой.
- Мы победили, - пожимает плечами Лестрейндж, даже не пытаясь подобрать иную формулировку. И это "мы" повисает над столом, но плевать. - Все закончено.
Наконец-то - наконец-то пришло время для того, чтобы попытаться исправить последствия затяжной гражданской войны. Воплотить в жизнь те идеи, ради которых было совершено столько всего, что верь он в маггловский ад - и не считай, что если ад и существует, то он там уже побывал - можно было бы и обеспокоиться.
Намеренно не вытаскивая палочку, Рабастан поднимается на ноги, обходит стол, аккуратно кладет "Пророк" около руки Яэль - задерживается, переступает с ноги на ногу, садится ближе, всего лишь через стул.
- Так ты была в Азкабане? - уточняюще - просто привычка, собери всю информацию, которую сможешь. Просто привычка  - он еще не уверен, что это ему потребуется. Что он вообще будет что-то предпринимать. - Когда? Зачем?

+3

19

- Тростью... конечно же... хорошая шутка. - Не смотря на всю серьезность ситуации, Яэль не выдержала и рассмеялась - немного нервно, но счастливым (почти) смехом. Прибить Рудольфуса Лестрейнджа тростью - это достойно подвига в стиле Фионы Макгрегор. Рыжая смеется, смахивает кончиками пальцев набежавшие слёзы и держится, мысленно сцепив зубы на собственном хвосте, держится. чтобы по-бабьему не разреветься навзрыд. Хорошая шутка, жизненная.
Нужно пить чай, чай - это всегда хорошо. Как-то с ностальгической жалостью вспоминается собственный уютный запас в ящике стола аврората. Кто его выбросит или выпьет теперь? А важно ли это... теперь.
Глоток, последние капли напитка, сладки. Хоть где-то есть сладость.
Рабастан прячется за газетой, пока ведьма как раз успокоилась, выдохнула, привела в порядок выражение лица, только уголки губ нет-нет да подрагивают. Ловит взгляд, вновь, мужчины. Слишком много громкого молчания между ними. И это молчание родилось внезапно и так, катастрофически, нелепо... катастрофически, опасно.
Но такие вещи всегда внезапно рождаются. И смерть, война, боль, часто выступают катализаторами, потому что свет, дракон его дери, обязан рождаться во тьме, иначе его не увидят. Вот только это слишком робкий свет, или, возможно, самообман Лисы, которая захотела любить, а не только тонуть в ненависти и страхе.
- Поздравляю. Вы долго к этому шли. - Действительно, многие положили жизни на это. И теперь мир перевернулся с ног на голову. Но всё равно будут рождаться дети, все равно осенью пойдет Хогвартс-Экспресс с платформы "9 и 3/4". Потому что это жизнь, а она сильнее смерти. И она, в конце концов, всё расставит по своим местам.
Брат её "мужа" подходит, любезно оставляя газету рядом. Яэль разворачивает её и, будто ножом по сердцу, взгляд цепляется в подпись журналиста.
"Фиа жива? Мерлин благослови, но..." - заголовок и фразы, наискось вырванные из контекста, ужасают. У её дорогой птички из Рейвенкло есть дочь. И дочь эта ведьма, наверное, потому столько елея и патоки во лжи восхваляющей статьи. Бедная Макгрегор. Бедные все те, кто теперь прогнутся, как уже... прогибается мисс Гамп.
Женщина отложила газету и повернула голову, всматриваясь в усталое лицо Рабастана.
- Тебе не мешало бы поспать, пока не вернулся твой брат и нет вызова от Темного Лорда. - Яэль трогает кончиками пальцев багровую розу. Безосновательно и бессмысленно улыбается, держась за свои улыбки, навсегда ставшие щитом. Потом вновь смотрит в карие глаза бывшего ученика.
- В феврале девяносто первого. Я уже тогда собирала информацию по Первой Войне. И рискнула спросить твоего брата. Он оказался достаточно проворен и зол, чтобы попытаться меня убить. Я оказалась достаточно самонадеянной, чтобы разозлить дракона и пообещать, что за это мне ничего не будет. Гордыня и бахвальство всегда наказуемы. - Женщина полуприкрыла глаза, а потом откинулась на спинку стульчика.
- Я, кстати, оценила всю прелесть корсета. Помогают держать спину. - Ведьма махнула рукой. - Прости, я всегда болтаю много глупостей.

Отредактировано Yael Gamp (1 февраля, 2016г. 23:24)

+3

20

Лучше уж пусть улыбается и благодарит - чем смеется. У его дурное закрепление на смех - Беллатрикс, что ее, любила посмеяться. Прямо таки давилась смехом, в том числе над ним. Закатывалась. Не сразу, конечно - сколько там ей потребовалось прожить в Лестрейндж-Холле, деля мрачную бесконечную осень на троих?
После падения с лестницы, кажется. Похоронив немалый кусок памяти, научилась смеяться - и потом смеялась, до самой смерти хохотала, ненормальная.
Немудрено теперь, что его передергивает, стоит услышать такой же женский смех на грани.
Не сходи с ума, мысленно просит он, как будто от Яэль это зависит. Как будто не было бы ей проще провалиться в зыбучие пески безумия вслед за той, что умерла под именем мадам Лестрейндж прошлым вечером.
Дракклов феникс, тут же, рефреном думает он. И тут же - уже совсем короткой вспышкой - что опоздал.
К чему, куда? Мерлин знает.
- И тебе, - возвращает он "комплимент" - выглядит она измученной, да и утро не порадовало нечаянным спасением. Медленно, но верно - к осознанию, что спасения нет и не будет. Только смех и тяжесть трости, которой, если у нее есть голова на плечах, Яэль Гамп никогда не воспользуется в тех целях, что они обсуждали.
После ее краткого рассказа об Азкабане - слишком краткого или ему просто так кажется? - повисает очередная пауза. У нее, очевидно, не самое разговорчивое настроение, а он вообще никогда не был приличным собеседником, когда дело не касалось рун, трансфигурации или магических популяций.
Роза такого же цвета, какой была ее мантия ночью в отсветах костра - домовик действительно старался услужить. Только до тошноты противно - не ее это мантия, не она ее выбирала.
Часы в холле, слышные даже здесь, отбивают минуту за минутой позднего завтрака. В коттедже тихо, когда нет Рудольфуса.
Рабастан хочет сказать Яэль, что она тоже научится ценить эти минуты тишины, но не говорит. Он-то глупостей не болтает.
Зато неосознанно пробегает взглядом по откинувшейся на спинку стула ведьме, задерживается на полуприкрытых глазах и напряженной шее - и ниже. Прелесть корсета, значит. Не за это ли так жаловала эти пыточные приспособления Беллатрикс? Не за то ли, что помогают держать высоко голову?
Лестрейндж отодвигается вместе со стулом чуть дальше, складывает руки перед собой в замок, бросает тоскливый взгляд на оставшуюся далеко-далеко чашку.
- Гардероб не слишком большой. Да и не все трансфигурируется. Если нужно что-то из своего или новое - скажи,  - "ему" остается непроизнесенным. - Если я правильно понимаю, зачем был вызван Рудольфус - рано или поздно тебе придется появиться в Ставке. И там пригодится каждая твоя улыбка, так что лучше экономь, - заканчивает Лестрейндж почти зло, сверля взглядом ведьму.

+3

21

Рыжая ведьма улыбается вновь проявляемой заботе Рабастана. Да, ей не помешало бы поспать и еще много чего, но что поделать - не везёт.
Вспомнив, Яэль спохватилась и нахмурилась, как раз после слов о гардеробе, прежде чем отвечать и идти по тонкому льду обсуждения грядущей встречи в Ставке.
- Мои коты... я оставила, как обычно, форточку открытой, но... Рабастан, если тебе не сложно, когда это будет возможно, я даже не знаю как... животных надо передать в чьи-то руки или перенести к деду. Этим мог бы заняться семейный домовой, но особняк Гампов зачарован от посторонних визитов, особенно тех людей, кто носит метку. Так что я не знаю, как можно дозваться старика или Эльрингса, нашего домового. В мою квартиру они знают ход, а тебе, я не думаю, что будет безопасно там появляться. Да и... сюда я котов точно не возьму. Не хочу, чтобы меня шантажировали чьей-то жизнью. - С младшим Лестрейнджем Лиса говорит прямо и честно. Они оба прекрасно знают, что, если его брату взбредет в голову, он доставит мучений анимагу всеми из возможных способов.
Ведьма чуть хмурится, а потом, вновь улыбнувшись, качает головой.
Только взгляд, такой злой и горячий, ранит и ведьма едва сдерживается, чтобы не поежится, не обхватить себя зябко руками за плечи.
- Моих улыбок хватит. - "Разве ты не понял, что это - последний рубеж обороны?" - В зелени взгляда вспыхивает без укоризны, но вопросом, а потом Яэль, держась за край стола, поднимается на ноги.
- Я попробую сейчас поспать. И зелья надо выпить. - Ноги держат. И то славно. Женщина выдыхает и устало забирает прядь волос за ухо.
- Прости, что попрошу об этом, но... ты мог бы помочь мне подняться по лестнице? Заодно будешь уверен, что я не сверну не туда. - То ли в шутку, то ли вправду говорит урожденная Гамп. Пожалуй, она бы с радостью перепутала комнаты и забилась в самый темный угол рабастановой, если бы это помогло. Но это лишь усугубит.
И она сейчас говорить готова о чем-угодно, лишь бы не думать о том, что будет дальше, куда придется идти - кого - увидеть. И так слишком много переживаний и катастроф - решать всё нужно по мере возможностей. А потому и Пророк остается нечитан, особенно, на страницах, где обязательно есть некрологи.

Отредактировано Yael Gamp (1 февраля, 2016г. 21:41)

+3

22

Ошеломляющая просьба заставляет его проглотить язык. Коты - она сейчас может думать о своих проклятых котах?
- Я понял, - коротко отвечает он. Ладно, с такой просьбой он совладает - это не так уж и страшно. Она быстро понимает правила игры: не просить ничего, чего он не может. Как и Беллатрикс, Яэль знает, что есть границы.
Он еще не знает точно, что сделает - быть может, пошлет домовика решить эту проблему, быть может - попросит Вэнс. В свое время Эммалайн тоже волновалась за своих питомцев, так что не должна иметь ничего против исполнить невинную просьбу. А заодно, быть может, успокоить родственников пропавшей ведьмы. Подготовить их к тому, что с ней случилось - о чем наверняка скоро станет известно не только тем, кто имеет вход в коттедж.
И он согласен - котам здесь не место. Хорошо, что это она тоже понимает: старая жизнь кончилась, хотела она того или нет. Больше нет ни котов, ни прошлого - она теперь часть круга, который будто заживо пожирает тех, кто осмеливается подойти слишком близко.
Кажется, ее удовлетворяет и такое недо-обещание. По крайней мере, едва ли имеет смысл требовать от него большего: обещаний или клятв позаботиться о животных. Он вообще старается не заключать столь рискованных контрактов - любая клятва должна быть исполнена, а у него и без того достаточно обязательств.
Согласно кивает на информацию о ее планах: ему не мешало бы потолковать с Рудольфусом, когда тот вернется, но не в присутствии ведьмы. Если он не ошибается - а с учетом того, что она рассказала, он уверен, что не ошибается - она действует на Рудольфуса будто красная тряпка на гиппогрифа. Так что пусть пока отсидится у себя - а он попробует выяснить у брата, какие планы у того на будущее. И какое место в них уделено новой мадам Лестрейндж.
Что она имеет в виду, говоря о том, что не свернет, куда не надо, он не понимает - как не понимает и смешок, мелькнувший в тоне. Кидает короткий недоумевающий взгляд, но неуверенно кивает: запасные сыновья нужны в основном для подобного - сопровождать по лестнице или за покупками, выполнять мелкие поручения и спускаться в ад вслед за главой рода.
Трудно быть запасным сыном - трудно и неблагодарно.
Стискивая зубы, Лестрейндж неуклюже предлагает ведьме локоть - пятнадцать лет отсутствия практики дает о себе знать.
Они медленно выходят из столовой, в которой эльф принимается суетиться над покинутым завтраком. Так и не расправленный как следует Пророк остается на льняной скатерти - Лестрейндж хочет напомнить ведьме о газете, но тут же понимает, почему она отложила чтиво. И потому молчит.

+2

23

Наверное, она что-то сделала не так или сказала откровенные глупости, впрочем, Яэль себя не судит, потому Рабастан умолк и напряженно так подошел, подавая руку. Но подошел и то хорошо. Рыжая улыбается краешками губ - в этом мире ещё остается неизменной вежливость. Вот только всё меньше тех, кто вспоминают о ней.
Ведьме хотелось бы устало так привалиться на подставленную руку, но она старается держаться, лишь стискивая пальцы на той. В конце концов, младший из Лестрейнджей уставший и... может, хватит ему пытаться вытаскивать одну нерадивую Лису со всяких передряг?
Яэль поворачивает голову, зыркая на мужчину, потом вновь смотрит под ноги.
"Глупо всё это. Будто в каком-то маггловском романе восемнадцатого века". - От таких мыслей хочется фыркнуть и отказаться. Громко и уверенно, но ведь... есть эти мысли. Пришли, непрошеными гостями и остались нагло на постой.
Лестница дается тяжело. Ведьма вздыхает, а потом, справившись с собой, идет, вновь выровняв спину - да и сколько там идти до комнаты.
Домовой уже успел застелить постель и убрать вчерашнюю одежду в шкаф. И правда, не мешало бы вернуть свое.
- Спасибо. - Осторожно и нехотя женщина делает шаг, отпуская чужую руку, смотрит в лицо Рабастану опять, будто пытается сложить для себя уравнение с тысячами неизвестных.
- Скажи, Рабастан... моя палочка. Она сломана? Нет, я не прошу её вернуть, не просто... интересно. - Ещё много чего интересно, но ведь обещала себе не задерживать сейчас Баста. У них одинаковая, на двоих, усталость. И нужно бы поспать, пока не вернулся глава этой сумасшедшей семьи, к которой Яэль теперь привязана цепями древней магии.
"Лиса на цепи. Слишком часто я такой оказывалась. Забавно свиваются нити судьбы".
Серое лицо волшебника, который кажется даже не уставшим - злым. Его что-то гнетет и список возможных раздражителей слишком огромен, как кажется ведьме.
Когда она прекратит на него смотреть, ожидая совсем других фраз и слов? Неловкими паузами скоро можно будет, как туманом, укрыть всю Британию.

+2

24

Все то время, что они поднимаются по лестнице, ему хочется извиниться за убогое жилище. Он, разумеется, не делает ничего подобного: во-первых, это нерационально, во-вторых, его вины в этом нет, а в третьих, он вполне обоснованно полагает, что начав извиняться, остановиться удастся нескоро. А Лестрейнджи, вроде как, не извиняются - это если верить фамильному Кодексу, который Рабастан в свое время учил наизусть. Младший или нет - от этой обязанности статус запасного не освобождал.
Он не слишком уверен в точности формулировки - вряд ли текст действительно гласил запрет на извинения - но нечто подобное в памяти проскальзывает. Дальше копаться нет охоты - ему бы разобраться с проблемами поактуальнее, а не вдаваться в воспоминания и исследования, никому не нужные, между прочим.
Ведьма поднимается по лестнице с его помощью, но держится отстраненно - впрочем, не этого ли он желал. Противоречивые эмоции вообще новость в реальности Рабастана и сбивают его с толка, раздражая очевидной нелогичностью и смутно ощущаемым привкусом потенциального риска.
Несколько часов назад она металась по этому коридору загнанным зверем - а теперь вынужденно бредет к своей комнате, фактически заменяющей тюремную камеру. Наверное, будь на ее месте он, тоже разговорчивостью не отличался бы.
И хотя Лестрейндж получше многих знает, когда нужно развернуться и уходить - а особенно в настолько противоречивой ситуации и с настолько гудящей головой - он все равно медлит на пороге, вслед за ведьмой оглядывает небольшую спальню, зачем-то приваливается к косяку, как будто им есть, что обсудить.
Его это не просто нервирует - откровенно злит. Вот эта собственная невнятно-непонятная реакция на сложившуюся ситуацию.
Не то поняв его задержку как желание поговорить, не то решив воспользоваться очередной паузой, ведьма заводит разговор о волшебной палочке.
Лестрейндж гасит подступившее в горлу раздражение, кидает короткий угрюмый взгляд и будто против желания задерживается на страдальческой улыбке ведьмы, которую бы сейчас даже Рудольфус не принял за чистую монету.
Сочащиеся сарказмом фразы - конечно, твоя волшебная палочка, только попроси у мужа и он, разумеется, с радостью вручит тебе хоть две, про запас - остаются при нем, он подавится ими сам, позже.
- Угу,  - кивает он. - В смысле, я не знаю. Узнаю. При тебе ничего не было.
Кажется, у него проблема с коммуникацией, но да ладно, это не так уж важно сейчас.
- Груша? - уточняет он, но уже задавая вопрос, вспоминает ощущение палочки ведьмы в своих пальцах. - Нет, орешник. Я помню. Спрошу.
Лестрейндж ловит себя на мысли, что едва ли не искренне радуется очередной просьбе - искренне радуется возможности сделать для Яэль Гамп - кстати, пора отучиться называть ее так - хоть что-то. Как будто мелкие безделки вроде выяснения судьбы ее палочки или котов, не говоря уж о сопровождении по злополучной лестнице скрасят ее существование.
Увы, он знает, что только она сама может обеспечить себе относительное благополучие - и собственное бессилие гонит прочь похлеще резкого окрика.
- Если не захочешь обедать, передай с эльфом. У нас не слишком приняты обеды, - на прощание выдает он очередную инструкцию и выходит, закрывая за собой дверь.
И далось же Рудольфусу жениться именно на ней - и почему нельзя было сначала обсудить?
Что только не лезет в голову после сумасшедшей ночи.

Он терпеливо ждет возвращения Рудольфуса, устроившись с газетой в гостиной - опасается аппарировать в Министерство, выясняя, что там с палочкой ведьмы, опасается, что брат вернется, пока его не будет, опасается оставлять наедине их, хотя последнее алогично: он же все равно не вмешается, что бы ни происходи, так какого драккла.
И все равно остается в коттедже - листает читаный-перечитаный Пророк, меряет шагами гостиную, от безделья копается в скудной библиотеке этого дома, уже давно известной ему досконально.
Зато когда Рудольфус аппарирует прямо в гостиную, Рабастан наготове.
- Что? Как твое самоуправство понравилось в Ставке? - здесь он сарказм не придерживает - в худшем случае брат его ударит, было бы чего бояться. - Милорд выразил свои соболезнования? А поздравления?

+2

25

Рудольфус прибывает в Ставку, оглядывает непривычно пустой холл. Еще совсем недавно в любое, даже самое неурочное время, здесь кипела жизнь, собирались те, кто готов был отдать свою жизнь в следующей же схватке с аврорами или самопровозглашенными маггловскими защитниками. Сегодня в помещении ни души, даже дежурного не видно.
Победа по своему распоряжается настоящим: часть Пожирателей Смерти уже в Министерстве, формирует марионеточное правительство, занимается чисткой кадров и проверкой личных дел всех сотрудников, часть - наслаждается первыми спокойными днями за многие месяцы, предшествующие нападению.
А кое-кто, как и сам Лестрейндж-старший, просто не представляет себе,что делать теперь, когда вроде как все достигнуто, их цели и чаяния воплотились в жизнь.
Отчасти потому он и напился ночью, вернувшись из коридоров захваченного Министерства с мертвой женой на руках. Жизнь потеряла смысл внезапно и бесповоротно. Таким, как Рабастан, без сомнения, найдется дело: бесконечные, невыносимо-нудные реформы, контроль, служба...
Рудольфус не видит себя в череде тусклых дней, в течение которых он вновь занят нужной работой в стенах Министерства. Даже если первые дни административная махина еще не сдвинется с места и нужны будут совсем другие таланты, пока часть противников еще не добита, совсем скоро это изменится. А Рудольфус уже не тот, что прежде. От того человека, что однажды дослужился до заместителя начальника главы Сектора борьбы с неправомерным использованием магии, ничего не осталось - только монстр внутри, который ныне требует кровавых подношений намного обильнее и чаще, чем раньше.
Рудольфус не удивлен вызову - он удивлен, что Повелителю понадобилось столько времени.
В едва обставленном кабинете Милорд встречает его равнодушным взглядом.
Лестрейндж кланяется, останавливаясь в десятке футов от кресла Темного Лорда и, не поднимая головы, ждет, когда ему поведают о причине вызова
- Беллатрикс, моя вернейшая слуга, мертва,  - без предисловия начинает Темный Лорд, растягивая шипящие. Рудольфус ждет: в интонациях Повелителя не было вопроса, к тому же он доложил об этом еще ночью.
- Она заслуживает пышных похорон, - продолжает Лорд.
- Я сжег ее тело этой ночью на родовой земле, в соответствие с традициями, - хрипит Рудольфус, не поднимая головы.
Круциатус бросает его на пол. Приходится стискивать челюсть до ломоты, чтобы не застонать: Милорд недоволен тем, что Лестрейндж посмел распорядиться своей женой без его позволения.
- Что с раненой авроршей? - прекратив экзекуцию, спрашивает Милорд.
- В плохом состоянии,  - нехотя отвечает Лестрейндж, едва отдышался. И не торопится докладывать о дальнейшем.
- Отвечаешь за нее головой. Умрет она - умрешь ты, знай это. - Шипит Темный Лорд, теряя интерес. - Через неделю приведи ее ко мне. Я решу, какой судьбы она достойна. Пока - свободен.
Рудольфус кланяется и выходит прочь, по-прежнему до ломоты стискивая зубы.

В коттедже он появляется, мрачный, будто туча. Угрюмо поворачивается к разговорившемуся брату, раздувает ноздри.
- Твоя была дерьмовая идея оставить ей жизнь! - Орет он в ответ, темнея лицом. Взгляд Младшего тоже застит мглой - они меряют друг друга угрожающими взглядами в кажущейся теперь крохотной гостиной. - Где она?
Рабастан не отвечает, передергивает плечами, нашелся защитник обездоленных, но Рудольфусу нет дела до младшего брата.
- Эту он не получит! - Рычит Рудольфус, сжимая кулаки и тяжело дыша, не глядя больше на Рабастана. - Эта будет только моей!
Он поднимается по лестнице, бормоча про себя проклятия, не реагирует на испуганное блеяние домовика, спрашивающего, будет ли хозяин обедать...
Ударом ноги распахивает дверь в комнату, где содержится ведьма.
- Что бы ты ни думала, - встав в дверном проеме, говорит Рудольус, скрипя зубами, - и на что бы ни надеялась, с этой ночи ты принадлежишь мне. Превращайся сколько влезет, бегай от меня хоть по всему дому - я трахну тебя, когда захочу! И убью, если пожелаю! А если пожелаю, то нацеплю кандалы и прикую в подвале - потому что теперь ты безоружна, а Лестрейнджи всегда платят свои долги!
Он переводит дух, вытирает выступившую на губах пену, шагает к ведьме.
- С магией не шутят. Ты часть моего рода и теперь куда бы ты не шла, что бы не делала, этого не изменить. Лестрейнджи не разводятся!
Запуская ладонь в поднятые на затылке волосы Яэль, сжимает пальцы в рыжих волосах, заставляет ее податься ближе, почти вплотную, всматривается в бледное лицо, расширенные зрачки.
Эту ведьму он никому не отдаст. Она - его законная добыча. Жертва. Жена.
- Посмеешь превратиться еще раз - отрублю к Моргане ногу. Посмотрим, такая ли ты шустрая на трех лапах,  - рычит он. - Поняла? Поняла?!

+4

26

Вынужденные паузы и напряжение похожи на асфальтную крошку, стирающую кожу так легко, стоит только упасть. Яэль падает и падает, летит, кубарем катится с горки. Пытается цепляться за простые безопасные вещи и разговоры реальности, но, всё равно, это похоже на попытки вгрызаться когтями и зубами в отвесную скалу - практически, бесполезно, а вся "страховка" ведьмы - забота Рабастана Лестренджа, которая заканчивается ровно в тот момент, когда его брат говорит "Нет".
И всё вновь обращается падением в Бездну.
К этому надо привыкнуть.
- Спасибо. Ты запомнил даже это. Орешник и волос единорога. - Она его опять благодарит, не может остановиться, ведь этим согласием присмотреть за ошметками прошлой жизни рыжей, он дает шанс на веру в то, что еще в мире осталось что-то нормальное. Пусть не здесь. Пусть там, за пределами границ коттеджа. За пределами Британии. За пределами ненависти.
Яэль устало садится на постель. Тянется к шнуровке корсета. Лестрейндж-младший опять хрипит раздраженно, а Лиса так устала от чужого зла, направленного на неё или в сторону, что уже не реагирует на это.
- Отдохни, Рабастан. Я постараюсь не беспокоить никого в этом доме. - Практически, уже в закрывшуюся дверь говорит.
Шнуровка поддается, прежде затянутая домовым, и пленница позволяет себе стон. Платье она снимает, возвращаясь в ночную рубашку, выпивает зелья, отмеренными порциями, забивается под одеяло - скоро вся её жизнь, какой бы короткой она не была, скатается в эту череду рутинных дел, между которых - выжить в общении с "мужем".

Сны без снов. Заслуга ли в том ведьмы-целительницы или просто разум так спасается от реальности, но темные провалы беспамятства безопасны и так сладки. Вот только в них не убежать насовсем, как и не умереть - почему-то нет храбрости на такой трусливый поступок (и этот парадокс смешит).
Яэль не слышала, как Рудольфус Лестрейндж вернулся в дом, ругался внизу с братом и, ворча, тяжело топал по лестнице на второй этаж. За крепкий сон женщина расплачивается испугом, когда с грохотом едва не слетает дверь с петель. Сон сгоняет напрочь, рыжая осторожно выбирается из постели, держась за спинку кровати.
Крик такой силы, что сбил бы с ног, не будь Лиса уже с ним знакома. А вот пена бешенства на губах - это что-то новое. Анимаг смотрит на сумасшедшего, рыпнувшегося к ней, ухватившего за волосы. Становится пусто на душе - всё, как там говорил Рабастан. Быть послушной? Тогда смерть придет быстрее? Да чихать ведьма хотела на смерть - она не хочет умирать. Но и калекой не желает остаться.
Шпильки в волосах, и без того смятых сном, вот-вот посыпятся на пол, когда мужчина, своей лапищей, сгребает к себе поближе.
"Делай шаг, ничего не бойся." - Уговором самой себе, заговором, колдовством. От Лестрейнджа, как обычно, пахнет алкоголем и разгоряченным телом. Но, вместе с тем, это сливается в одну нить запаха, имя которой ненависть.
- Я не превращусь. Поняла. - Если можно становиться льдом изнутри, хотя, кажется, её трясет и бросает в жар от ужаса, ведьма овладела такими чарами. В широко распахнутых глазах упрямое желание жить, даже если за это придется платить позорную цену.
Сердце сжимается от ужаса, а Лиса судорожно сжимает пальцы в кулаки.
- Ты хочешь сейчас? - "Подавись." - В голове грохот рушащихся надежд и шум крови в висках.

Отредактировано Yael Gamp (4 февраля, 2016г. 11:44)

+3

27

С первых же минут ясно, что Рудольфус вернулся порядком взвинченный. Но по-настоящему беспокоит Рабастана то, что брат с порога вспоминает о Яэль.
Где она? Да оборотень тебя задери, гуляет по саду - или что хочет услышать в ответ Рудольфус?
Рабастан пожимает плечами, но Рудольфусу на самом-то деле никакого ответа не требуется: он кидается по лестнице с таким энтузиазмом, будто его там ждет не замученная ведьма - к слову, не ждет, конечно,  - но Мерлин только знает, что.
А еще Лестрейндж неожиданно для самого себя чувствует, как внутренности скручиваются в ледяной узел, когда он разбирает гневное бормотание брата. Да что еще значит это, кто кого не получит?
И до чего же хочется ошибиться, но он ведь понимает, о ком говорит Рудольфус.
- Что он сказал? - в спину поднимающемуся по лестнице брату - тот не реагирует.
Лестрейндж с удивлением обращает внимание, что стискивает перила, размыкает пальцы, возвращает взгляд на брата.
Да что вообще происходит.
- Рудольфус! Что он сказал? Что сказал Темный Лорд?
Такое впечатление, что они с Рудольфусом существуют в разных мирах - и, честно сказать, Рабастан не смог бы с уверенностью ответить, хорошо это или плохо. Нравится ему такое или нет.
Он застывает у подножия лестницы, анализируя бессвязные слова брата, неосознанно трет подбородок, когда по коттеджу прокатывается удар едва не слетающей с петель двери о стену - не нужно обладать талантом к прорицаниям, чтобы понять, куда сорвался Рудольфус, бормочущий все это странное насчет своего права на жену... На Яэль Гамп.
Хмурится, слыша ожидаемые вопли со второго этажа - и опять это рефреном повторяющееся "ты моя, моя, моя".
Рудольфус не стал бы так беситься без причины, уверен его младший брат. А после визита к Милорду причина, вроде как, очевидна.
Лестница кажется вовсе не такой длинной, если подниматься одному, перескакивая через ступеньку, а комната, которую занимает Яэль, еще ближе - и до чего же идиотский совет он дал ведьме, проносится в голове.
- Твою мать, что сказал Милорд? - невозможно оставаться спокойным, когда догадки, одна другой хуже, маячат на границе между осознанным и бессознательным. - Что с ней будет? Он убьет ее? Убьет тебя? Рудольфус, твою мать, ответь мне!
На пороге комнаты младший вновь выдергивает палочку, едва ли отдавая себе как следует отчета в своем поступке. Просто чего бы сейчас не хотел Рудольфус, о чем бы не спрашивала его ведьма - да ладно, невозможно делать вид, что этого слона в гостиной не существует, но об этом Рабастан подумает позже - важнее то, как отреагировал Темный Лорд на выходку своего сумасшедшего слуги.

+3

28

Шпильки в ее волосах впиваются ему в ладонь, зато близость разгоряченного, трепещущего тела вызывает у него новый всплеск  жажды.
Ее против воли вырванная покорность, взгляд ударом наотмашь в его глаза - вот так поплатится рыжеволосая аврорша, осмелившаяся бросить ему вызов несколько лет назад. Вот так придет к осознанию, что нельзя играть с диким зверем, нельзя будить его голод.
Жадным взглядом проходится Лестрейндж по телу ведьмы вниз и вверх, отмечает отсутствие жесткого корсета и мягкую ткань ночного одеяния, сжимает кулак в волосах еще сильнее, тянет от себя, заставляя ведьму выгибаться приглашающе и бесстыдно, вторую руку бескомпромиссной тяжестью размещая на подбородке, скользя по беззащитному горлу вниз.
Улыбается мрачно и люто, грубо сжимая упругую плоть груди, впитывая ощущение ненависти и обреченности, заполняющее комнату и являющееся лучшим дополнением к сексу.
Шагает к стене, рывком толкает ведьму перед собой, прижимает, не заботясь о том, что может причинить боль.
Как хотел так давно, распинает ее на стене, коленом раздвигает ноги, всматривается в глаза, которые помнил.
Хочет ли он сейчас? О, да. Он хочет сейчас, немедленно, рвать и кусать эту плоть перед ним, чувствовать телом каждый ее крик, каждую дрожь. Хочет стать для нее всем - единственной реальностью, пусть и на короткий миг. И хочет возвращаться вновь и вновь, утоляя и снова подпитывая собственную жажду.
Впивается не поцелуем - укусом в тонкую кожу шеи, вдыхая запах женского тела, наклоняясь низко-низко, наощупь находит подол...
Навязчивые вопросы никак не унимаются.
- Твою мать! - Рудольфус оборачиваетс с перекошенным яростью лицом, отпускает Яэль и толкая ее на стену - жест, понятный без слов: не рыпайся. - Отвали!
Рабастан, разумеется, не следует приказу, стоит на пороге комнаты, держит палочку наизготовку. Рудольфус гневно кивает на  дерево в руке брата:
- Убери палочку,  - низко и требовательно приказывает. - Сказал: умрет она - умру я. Неплохо, да, как тебе? Моя жизнь и ее жизнь...
Кидает полный похоти и ненависти взгляд на Яэль, вытирает тыльной стороной ладони рот.
- Велел привести ее, как поправится. Сказал, сам решит.
Рабастан подозрительно долго молчит, осмысляя услышанное, пока Рудольфус мается,  разрываемый на части желанием довершить начатое и разобраться с тем, какого драккла Младший вмешивается в то, что его не касается.
- Ты не сказал ему?.. - обвиняюще уточняет брат.
Рудольфус зло скалится, пробегается пальцами по застежкам мантии, которую еще не удосужился снять.
- Что женился? Нет. Но скажу. Как только завершу дело. - Очередной взгляд на ведьму. - Все равно пока не о чем говорить - брак не консумирован. Его можно расторгнуть в любой момент.

+4

29

Не о котах и палочке нужно было просить у Рабастана Лестрейнджа, не о руке, на которую можно опереться, а о Империо - одно заклинание и ведьма потеряла бы всякий страх, ненависть, желание жить, бороться. Но эта слабость - тоже западня, хотя хотелось бы - не знать, не помнить, не ощущать... вот так, вот это. Оставаясь наедине со своей ненавистью, явной, огромной, живой - в живом человеке, хотя человеческого в нём мало что осталось.
Жадный взгляд растирает по коже злой дрожью: почти физически, ведьма ощущает наждак, стирающий в кровь шею, плечи, царапающий скулы. Судорожно вздыхает, сглатывает, когда Рудольфус хватает её за горло, заставляет выгнуться, прогнуться, прогнуться под него. Яэль хрипит.
Улыбок не будет в ответ на этот оскал звериной похоти. Улыбок не будет - в это битву рыжая не берет свои лучшие из щитов. Слишком темно, слишком вязкая смола обреченности льется по венам - не кровь. Рывок и удар об стену. Зашипев, Лиса, неосознанно, цепляется пальцами за одежду своего палача. Хочется удушить этой же мантией; серебристой пряжкой, обхватив в ладони, разбить ненавистное лицо; выцарапать налившиеся кровью глаза.
Их вожделение боли взаимно, но направлено в разные стороны - Яэль ничуть не отказалась бы разбить ребра своему "мужу". Она задыхается в этом желании мести. Сводит ноги, насколько то можно, пытаясь оттолкнуть чужое колено - покорность, держащаяся на законе выживания, на здравом смысле, висит над пропастью. На соломинке. Лиса не уверенна, что продержится до конца. Она вообще не уверенна, что продержится в молчании и бездействии хоть до середины экзекуции.
Рядом безумные глаза, а во взгляде анимага - затравленная злость загнанного в угол зверя.
"Не-на-ви-жу". - Губами, беззвучно, откинув голову назад, когда мужчина кусает её в шею, тянет на себя, сминает одежду, а ведьма чувствует как ухает сердце в пятки, когда по коридору разбивается окрик знакомого голоса.
"Не сейчас! Не смотри!" - Шарахаясь в сторону, едва ослабевает хватка, еще дальше отлетая от толчка этого одуревшего собственника, Яэль судорожно поправляет ночную рубашку и, медленно, куда медленнее своих нервных вдохов-выдохов, поднимает взгляд, вслушивается.
Не понимает. Абсолютно ничего. Особенно - почему Рабастан держит палочку против брата. Опять.
С такой удивительной отчетливостью резко становится понятно, что единственное, что сейчас страшно - увидеть омерзение во взгляде младшего Лестрейнда, когда и если он посмотрит на неё. Это страшнее Рудольфуса, с его незакончившимся в Азкабане  возбуждением извращенца, и самого Воландеморта. Потому что ударит по душе.
В отместку швыряя взглядом "да гори ты синим пламенем" своему "супругу", дрожащей ладонью рыжая прикрывает и растирает кожу на шее, будто пытаясь избавить себя от прикосновений и воспоминаний о них.
Её хотят видеть в Ставке? Кажется, Темный Лорд не отличался должным терпением, так что срок жизни, практически, отмерен. Мужчины всё спорят, но последние слова вызывают хриплый смешок-выдох у рыжей.
Рудольфус Лестрейндж так боится, что его брак не будет признан его хозяином? Вот потеха. И вся гордость закончится у ног великого темного мага...
Это веселит и злит. Значит, вот как обиженные реальностью отыгрываются на тех, кто слабее. Вот именно так.
Ведьма вновь поднимает глаза на младшего из Лестрейнджей. Наверное, надо что-то сказать, вот только "Помоги мне" или "Уходи" разозлят обеих мужчин и, неизвестно, кого сильнее. Вот только на злость Рудольфуса, направленную на неё, Яэль уже почти плевать; а острую злость и презрение Рабастана она не уверенна, что переживет.
"Постарайся это не помнить. Не запомнить меня... такую." - Если бы самый адекватный из представителей этого древнего рода умел читать мысли...
Яэль зябко передергивает плечами, но не может отвести взгляд, не смотреть на стоящего в проеме двери, за плечами которого свет и что-то опасно похожее на надежду.

Отредактировано Yael Gamp (5 февраля, 2016г. 12:02)

+2

30

Он  опускает палочку почти демонстративно - вообще, не стоит тыкать в Рудольфуса деревяшкой, пока он в этом своем состоянии. По крайней мере, пока вся необходимая информация не будет получена.
Итак, в Ставке задалось не что-то там - в Ставке не задалось, собственно, обсуждение брака.
Лестрейндж медлит, просчитывает про себя варианты, хотя ответ Рудольфуса ясен: тот собирается "завершить дело".
Одного короткого взгляда на ведьму, обхватившую себя за горло, замершую возле стены - он бы тоже не хотел привлекать излишнее внимание Рудольфуса некоторое время - достаточно, чтобы Рабастан вновь почувствовал укол болезненного раздражения, раздражения из-за собственных действий. И хотя он уверен, что дал Яэль единственно верный совет, это логичное соображение никак не унимает злости - иррациональной и тем самым еще больше выбивающей почву из-под ног.
Хуже всего то, что эта злость мешает соображать - а кроме расчета и логики, Рабастану противопоставить брату нечего.
Он переступает порог под тяжелым взглядом Рудольфуса, но делает вид, что ему тут самое место - в этой комнате, в этой ситуации.
По краю сознания непрошенными прокрадывается мысль, что в этот раз он тоже не позволит. Не позволит себе оказаться лишним.
Гася самоубийственное желание поинтересоваться, кто научил Рудольфуса такому сложному слову, как консумация - а уж тем более объяснил значение - Рабастан деловито убирает палочку в ножны. Все, что угодно, лишь бы не глазеть на ведьму - и заодно отвлечь от нее брата.
- И будешь полным идиотом, - хладнокровно отвечает Рудольфусу наконец, поднимая голову. И прежде, чем брат успеет взбелениться по своей чудной привычке, договаривает. - Логичнее выждать. Разобраться, какие планы на нее,  - небрежный кивок Яэль, - у Милорда. Иначе можешь поиметь крупные проблемы.
Умолкает, давая Рудольфусу время, чтобы обдумать сказанное, но не слишком-то надеется на чудо: Рудольфус и в прежние, более спокойные времена, чудеса гениальности не демонстрировал.
- Если... брак будет признан родом, как ты считаешь, что будет важнее - твоя обязанность защитить жену во что бы то ни стало или клятва Лорду? - бросает пробный камень Лестрейндж, подбираясь к сути проблемы, проходит вглубь комнаты, разворачивает от туалетного столика стул, однако садиться не торопиться, да и руку далеко от ножен не убирает, следя за реакцией Рудольфуса. - Если Милорд приговорит ее к смерти, мы обязаны будем вмешаться.
Вот это "мы" совершенно лишнее, но, быть может, брат не заметит.
О чем Рабастан предпочитает умолчать, так это о том, что если бы он был уверен, что Темный Лорд снизойдет до слабости своего слуги и примет во внимание скоропалительный брак - то сам бы наложил на ведьму Петрификус. Но ситуация не настолько неоднозначная. 
- Давай выждем время. Понаблюдаем. - Успокоительно продолжает он, хотя предпочел бы вытолкать Рудольфуса за дверь. - Она никуда не денется.
Снова вопросительный взгляд на ведьму - да что он от нее вообще ждет, поддержки? Подтверждения? Чтобы она надела, наконец, что-нибудь?

+2



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC