Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ


Очередность постов в сюжетных эпизодах


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Чай с чабрецом и медом

Сообщений 31 страница 44 из 44

1

Середина июля 1997, Элизабет Лестрейндж, Рабастан Лестрейндж.
Нет судьбы кроме той, что мы творим сами.

С древнегреческого "чабрец"  - он же тимьян - переводится как "сила духа".

Чай эпизода

http://s3.uploads.ru/k0JPv.jpg

+2

31

Беллатрикс будто не слышит - игнорирует его вопросы, задает свои. На удивление глупые. Потянуло ли его на рыжих, Мерлин.
Кое-кому давно пора избавиться от собственных демонов.
Лестрейндж не отводит взгляда от лица свояченицы, даже когда та снова обращает внимание на Элизабет, говорит о грязной крови.
Его вообще не волнует, какая кровь у Бэтси Нэльсон - уже нет. Год назад, возможно, это имело значение, но сейчас ему куда больше хочется, чтобы Беллатрикс держалась подальше от его полукровки.
Держала свои когти подальше от ее лица.
Элизабет Нэльсон, так уж случилось, ведьма, на которой он женится. А Беллатрикс может катиться хоть в ад.
Он дергает плечом, предпочитая не отвечать на вопрос о Рудольфусе. Белла зовет мужа домашней кличкой, так же обращается и к нему - как будто они не стоят посреди забытого Мерлином поля, а как минимум пьют чай в гостиной Холла. Сам Лестрейндж давно утерял эту способность притворяться, что его мир не изменился - а может, это вовсе не притворство, и у Беллатрикс проблемы с головой куда больше, чем он думал.
И все же она ждет ответа, нечто вроде волнения мелькает на бледном лице - у него мороз по коже от того, что она беспокоится о своем муже. Это так противоестественно - то, что связывает эту пару, что Рабастан предпочитает не задумываться об этом.
- Аппарировал куда-то. Не хочет вмешиваться, - выдавливает он. Вообще-то, это удивительно - удивительно, что Рудольфус не возглавил поиски, не стоит тут с ним, строя из себя главу уничтоженного им же самим рода. С другой стороны, это большая удача - едва ли в его присутствии он смог бы выяснить, чего хочет Беллатрикс.
Он кидает мрачный взгляд на ведьму, которая теперь начинает задаваться вовсе нелепыми вопросами, открывает рот - закрывает. Какое ей вообще дело, откуда он знаком с Элизабет Нэльсон. Ее это касается не больше, чем Рудольфуса.
- Не твое дело, - намного громче отвечает Лестрейндж, когда Беллатрикс теряет терпение. - Это не твое дракклово дело. И ты либо говоришь, зачем затащила нас сюда и что тебе от меня нужно, либо убирайся и оставь нас в покое.
Несмотря на очевидную угрозу, его голос звучит ровно и почти спокойно - почти, потому что ему вовсе не нравится настроение свояченицы.
Он знает, что сделает, если она причинит вред Элизабет - а вот о том, что будет дальше, лучше не задумываться.
Бросает взгляд на спящую, хмыкает - это не слишком-то честно по отношению к ней. И он вроде как обещал больше не принимать решения в одиночку - то есть, обещал, конечно, не так, но обещал, что больше не применит к ней ни Империо, ни Обливиэйта, а чем, по сути, этот разговор за ее спиной отличается от заклятья Забвения?
Невербально кастуя Финиту, Лестрейндж шагает еще ближе, подхватывает Бэтси Нэльсон, ставит на ноги. Следит за повязкой на горле - но вроде бы кровь запеклась, новых потеков не видно. Ладно, это они исправят потом - если будет это самое потом.
- Как ты? - мягко спрашивает Рабастан, как будто Беллатрикс вообще нет рядом. - Все в порядке?
Настолько, насколько может быть в порядке, конечно, но этого он не добавляет, разворачивается к своячнице, утомленно смотрит ей в лицо.
- Всегда ненавидел играть в твои игры, - с долей сожаления проговаривает Лестрейндж.

+2

32

[AVA]http://s3.uploads.ru/Hu8n9.png[/AVA]

Беллатрикс не просто так спрашивает о сроке - как женщина, Элизабет легко это угадывает по самому ее тону, по взгляду. От этого становится не по себе, но что бы там ни случилось - а судя по всему, таки случилось когда-то - вины Элизабет в этом нет. Ни ее, ни ее ребенка. И вероятнее всего, вины Баста тоже нет, иначе эта ведьма вряд ли бы с ней церемонилась. А если отбросить все лишнее, их разговор можно назвать именно так.
Свойственно ли полукровкам любить? Этот вопрос Элизабет игнорирует, она вообще старается не отвечать на заведомо провокационные, едва ли не глупые вопросы. Чего добивается Беллатрикс? Чтобы она с ней спорила? Вступила в диалог, спровоцировала ее? Нет, спасибо, она умеет держать язык за зубами, когда это требуется. Потому просто мрачно взглядывает на нее, но молчит.
Пока речь не заходит о магии.
- Я целитель. И я создала зелье, которого помогло вашему мужу не выдать аврорам информацию о вашем же местонахождении, - Элизабет кривит губы, отводит взгляд.
Меньше всего ей нужна благодарность этой женщины, но уровень ее магических способностей та могла бы оценить и без пояснений. Для такой опытной ведьмы даже полминуты сопротивления со стороны Элизабет должны были сказать о степени ее подготовки и магических навыков. Опять провокация? Или ей просто интересно, чем она заслужила внимание Баста? Что ж, здесь Элизабет и сама толком не знает ответ. Но почему-то считает, что с ее умением держать в руках палочку это мало связано. Скорее, с тортами, фанатичными представлениями о дружбе и ее подчеркнутой "нормальностью", которой Басту, как сейчас Элизабет может заметить, отчаянно не хватало.
Очередное приближение Беллатрисы Элизабет встречает стойко, хотя инстинкты требуют выставить щиты и убраться подальше. Но у нее нет палочки, а быть "умницей" сейчас рациональнее. Рациональнее - так сказал бы Баст. Нужно терпеть. И ждать.
Элизабет пристально следит за Беллатрисой, отмечает какую-то дерганность, поджатые губы, что плохо сочетается с созданием иллюзии спокойствия и уверенности в себе, которую та создает с помощью своей кошачьей грации и показной небрежности в жестах и словах. Ее что-то беспокоит, что-то ее терзает, и Элизабет в какой-то момент даже испытывает сожаление и сочувствие к этой женщине. Элизабет это свойственно - она вообще любит людей. Но низ живота отзывается ноющей болью, и это - заложенный самой природой страх за свое дитя - перекрывает все остальные чувства.
Повязка вдруг душит Элизабет, она хватает ртом воздух, цепляется пальцами в плотную ткань - но хватка ослабевает. Она хочет спросить, как долго все это будет продолжаться, ей плевать уже на все, кроме желания уйти любой ценой - по телу идут волны дрожи, организм требует заботы о своем сокровище, и страх перекрывает для Элизабет все остальное.
Но спросить она не успевает - Беллатриса направляет на нее палочку и в следующее мгновение Элизабет засыпает.

Ее будто обливают ледяной водой, сталкивают с обрыва - Элизабет распахивает глаза и не сразу может контролировать расслабленное тело. Руки Баста не дают ей упасть, она цепляется за него, выдыхает шумно.
Ночь обволакивает влажной прохладой, они все еще на том пустыре. В свете фонаря Баст выглядит бледным и страшным, точно единственный уцелевший на поле брани. Элизабет неуверенно кивает, опускает голову, прислушивается к себе.
- В порядке, - ничего подобного, конечно, но сейчас нет времени на долгие разговоры о самочувствии. Она займется этим, когда они окажутся вдали отсюда. Желательно, как можно дальше.
Беллатриса все еще здесь, сколько она пропустила, Элизабет не знает.
Ей тяжело дышать, в висках стучит, а в голове плотный туман, как после приема экспериментальных зелий. Ей плохо, если честно, и долго она здесь не протянет.
- Нам нужно домой, - говорит тихо-тихо, чтобы ее слышал только Баст.

+5

33

Все катится к дракклам, Беллатрикс становится только хуже, а Рабастан и не думает ей что-либо объяснять.
Лишь когда говорит о Рудольфусе, сдержанно кивает, кусая губы.
Белла уже знает, где его искать. Либо в доме Риддлов, либо в Ставке. Куда-либо еще ее драгоценный супруг не отправится, и Белле все больше кажется, что тому есть, что рассказать.
Рабастан играет не по правилам, невербально снимает заклятье со своей дрожайшей полукровки, аккуратно подхватывает ее, чтобы та не упала. Столько нежности в этой заботе, что Беллу чуть ли не тошнит, она едва сдерживается, чтобы не скривится. Лишь молчит, немного отступив назад и наблюдая, пока Нэльсон обретает твердую почву под ногами, говорит, что в порядке и что-то еще шепчет Рабастану, кажется, что-то про дом.
Вот и нашлась пропажа. Беллатрикс редко ошибается, она уже давно почувствовала, что постоянное отсутствие деверя в доме Риддлов, в их доме, неспроста. Вот теперь и стоит эта причина здесь, опираясь на младшего Лестрейнджа.
И у нее еще шесть недель.
С ней все в порядке. А может быть иначе? Беллатрикс практически ее и не тронула, подумаешь, легкий порез на шее и тот животный страх, что ведьма испытывает в ее присутствии.
- Родерик! - внезапно снова вспоминает она. Какие-то детали, мгновения, никак не желающие складываться в полную картинку. - Мой сын, где он?
Она уверена, что Баст знает. Ей уже даже плевать на присутствие этой полукровки, даже в их семье.
Рабастан должен ответить на ее вопросы, только он может. Он ведь всегда ей помогал.
- Если боишься за свою драгоценную, пусть аппарирует отсюда - Беллатрикс вспоминает про портключ, достает его из кармана и кидает его Нэльсон. Следом протягивает и ее палочку.
Затем снова обращается к Басту:
- Почему Рудольфус обязан постараться не умереть, пока ты не женишься? Что за очередная клятва между вами?
Ей больше не интересна эта полукровка. Пусть с ней разбирается Рудольфус, если захочет.
А о том, что скажет о подобном браке Милорд, Беллатрикс сейчас и не думает, она вспомнит об этом позднее.

+3

34

- Скоро отправимся, - негромко отвечает Рабастан, надеясь, что так  оно и будет. Редко когда на его памяти Элизабет так явно выказывает желание оказаться подальше - в прошлый раз это случилось, когда Эрон Тафт раскрыл свои карты, и Лестрейндж думал, что подобное больше  не повторится. Что же, он просто не рассчитывал, что когда-нибудь окажется в такой ситуации.
Беллатрикс внезапно произносит имя - и все оказывается еще хуже, чем было.
Он напряженно отступает от ведьмы, гадая, что именно она вспомнила. Сколько лет прошло, сколько лет продержались блоки, наложенные Милордом - но разве он не знал, что однажды всему этому придет конец? Или разве сомневался в этом Рудольфус?
Провожая взглядом порт-ключ и палочку, Лестрейндж хмурится, оборачивается к Элизабет.
- Послушай. Мне нужно кое-что рассказать ей. Или не нужно, но я должен. Ты можешь отправиться домой. А можешь дождаться меня - я уверен, это не займет много времени.
Элизабет выглядит не слишком хорошо, и Рабастан почти надеется, что она воспользуется разрешением и покинет поле - но он хорошо помнит, что она говорила. И, наверное, в этом тоже причина того, что он готов на все ради нее - потому что и она готова.
- Просто постарайся не волноваться. - Раз уж Беллатрикс настроена на торги, у него есть, что ей предложить. - Все почти закончилось.
Под взглядом Беллатрикс ему не слишком-то нравится касаться Бэтси Нэльсон - ему вообще не слишком нравится, когда он попадает в сферу внимания свояченицы. Ничем хорошим для него это не заканчивается, но если уж ей нужна правда, к кому еще ей идти?
- Установим правила, - нехотя обращается он к Беллатрикс, потирая пульсирующую челюсть. - Я отвечаю тебе на эти вопросы - только на эти - и на этом конец. Я серьезно - и вовсе не в настроении. Не после того, как ты устроила весь этот цирк, - кивает Рабастан в сторону Элизабет, избегая оглядываться - от вида окровавленной повязки на ее горле у него будто что-то замыкает в голове, сбивает с мыслей. Мешает соображать рационально.
- Значит, так. Ты была беременна, ты вспомнила сама - когда ты принимала Метку, ты была беременна, на самом деле ждала ребенка. Около трех месяцев, а ты все равно отправилась в Ставку. Как он тебя не убил еще тогда, я не знаю,  - нет нужды говорить, кто это - он, и Рабастан не собирается подробно пересказывать, как оно все было, учитывая, что он и застал лишь часть происходящего в Холле. - Но не убил. Взял с меня клятву, что я женюсь на тебе, если он умрет. Ты помнишь, я был обручен? Тэсс Сэбир, я должен был жениться на этой француженке совсем скоро -  и я поклялся, поклялся главе рода, что исполню его просьбу, потому что думал, что совсем скоро женюсь сам. Что мне не придется. Мерлин, я не думал, что он умрет - и он требовал. Было проще согласиться. Зато потом, уже осенью, ты упала с лестницы... Не упала. Рудольфус тебя столкнул.
Слова повисают в воздухе, Лестрейндж сжимает и разжимает пальцы, отводит глаза.
- Ребенок не выжил. Выжила ты, но потом стало казаться, что ты тоже мертва. С каждым днем ты исчезала, тебя становилось все меньше и меньше. И тогда Рудольфус пошел к Лорду. Я не знаю, о чем они говорили,  - снова повышает он голос. - Не знаю, о чем договорились, но Милорд заблокировал твои воспоминания об этом - о ребенке, о лестнице, как будто ничего и не было. Мы все думали, что с новой беременностью все наладится, но не наладилось. А потом нас и вовсе арестовали.
Ему требуется откашляться, кровь вроде бы остановилась и теперь заполняет горло отвратительными сгустками.
- Вот что случилось с твоим сыном. Вот почему Рудольфус не должен умереть - только не сейчас. Ты хотела знать - теперь знаешь.
Ему хочется добавить, что ужасно жаль - но слова застревают внутри. Едва ли Беллатрисе нужна его жалость - жалость ничего не исправит, ничему не поможет. Она просто оказалась самой неподходящей женой его брату - а может, наоборот, самой подходящей.
И как бы ему не было ее жаль - и его жаль, если уж начистоту,  - ему хочется оказаться как можно дальше от них  обоих, потому что он до дрожи в пальцах боится, что эта зараза в его крови. Что он тоже обречен на такое же подобие отношений, замешанных на ненависти и чем-то еще более страшном. Когда-то ему тоже так казалось - в Азкабане, чтоб он провалился, и сразу же после - и он не позволит себе вернуться в то безумие.
- Беллатрикс, - окликает Лестрейндж ведьму, опускает палочку едва ли не демонстративно. - Хватит. Отпусти меня.
Последние слова он едва ли не шепчет, подходя еще ближе к свояченице, так близко, что слышит ее прерывистое дыхание. Проклятый пустырь - воспоминания возвращаются все разом, ей наверняка нравится эта символичность. В прошлый раз, когда они были здесь, она не дала ему уйти - догнала, бежала за ним. Лучше бы бросила, аппарировав в Холл.
- Я не виноват перед тобой.
Не виноват - ну разве что в том, что любил ее. И любил Рудольфуса. Но это было так давно, что от того мальчика уже мало что осталось.

+4

35

[AVA]http://s3.uploads.ru/Hu8n9.png[/AVA]

Элизабет вздрагивает, когда ведьма произносит имя сына, имя, которое обязан носить наследник рода. Баст упоминал тогда, в их первый визит в Холл, что это имя было подготовлено для сына Рудольфуса, но теперь - так уж вышло - будет принадлежать его ребенку. Их ребенку. И Элизабет успела к этому привыкнуть.
Она даже чувствует что-то вроде укола ревности по отношению к этому имени, но это сразу проходит - она думает о самом ребенке, том первом Родерике, которому очевидно не суждено было родиться. Элизабет почти перестает дышать, впивается в Беллатрису взглядом. Она - Элизабет - знает, что значит потерять ребенка. И никому, никому не пожелает испытать это.
Беллатриса требует от Баста ответов, и Элизабет понимает, что та ничего не помнит об этом. У Баста тоже были провалы в памяти, но здесь, кажется, дело вовсе не в Азкабане. Элизабет молчит, это семейное дело, семейное, лестрейнджевское. Она не вмешивается. Она, если честно, не хочет быть частью этой семьи.
Элизабет ловит порт-ключ, принимает свою палочку. Не свою - прабабкину. Если Баст не взял из сухой травы ее грушевую палочку, им придется вернуться туда в самое ближайшее время. Элизабет не верит в сентиментальные россказни, будто палочка выбирает волшебника, но та палочка ей удобна и слушается ее лучше всего, и терять ее она не хочет.
Баст предлагает ей уйти, соглашаясь ответить на вопросы Беллатрисы. Уйти? Элизабет вскидывает голову, смотрит на него почти зло - что это он удумал? Она не уйдет без него.
Элизабет отрицательно качает головой, отворачивается. Прячет палочку в карман.
- Я буду ждать, - добавляет, чтобы он не вздумал с ней спорить.
Элизабет чуть отступает в сторону, как бы демонстрируя свою непричастность к этому разговору. Она не будет им мешать.
Рассказ Баста изначально веет чем-то страшным, фатальным. Приняла Метку, когда была беременна - Элизабет уже в курсе, что это тоже имеет свои последствия. На примере Эммалайн, у которой хоть Метки и не было, но была у ее мужа. У Баста тоже есть Метка, но сейчас она готова к этому - готова, а потому позавчера варила заготовку для того сложнейшего зелья.
На словах о Тэсс Элизабет передергивает, кусает губы в полнейшем упадке сил. Тэсс Сэбир - ее парижская красавица. Ее - она думала, что ее. Лучше не думать, лучше не думать.
Тем более Баст продолжает, и это самые ужасные слова, что только можно слышать. Упала с лестницы, ребенок не выжил. Не упала - ее столкнули.
Элизабет закрывает лицо ладонями, вся сжимается, хрипло выдыхает. Ее мутит с новой силой, ведет в сторону, во рту как будто привкус горечи, какой-то травы, входящей в состав зелья.
У Эрона был свой способ. Но результат у них с Беллатрисой один на двоих.
Элизабет вцепляется пальцами в плечи, склоняется к земле, чуть мотает головой. Ей хочется уйти, сбежать отсюда, спрятаться под одеяло. Ее бьет дрожь, и она делает еще пару шагов в сторону, не поднимает головы. Она не может посмотреть на Беллатрису, не может, потому что это слишком, и чужие люди в такой момент не имеют права вмешиваться. Ей жаль, но кому нужна жалость, тем более простроченная на десятилетия.
В этот момент Элизабет особенно остро понимает, насколько безумны эти люди, насколько страшные - не к месту вспоминаются Лонгботтомы, их выживший и здоровый сын. Имеет ли это отношение к тому, что она слышит сейчас?
Ей становится хуже - это невозможно игнорировать. Дышать приходится глубже, каждый вздох отзывается спазмом, заставляет сжать влажные ладони в кулаки.
Поднимает голову, смотрит в спину Баста - тот стоит рядом с Беллатрисой, как будто готовый просить прощения за то, в чем не виноват.
Или виноват - они все, Лестрейнджи, иногда как будто цепями прикованы друг к другу, связаны так крепко, что эта связь пугает не меньше, чем их фамильное безумие.
Слава Мэрлину, ей достался самый адекватный из них.

+4

36

Та забота, которой окружает Рабастан свою избранницу омерзительна. Беллатрикс никогда не испытывала подобного в свой адрес, и, не смотря на злость и отвращение, она чувствует зависть. Настоящую зависть, только никогда в этом не признается.
Молчит, ожидая от Рабастана ответов на свои вопросы, а когда тот начинает говорить, лишь поджимает губы.
Она не видит реакции Нэльсон, вообще не смотрит на эту полукровку, забывая о ее присутствии.
Ребенок не выжил, Беллатриса подсознательно всегда знала это, чувствовала, что забыла что-то очень важное. Именно поэтому она то так ненавидела детей, то ощущала, как с трепетом сжимается сердце, едва смотрела на них. Даже тогда... в доме Лонгботтомов.
Картинка складывается. То, что пожирательница не помнит, проговаривает Рабастан.
Виноват Рудольфус.
Рудольфус просил, Милорд сам стирал ей память.
В голове тот час же всплывают картинки той последней ночи октября. Самайн. А ведь она всегда ненавидела этот праздник.
Когда Рабастан, наконец, замолкает, подходит ближе, Беллатрикс наоборот отступает назад, смотрит на него невидящим взглядом, а затем и вовсе отворачивается.
Ей нужно время, чтобы окончательно осознать свое прошлое. Пока не принять, лишь осознать.
Чувства нахлынывают на нее волнами. Ненависть, злость, разочарование, отчаяние и даже боль. Слишком сложно справится сразу, лучше бы она никогда об этом не вспоминала.
Ей удается не заплакать, да и внешне она старается сохранить спокойствие, будто они о погоде говорили, только голос предательски срывается, когда она поворачивается и произносит, кивая на Элизабет:
- Пусть он тоже будет Родериком, слышишь, Рабастан? - называет его полным именем, не сокращая - Обещай немедленно.
И когда тот произносит клятву Волшебника, почему-то соглашаясь и даже не возражая, Беллатриса лишь молча кивает.
- Я тебя отпускаю. Катитесь к дракклам - произносит она хрипло, а затем аппарирует, ни с кем не прощаясь.
Пусть с ним разбирается глава рода.
А ей нужно время, чтобы придти в себя, а затем уже найти Рудольфуса.
Сейчас судьба этой полукровки ее больше не интересует. Пусть Баст якшается с ней, сколько влезет.
Он заслужил.

Отредактировано Bellatrix Lestrange (17 ноября, 2015г. 22:56)

+2

37

Беллатрикс едва не шарахается от него, а затем вообще отворачивается - ну что же, так даже лучше. Смотреть на нее кажется ему практически кощунственным, хотя он понимает, что ей, наверное, все равно, кто здесь, неподалеку - он, Элизабет или кто-то другой.
В каком-то смысле он даже может понять, почему она отступает - не обниматься же им сейчас, заливаясь слезами. Особенно учитывая то, что он хранил эту тайну - эти тайны - от нее столько времени. Не то чтобы они обещали не врать друг другу - и он даже действовал в ее интересах, но все же: трогать ее действительно не стоит.
Зато когда она называет его полным именем, не унизительной кличкой, он вскидывает глаза, не веря ушам своим. Она признает его сына. После всего, что услышала, что перенесла - признает.
Это самая легкая клятва из всех, что он произносил - Лестрейндж только оглядывается на Элизабет, уже переплетая пальцы с пальцами Беллатрисы. Бэтси Нэльсон выглядит совсем больной, даже в свете фонаря видно, как посерело лицо, запали щеки. Чем быстрее они уберутся отсюда, вернутся в дом, который он вот-вот привыкнет называть своим, тем лучше.
Кивок Беллатрисы и ее слова становятся итогом этого безумия - она аппарирует, и Лестрейндж даже не пытается узнать, что она собирается делать. Куда отправилась. Мерлин, да он знает, куда - и знает, кто наверняка ее уже ждет.
Ему самому остается лишь надеяться, что Беллатрикс хорошо услышала, поняла то, что он ей рассказал - и не убьет Рудольфуса.
Пусть потерпит хотя бы пару месяцев, если ей так хочется.
Он выдыхает, чувствуя, как с аппарацией Беллатрикс у него будто гора с плеч упала, оборачивается к Элизабет, не веря произошедшему.
- Все позади, Бэтси, - энтузиазма ощутимо уменьшается, когда он видит ведьму вблизи. - Что она с тобой сделала? Сделала хоть что-то?
Он и сам не верит - может, не хочет верить, может, хочет думать, что Беллатриса не способна на...
Вопреки всему, что он знает - что видел и через что они прошли вместе, - другой семьи у него нет.
- Ты сможешь аппарировать? Мы отправляемся домой. Ты справилась, Бэтси, еще немного, - бормочет Лестрейндж, обхватывая Элизабет за талию, аппарируя вместе с ней в квартиру, которую они покинули не больше пары часов назад - а кажется, что прошла целая вечность.
Укладывает ее на диван, дергает порт-ключ, активирует его - и вот уже с помощью Акцио призывает волшебную палочку ведьмы, которая по-прежнему валялась в сухой траве под ночным осеннем небом. У него совсем вылетело это из головы, пока он вспоминал, где может ждать его Беллатрикс - и это пугает его, честно говоря. Он не должен позволять себе забывать такие детали - не должен позволять себе слабость, но признает, что не мог думать ни о чем, кроме Бэтси Нэльсон, когда ведьмы аппарировали. Не о ребенке - о ней.
Не то чтобы это позволяет ему понять Рудольфуса, но наводит на определенные мысли. И он с трудом выкидывает все это из головы, аппарируя обратно в квартиру.
- Какое зелье тебе принести? Привести Эммалайн? - он наклоняется над ней, подсовывает волшебную палочку под руку, пробегает взглядом по повязке, оттягивает заскорузлый от крови воротник нарядного платья - но она жива, цела, хвала Мерлину. Под его ладонью, под тканью платья ее грудь поднимается на вдохах, и это лучшее ощущение, которое он только может себе представить здесь и сейчас. - Вряд ли твоя мать попробует перерезать мне горло - захочет, конечно, но вряд ли попробует...
Шутка так себе, у него с чувством юмора не все гладко, это больше нервная реакция, и он притягивает ведьму ближе, садясь рядом на диван, слушая, как она дышит, вдыхая, как она пахнет - страхом и болью.

+1

38

[AVA]http://s3.uploads.ru/Hu8n9.png[/AVA]

Просьба - скорее требование - Беллатрисы о клятве заставляет Элизабет взглянуть на нее, нахмуриться. Она испытывает противоречивые чувства по этому поводу, но если такова цена их "свободы" - она согласна. Этот ребенок не может быть связан с Лестрейнджами больше, чем он связан с ними уже, так почему бы и нет.
Тем более после того, что она узнала.
И если честно, она готова на все, лишь бы уйти.
Когда Беллатриса аппарирует, Элизабет вдруг чувствует, как у нее подкашиваются ноги - видимо, только присутствие ведьмы давало ей какие-то силы не потерять лицо в ее глазах. Доказать, что она сильная и достойна - чего бы там по ее мнению она ни должна быть достойна.
Баст обнимает ее, задает какие-то вопросы, но у Элизабет нет сил на ответ - она едва держится на краю сознания, предательская слабость разливается по телу удушливой волной.
В квартире все так же пахнет чабрецом, и этот аромат ассоциируется у нее со спокойствием, домом. Дом - как будто она может чувствовать себя здесь полностью защищенной. Как будто захоти сюда явиться Рудольфус или Беллатриса, у них бы не вышло. Но они не придут, и потому Элизабет утыкается носом в нескольких плюшевых барсуков, подминает под себя платье.
Баст куда-то исчезает на пару минут, Элизабет не беспокоится - помнит о палочке. Странно, но помнит, думает о ней. Лучше уж думать о палочке, чем обо всем остальном.
Когда Баст возвращается, она чуть приподнимается на локтях, качает головой.
- Не нужно беспокоить Эмму, - ей не хочется сегодня видеть даже ее, свою лучшую подругу, никого, кроме него. Кажется, в ближайшее время она вообще не захочет выходить из дома и с кем-то разговаривать. - Зелье... Я не знаю...
Ей ничего не приходит в голову, потому что она толком не может понять, что именно с ней происходит. Будь она магглом, выпила бы успокоительное, наверное. Но таблетки ей сейчас противопоказаны, да и с тем, какие зелья не навредят ребенку, она толком не разобралась. Стандартных, которые прописаны в учебниках Мунго, в ее доме нет, а в свои зелья Элизабет предпочитает добавлять сильнодействующие ингредиенты.
Попытка Баста пошутить вызывает у Элизабет ступор. Повязка на шее как будто снова начинает ее душить, и она палочкой заставляет ее исчезнуть. Усаживается прямее, проводит пальцами по тонкому порезу.
- Моя мать никогда не должна узнать обо всем этом, - отзывается каким-то механическим голосом, как будто это и так не ясно. - Моей семье вообще стоит поменьше знать.
Эта мысль делает все только хуже - для Элизабет, поддерживающей с родственниками близкие и теплые отношения, это будет сложно.
Милые Нэльсоны, до сих пор по-доброму приглашающие Эрона на семейные торжества. Вряд ли Элизабет хоть когда-нибудь позволит им встретиться с Лестрейнджами. И дело не только в сложностях с матерью.
У нее до сих пор туман в голове и руки немного дрожат. Это похоже на лихорадку - полное ощущение невозможности двигаться, говорить, даже думать. Она чувствует себя больной и мертвецки усталой. Но одного взгляда на Баста хватает, чтобы Элизабет немного подсобралась.
- Мне нужно привести тебя в порядок, - говорит она бесцветно, но тон не подразумевает сопротивления, - у тебя нос сломан. Снова.
Палочка послушно скользит в пальцах, будто соскучилась. Элизабет кладет одну ладонь на плечо Баста, вторую подносит к его лицу, прищуривается. Она могла бы сделать это осторожнее, наверное, но в действиях только профессиональное, будто он на приеме в Мунго. Несколькими заклинаниями стирает кровь с лица, убирает ссадины, заживляет разбитую губу. Опускает палочку, когда перестает видеть - перед глазами пелена, приходится зажмуриться, переждать.
Наверное, в целом это можно назвать удачным исходом - они оба живы, их отпустили по доброй воле, их отношениям и ребенку дали шанс.
Но от этой мысли Элизабет еще больше выть хочет.
Она порывисто встает с дивана, делает несколько шагов вперед, запрокидывает голову. Ей хочется рыдать, как детстве - самозабвенно, свернувшись в клубок, до того, как слез больше не останется. Но слезы не идут, встают комом в горле, мешают дышать.
- Не хочу, не хочу больше всего этого, - произносит почти зло, хлестко проводит палочкой вдоль платья, выбирается из него, точно из кокона, резким взмахом призывает к себе привычную длинную футболку, доходящую ей почти до колен. - Я должна быть рада, Баст? Я должна быть рада сейчас?
Элизабет поворачивается к нему, смотрит пристально, почти с вызовом. Машет головой, отрицая какие-то мысли в своей голове, не соглашаясь с ними, не желая соглашаться.
- Ну, мы решили проблему с твоим братом? С ней вроде как решили, а с ним, с ним что? - она почти кричит на него, хотя позволяла себе это всего однажды - в том самом лесу в декабре. - Я надеюсь, теперь со свадьбой торопиться не нужно.
"Потому что я не уверена, что вообще хочу эту свадьбу", - совершенно невероятная мысль сверлит сознание, и Элизабет резко отворачивается, злится на себя за эту мысль.
Причем здесь Баст, боже мой. Разве он не сделал все возможное, чтобы защитить ее, и чтобы все было правильно. Просто в его ситуации гораздо сложнее усидеть на двух стульях сразу.
Что ее напугало - действительно напугало - так это его похожесть на них. Несмотря на всю кажущуюся пропасть между Бастом и его чокнутой семейкой, Элизабет не могла этого не заметить - они похожи, кошмарно похожи, он - один из них.
Ей казалось, что она свыклась с этой мыслью, почти смирилась, даже стыдливо примеривала на себя его фамилию - о Мэрлин! - и теперь слышала гаденькие смешки в голове, точно ее самообман изначально был нелеп.
Так и есть, так ведь и есть. Все, что она знает о Лестрейнджах, включает и его - Баста, Рабастана - в эту цепочку. Холл, Метка, Лонгботтомы, Азкабан - это все у них общее. Насколько он на самом деле "другой", насколько лучше этих людей, от которых Элизабет хочется сбежать на край света?
- Что это было за место? Этот пустырь, чем он примечателен? - Беллатриса так и не ответила на этот вопрос, но отчего-то кажется ей важным, значительным. Или она просто хочет забить свою голову чем угодно, лишь бы не думать о потерянных детях и безумии, таком характерном для всех этих Лестрейнджей.

+3

39

Он ничего не подозревает - в смысле, не ожидает этой вспышки. Кивает на слова об Эммалайн и зельях - Бэтси Нэльсон колдомедик, ей виднее, что ей нужно. Может, не так уж она и разнервничалась. Может, ей просто потребуется выпить чая, поговорить обо всем этом - раньше это всегда помогало. Она переживала разное, попивая свежезаваренный чай - он даже сам уверился в чудодейственной силе кружек и заварочного чайника.
Так что лучше поставить чайник и подождать, пока она захочет высказаться.
Однако встать он не успевает. Ни после того, как она категорично заявляет, что ее семья не должна знать об этом вечере - ну ясное дело, думает он, хотя не понимает до конца ее мотивов. Ладно, он вообще никогда не понимал ее мотивов, это не самое страшное. Ни после того, как она, как-то отстраненно вглядываясь ему в лицо, устраняет последствия небольшой семейной стычки с братом.
- Может, тебе лучше пока не напрягаться? - осторожно спрашивает он, когда она жмурится, отворачивается. Спрашивает, все еще не понимая, что с ней - считая, что чая тут хватит. Чая и отдыха.
Спрашивает почти небрежно, потому что даже не может полностью отрешиться от легкого неприятного беспокойства, засевшего за подкоркой - беспокойства за брата. За Беллатрикс. Он не сомневается, что тем двоим предстоит кое-что выяснить, и достаточно знает их, чтобы примерно представлять себе обстоятельства выяснения - и едва ли не против собственной воли ощущает эту, Мерлин, тревогу.
Кажется, ведьма его даже не слышит, резко вскакивает на ноги, шурша платьем, избавляется от него, будто с ненавистью - ни следа сексуального в этом переодевании на его глазах нет, с таким же успехом на его месте мог сидеть манекен - или один из ее котов. Вот это уже кажется Лестрейнджу подозрительным - потому что это отличается от их сложившегося за месяц с лишним ритуала обнажения - но пока только кажется подозрительным, и он вновь собирается пройти на кухню, поставить этот самый чайник, снять надоевшую мантию.
Не успевает - потому что до него доходят наконец-то ее резкие слова.
Не хочет всего этого. И что это, Мерлин, должно значить?
Чего - всего этого? Рудольфуса и Беллатрисы? Его? Не слишком ли поздно она спохватилась?
Он наклоняется вперед, по-прежнему сидя на диване, кладет руки на колени, хмуро смотрит ей в лицо, читает вызов во взгляде.
Вот, значит, как.
- Я не понимаю, о чем ты, - врет. Конечно, понимает. Точнее, не понимает, но у него есть догадка - та самая догадка, которая всегда наготове. Которая, честно говоря, касается вполне ожидаемого, если не сказать, естественного.
И догадка оказывается верной.
Бэтси Нэльсон почти кричит на него, стоя в неосвещенной гостиной своей квартиры, беременная его, на минуточку, ребенком - почти кричит, потому что, драккл ее раздери, его родственники оказались именно такими, какими их привыкли считать. Потому что не напоили ее чаем, не беседовали о Хогвартсе, не приглашали к себе на Рождество. Потому что он - о Мерлин! - оказался именно тем, кем был всегда. Тем, с кем она согласилась дружить.
- Сядь, - коротко бросает он - куда там. - Сядь!
Когда-то она просила включить ей "Рабастана Лестрейнджа" - после того, как точно так же почти орала на него в зимнем лесу. Просила едва ли не издевательски, чтобы удостовериться, что он... Ну, что? Чудовище? Монстр? Не достоин? Теперь, значит, уже не нравится?
За прошедшие полгода он и не скрывал, кто он на самом деле - и уж точно не скрывал, когда делал ей предложение. Когда говорил, что могут быть сложности. Ее происхождение, его долг - да мало ли причин.
Да, Мордред, они легко отделались - она должна быть рада.
Отмахивается от вопроса про пустырь - какой еще к дракклам пустырь, вот только объяснять, что связывает его с Беллатрикс, сейчас самое время - хватает ее за руку, тянет к дивану.
- Присядь. Послушай меня. - Ему вообще-то дорогого стоит это подобие спокойствия. Те двое, что носят одну с ним фамилию, будто заразны - их безумие заразно, их эгоцентризм, жестокость. Он не случайно старается держаться от них подальше, особенно в последнее время - он сознательно выбирает другой путь, и в этом, вообще-то, ее вина. Или не вина. Не важно. - С ним тоже все решено. Все решено, понимаешь? Да, проклятье, ты должна быть рада. Потому что я, драккл раздери, просто счастлив. Счастлив, твою мать!
Ему необходимо выдохнуть и взять себя в руки. Это сейчас слишком напомнило ему то, чему он многократно был свидетелем в собственном доме, и это, пожалуй, его изрядно нервирует.
Пара глубоких вдохов и ощущение запястья ведьмы в пальцах возвращают ему самообладание.
- Послушай, все получилось, должно быть, немного хуже, чем ты ожидала.  - То, что могло быть еще хуже, он предусмотрительно оставляет непроизнесенным - она поймет это и сама, когда будет в состоянии. - Но все получилось. Рудольфус дал согласие. Они не причинят тебе вреда. Никогда. Я смогу тебя защитить. Я смогу защитить нас всех. Просто постарайся не принимать близко то, что случилось.
Он способен, наверное, и дальше болтать эту успокоительную чушь, поглаживая ее по рукам, обхватывая ладонями лицо, заставляя смотреть на себя. Он вообще на многое способен, оказывается, если это касается Бэтси Нэльсон.
- Подобное больше не повторится. Мы просто застали их врасплох. Вскрылось кое-что, что было, как я считал, похоронено - это неудачное совпадение. Но главное, что теперь все в порядке. Свадьба просто формальность. С той минуты, как Рудольфус дал согласие, ты принадлежишь роду.
Он удерживается от сакраментального "Ты - Лестрейндж", потому что не идиот, но ей хватает и упоминания рода. Ведьма дергается прочь, едва не вырывается из его рук - в глазах практически паника, вызов, ужас, Мерлин знает, что еще.
Он не знает, как привести ее в себя - пощечина сейчас кажется не вариантом. Вместо этого он рывком притягивает ее к себе, обнимает почти до боли, стискивает плечи, прижимает как можно сильнее, чтобы все ее слова - что-то намекает, что ему не нужно этого слышать - ушли ему в плечо, заглушились плотной тканью мантии.
- Ты спрашивала про пустырь, - очень быстро и громко начинает говорить Лестрейндж, заглушая любые другие звуки. -Так вот, однажды очень давно мы с Беллатрикс остались одни в Холле - я был курсе на шестом, если не ошибаюсь. Мне казалось, она несчастлива - они год как поженились с Рудольфусом, это был самый тяжелый год, исключая, разве что, ее беременность... Так вот, я был уверен, что ей плохо - и хотел чем-то ее порадовать.
О, Мерлин. Вспоминать это оказывается едва ли не мучительным.
- Предложил прогуляться в Косой переулок, она попыталась сбежать от меня - прекрасно знала, что нам обоим за это будет, и все равно попыталась. Я еще не мог трансгрессировать самостоятельно, она притащила меня на этот пустырь, мы поссорились. Хорошо поссорились, сильно, хотя я и не помню, из-за чего. Наговорили друг другу чего-то. Я думал, что мне придется добираться домой самостоятельно - несовершеннолетний, не умеющий аппарировать, не представляющий, где я. А она догнала меня, понимаешь? Не бросила там.
Беллатрикс, та, которой она была в далеком 77-ом году, оказывается, хранится в его памяти - и куда ярче, чем та женщина, которой она стала после. Дело не в детской влюбленности - это развеялось пеплом в азкабанском холоде, но в каком-то смысле она вернула ему утраченное после смерти матери чувство, что семья - это не только долг. Ненадолго, а он все равно благодарен, подумать только.
- Потом помирились. И знаешь, заключили нечто вроде договора - ничего сказано не было, конечно, но мы знали, что в случае чего, другой всегда придет на помощь. Я знаю, сейчас ты не поверишь мне - и, может, никогда не поверишь, но она не причинит тебе вреда.
У него заканчивается воздух, он ослабляет хватку, чуть отпуская ведьму, утомленно трет залеченную переносицу, морщась от остаточной боли.
- Тебе надо как-то с этим ужиться, Бэтси. Потому что если нет - то уже поздно. После сегодняшнего дня - поздно.

+2

40

[AVA]http://s3.uploads.ru/Hu8n9.png[/AVA]

Она мрачно дергает головой, когда Баст говорит ей - приказывает - сесть. Остается на месте, не желая подчиняться, не желая показывать, что хотела бы - но уж точно не до того, как он ответит на ее вопросы.
Это кажется абсурдом - Элизабет привыкла быть с ним мягкой, привыкла прислушиваться, привыкла - о да - искать оправдания. Но сейчас он кажется ей совсем не тем человеком, которого она так долго ждала. Как будто спали последние иллюзии - последние ниточки, связывающие его с Бастом Гриффитом. Они разорваны, и она будто в западне, не узнает его рядом с собой.
Не узнает себя рядом с ним.
Но зато узнает его суховатые ладони на своих запястьях, и потому идет за ним к дивану, садится, смотрит ему в лицо.
Он говорит, что счастлив тому, как все закончилось. Элизабет вспоминает, что еще несколько часов назад она мечтала услышать от него это "счастлив". Мечтала и боялась не услышать, боялась никогда не услышать.
Но он счастлив. Впрочем, немного по другому поводу. Совсем по другому.
Элизабет поджимает губы и отводит взгляд, но слушает, хотя ее так и подмывает вновь вскочить с дивана, как будто внутри растет что-то вроде маленького солнца, которое вот-вот готово взорваться сверхновой.
Рудольфус дал согласие. Смогу защитить. Не принимай близко.
Элизабет едва глаза не закатывает на этих словах - она и сама мастерица наплести побольше, лишь бы успокоить и уверить, что все на самом деле лучше, чем кажется.
Не лучше - она устала себя обманывать. Да и он вроде бы уже давно перестал сглаживать углы. С чего бы это снова? Она как-то привела его в бешенство фразой "чем я лучше других?", но с тех пор Баст больше не был замечен в поблажках, и сейчас не время к ним возвращаться. Да и какой смысл - она все видела, а не верить своим глазам Элизабет не привыкла.
Он на самом деле уверен, что все в порядке. Элизабет напрягается уже на этих словах, но дальше все идет еще хуже.
Она принадлежит роду? Принадлежит?!
Элизабет вспыхивает, пытается вырваться, спугивает подкравшегося было Джекилла. Баст на этот раз готов - хватает ее, тянет к себе, не оставляет шанса сбежать.
Начинает рассказывать что-то громко и напористо, как будто знает, что именно она хочет сказать.
В его руках Элизабет немного успокаивается - немного, но этого хватает, чтобы, стиснув до боли зубы, все-таки не произнести эту фразу.
Я не хочу принадлежать твоему роду - кажется, это ясно и без слов. Но произнести это, значит, буквально, расписаться в своем нежелании быть с ним, потому что - как она сегодня убедилась - он принадлежит этому роду полностью, до последней капли, и весьма самонадеянно было думать, что это не так.
Это просто маленький парадокс - она не хочет принадлежать этому роду, но хочет принадлежать ему, который принадлежит своему роду.
Ироничность этой мысли заставляет Элизабет кривить губы, с усилием заставлять себя прислушиваться к его словам. Первую часть она почти пропустила, и сначала не может сориентироваться, о чем речь, а затем хмурится, удивленно вскидывает брови.
Он серьезно? Серьезно считает достижением то, что эта женщина не бросила его одного непонятно где, после того, как сама же туда и затащила? Несовершеннолетнего мальчишку, который просто хотел ей помочь немного развеяться? Он на полном серьезе благодарен ей за это?
На этот раз ей не хочется вырываться - эта история как будто отрезвляет Элизабет, обливает ледяной водой, помогает собраться. Она выдыхает, опускает напряженные плечи, прикрывает глаза.
Он это всерьез - и что тут еще объяснять.
Они как будто из разных миров, и как будто эти миры из разных комиксных вселенных, не имеют точек соприкосновения, не имеют ничего общего. Она никогда не поймет его до конца - никогда, и с этим можно только смириться.
Баст замолкает, ослабляет свою хватку, но рук не убирает - как будто проверяет, не попытается ли она снова сорваться с цепи, почувствовав провисший поводок. Нет, она не станет.
- Ясно, - отвечает тускло, отворачивается, размышляя над его "уже поздно". - Уживусь как-нибудь.
Поздно что-то менять, поздно передумывать - да она и не стала бы, конечно. Дело не в ребенке, она и без этого уже не смогла бы от него отказаться. Лестрейндж или нет, увы, это ничего не меняет.
- Я не боюсь ее, - говорит, отсаживаясь, складывает руки на груди. - Я боялась за ребенка, но теперь и за него не боюсь.
В гостиной темно, и Элизабет это нравится. Ей почему-то не хочется видеть сейчас лицо Баста.
Мистер Бингли усаживается ей на колени, укладывает свой необъятный рыжий хвост, урчит, вынуждая почесать его за ухом.
Ее бесит, что Баст все сводит к страху. Как будто это вообще так уж важно - насколько она боится его брата и его жену. Как будто в этом проблема. Не может же он думать, что это действительно так.
Ей даже плевать на их мнение относительно статуса ее крови - "а полукровки что, умеют любить?" - даже не смешно. Вот уж действительно большой вопрос, как на этот счет у чистокровных - пока что все указывает, что именно у них проблемы по этой части. Но Элизабет и здесь плевать, она в чужие жизни не лезет.
Больше всего ее волнует сам этот род, который к ужасу самой Элизабет не вызывает у нее ничего, кроме отрицания. За исключением, может быть, только их осеннего парка, который и то теряет свою сказочную прелесть. Ей начинает казаться, что ее ребенок заранее обречен - как будто кровь может определять судьбу.
Может, впрочем, она просто под впечатлением от всего произошедшего, и скоро сможет рассуждать более здраво. Но есть кое-что, в чем она уже уверена полностью, и здесь ее мнение не изменится.
- Я не хочу пересекаться с ними. Не хочу, чтобы они вмешивались в воспитание ребенка.
Ей даже обсуждать это не хочется, потому Элизабет сразу переводит тему.
- То ты говоришь, что нам нужно срочно пожениться, теперь оказывается, что свадьба - формальность. Определись, наконец. Не хочу больше таких неожиданностей, как сегодня.

+1

41

Кажется, взрыв прошел. Она негромко говорит это свое "ясно", будто он ей до смерти надоел - а впрочем, может так оно и есть. Надоел ей до смерти со всеми своими заморочками, поврежденной психикой, социофобией и прочими миленькими патологиями, что идут в нагрузку к породистому экстерьеру и фамилии.
Со своей семьей.
Но однако она дает согласие - снова. Уживусь как нибудь, говорит она, и у него с плеч будто спадает немыслимая тяжесть. Не было у нее другого пути, конечно, но все же, хорошо, что ведьма подтверждает согласие. Он привык верить ее словам. Хочет верить.
Сегодня просто не тот день, когда он способен искать двойной смысл. Сегодня ему хочется думать, что все действительно в порядке. Может быть, это не тот порядок, к которому она привыкла, но это все, что он может ей предложить. Это и свое имя.
Лестрейндж позволяет ей отодвинуться, садится ровнее, приготовился слушать - с торжественной мрачностью анализирует ее следующие фразы.
Не очень-то хорошо, что она не боится Беллатрикс - его свояченица вздорна и прихотлива, и лучше ее не злить. Вреда она не причинит - физического, а вот нервы потрепать умеет изрядно. Он предпочел бы, чтобы эти ведьмы больше никогда не пересекались, но боится, что такой сценарий в принципе невозможен.
Он так устал, просто бесконечно устал - мысли заворачиваются в тугие спирали, он теряет нить собственных  рассуждений - поэтому отрешается, не давая себе анализировать, рационализировать, подводить итоги. Расслабленно кивает в ответ - за ребенка уж точно не стоит волноваться, Рудольфус скорее себе руку отгрызет, чем даст ребенку пострадать - и быть может, Беллатриса тоже.
Это выдергивает из воронки памяти новый виток размышлений - он тут же блокирует это, не желая знать, что происходит у брата и его жены. Связь, которая существует между ними тремя - за годы он уже перестал отрицать ее наличие - требует, чтобы он отправился на из поиски, чтобы предотвратил нечто жуткое, как предотвращал уже много раз - и как один раз не успел.
Но есть нечто куда более важное. Его собственное. То, что делает его реальным, по настоящему реальным - а не просто запасным сыном, младшим братом,  навязчивым мальчишкой.
Это важное - это ведьма, сидящая рядом с ним на диване, гладящая кота - рыжего, ему казалось, симпатия между ними заметно ослабла за последние дни, но сейчас именно рыжий утешающе расположился на ее коленях. Серый нервно расхаживает в стороне, поглядывая на диван, но не решаясь приблизиться. Лестрейндж частично понимает его.
Тишина ожидающая, ведьма еще не договорила, и это чувствуется - пауза затягивается, но он терпеливо ждет, опустошенный, вывернутый наизнанку.
И дожидается.
Элизабет так резко меняет тему, что он воздерживается от комментариев, чтобы услышать продолжение, смотрит на ее профиль, на сжатые упрямо губы. Это он превратил ее из улыбающейся и горящей энтузиазмом девицы в подобие свояченицы - будто всматривающейся за край, рядом с которым только что остановилась. Но сейчас не время для самобичевания - и он все-таки эгоист, а потому легко принимает все те изменения в ней, которые помогут ей остаться рядом, так уж вышло.
Молчит - даже, наверное, слишком долго молчит. Не подбирает слова, просто бездумно разглядывает ее в полумраке - бездумно, он-то.
- Дело не в том противоречии, о котором ты подумала, - ему с трудом удается вернуться к обсуждению. - Для рода наша свадьба - формальность. Ты беременна моим ребенком, я признал его перед главой рода. Все прочее уже не так важно. Проблема заключается в другом аспекте. Для родовой магии я по-прежнему не женат. Отец твоего ребенка, но не женат.
Он замолкает, хмыкает - поймет она или нет? Никогда не думал, что придется объяснять такие вещи - а уж тем более, при таких обстоятельствах.
Заходит издалека.
- Помнишь, я рассказывал, что Рудольфус взял с меня клятву жениться на Беллатрикс, если он умрет? - нарочито спокойно продолжает Лестрейндж, вставая. Поднимает платье, сброшенной кожей валяющееся на полу, перекидывает его через попавшийся под руку стул, туда же  отправляет снятую наконец мантию - без нее ему даже дышится легче. - Так вот почему я тороплю тебя со свадьбой - для этой клятвы этот ребенок ничего не значит. Случись что с Рудольфусом, мне придется жениться. Допустить это, как ты понимаешь, я не могу - меня это и раньше беспокоило, но сейчас - сейчас это совершенно невозможно.
Он даже не заботится о словах, просто выкладывает все, как есть, ставит стул с наваленной на него одеждой к стене, мимоходом обходит кота, присевшего неподалеку от дивана. Останавливается перед ведьмой, едва ли не с сожалением смотрит на Элизабет Нэльсон, однажды совершившую роковую ошибку на заснеженной трассе недалеко от Лондона - обернувшуюся для него если не вторым шансом, то смыслом жизни - что уж тут преуменьшать.
- Я поставлю чайник.
Любое банальное действие кажется ему крошечным шагом на пути к устранению этой напряженности, которая наполняет комнату, давит на плечи.
На кухне он щелкает выключателем - маггловская люстра освещает стол, плиту, плотно зашторенные занавески.
Ставит чайник, очередной щелчок - он научился управляться с электроплитой. Он вообще прекрасно себя чувствует в этой маггловской квартире, едва ли не наслаждаясь этой нарочитой маггловостью. Делает ли его это Лестрейнджем меньше? Едва ли. Но помогает маскироваться - даже если не перед ведьмой, то перед самим собой.
- Я допускаю, ты в шоке. Это понятно. - Он опирается на стол, наблюдает за горелкой под чайником. Сейчас ему легче от того, что Элизабет в другой комнате - легче говорить. Легче соображать. Рядом с ней последние десять минут ему только и нужно было, что схватить ее как можно крепче - но этим сейчас не поможешь. - Но это нужно было сделать. Ты же понимаешь, я не могу просто сбежать.
Может, и не понимает - но он-то хорошо знает, что предателей всегда находят. Он слишком умен, чтобы просто удариться в бега, да еще и с беременной женой, а учитывая то, с чем он уже связался - все эти разговоры о третьей стороне, попытки установить контакт с врагами - ему ни в коем случае нельзя привлекать к себе внимание еще и враждой с семьей. В конце концов, он даже рассчитывает на некоторую лояльность - рассчитывал, по крайней мере. После сегодняшнего вечера стоит пересмотреть свои выводы.
То, что он ее не видит, даже плохо - из него рвутся слова, которые не должны быть произнесены.
- Для меня нет ничего дороже, чем ты, - он заглушает эти жалкие признания стуком чашек, поисками ложек. - Но не заставляй меня выбирать. Если я выберу - это все равно, что подписать смертный приговор. Что бы я не выбрал.
В общем-то, усталость дает о себе знать - все его многочисленные недавние травмы, включая и бок, залеченный в Сербии, ноют и протестуют против того, что она все еще на ногах. Мысли путаются, язык живет своей собственной жизнью. Ему наплевать сейчас, как это вообще выглядит со стороны.
Кипяток льется в густую заварку, терпкий аромат чабреца плывет по кухне.
- Чай готов.

+1

42

[AVA]http://s3.uploads.ru/Hu8n9.png[/AVA]

Пока Баст молчит, Элизабет запирает на сотню замков свое раздражение - его слишком много в ней, недопустимо много. Она не такая, она не привыкла к этим дырам внутри себя, из-за них она чувствует себя пустой и как будто мертвой. Рядом с ним ей всегда хотелось жить еще ярче, и это противоречие заставляет Элизабет околачиваться на краю неминуемой депрессии или как бы там назвали все это магглы.
Магглы - то есть, люди, такие, как она. Ей гораздо легче размышлять о депрессии, комик-конах и пробках на дорогах Лондона, чем о ритуалах и родовом долге. Рудольфус с пренебрежением спросил у Баста, зачем тот притащил ее в парк Холла, и может быть, Элизабет нужно чувствовать себя оскорбленной за приведенную характеристику, но она почти горда - пусть зовет магглом, ничего страшного. Ничего страшного, и он сам это подтвердил, раз дал согласие на их брак. Так к чему же тогда все эти намеки на ее неполноценность, как будто они сами представляют из себя что-то большее, чем остатки былой славы, набор бесполезных традиций и красивую фамилию. Это противоречие особенно остро чувствовалось в тихом парке Холла с его разрушенным поместьем и заросшими дорожками, и уж тем более бросалось в глаза, когда братья затеяли эту свою совершенно маггловскую драку. Хороши чистокровные, ничего не скажешь.
Впрочем, раздражение по поводу этой семейки не дает Элизабет необходимого успокоения - она вообще не умеет выгадывать пользу из негативных эмоций. И потому с трудом, но все-таки отбрасывает и эти мысли, переключаясь на слова Баста.
Закатывает глаза, неслышно фыркает, заставляя Мистера Бингли недовольно дернуть усами. Черт ногу сломит в этих их родовых штучках: родовая магия принимает ребенка, но мать этого ребенка не учитывает, прелесть какая. Она как бы существует, но и не существует, этакая колба, временная камера хранения наследника рода. А ведь Баст рассказывал, что в его роду к женщинам еще адекватно относились. Хотя судя по Рудольфусу, сказать об этом сложно.
Баст встает с дивана, прохаживается по гостиной, наводит подобие порядка. Наверное, ему неуютно, когда вещи валяются на полу, это сбивает с толку, перечеркивает привычный этому месту уют. Элизабет может это понять, и ей даже как-то неожиданно легче становится, когда платье и его мантия аккуратно убраны на спинку стула.
Сейчас, хоть она видит его только очертанием в темной комнате, он больше напоминает Баста Гриффита, и это приносит свой эффект - Элизабет почти расслабляется, делает глубокий вдох, склоняет голову к плечу.
Да, она помнит про эту клятву. Еще бы не помнить: в декабре она произвела на нее не меньшее впечатление, чем его возвращение и намерение Рудольфуса его женить. Клятва препротивненькая, и хоть что-то странное в поведении этих двоих до сих пор вызывает у Элизабет чувство противоречия, подозревать Баста в желании приступить к ее исполнению было бы смешно. Пожалуй, Элизабет вообще слабо себе представляет двух настолько разных женщин, как она и Беллатрикс Лестрейндж, а ведь у них уже подсобралось несколько точек соприкосновения. Но даже они не сделали их ближе - даже как будто бы пропасть стала только шире.
Она молчит, не желая отвечать очередным "ясно", которое сейчас уже прозвучало бы грубовато. Сейчас она уже не хочет говорить так резко, отчасти ей даже становится неловко за свой небольшой срыв несколькими минутами ранее.
Баст идет на кухню, Элизабет зачем-то кивает на его слова о чайнике - кивает запоздало, когда тот уже клацает выключателем. Приходится чуть зажмурить глаза - яркий свет льется в комнату, вырывает у ее темного царства клочок гостиной. Тени ползут по стенам, полам, почти добираются к ее ногам, как будто хотят утянуть подальше, туда, где ей останется только вырывать руки из его ладоней и говорить это свое "ясно".
От рассматривая узких лап тени от торшера Элизабет отвлекает голос Баста - тот вообще любит говорить с ней из кухни. Кухня - их маленький мирок, их собственный, который повидал достаточно, чтобы посоревноваться с ирландским коттеджем. А может, даже кое-где и переплюнул его - на кухне они обычно делятся самым сокровенным.
На тот раз происходит нечто схожее - Баст пытается объясниться, а не отмахивается словами, что все "теперь в порядке".
Сбежать? Нет, она совсем не хотела сбегать. Она вообще не знает, чего хотела. Наверное, просто оказалась неготова, что все произойдет так скоро, не сумела настроиться правильно. То, что рано или поздно эта встреча состоится, она догадывалась - предложение было принято, и пусть о сроках свадьбы они не говорили, когда-то эта тема все равно оказалась бы на повестке дня. Ребенок просто оказался катализатором.
Она сама в какой-то степени виновата, что все это пришлось решать в режиме форс-мажора - могла бы и предусмотреть. Это, конечно, мало успокаивает, но помогает немного собраться, выдохнуть.
После паузы Баст продолжает, и на этот раз ему удается ее немного удивить - это похоже на что-то вроде признания, которые она по пальцам может пересчитать за все их полтора года. Как кусочки паззла, эти фразы складываются в единую картинку, в собранную из ледяных кубиков "вечность". Элизабет улыбается, мягко спускает кота с колен, аккуратно обходит стороной изогнутые пальцы теней, замирает в дверном проеме, когда Баст зовет ее к чаю.
Кухня залита светом, теплом и ароматом свежесобранных трав. Она будто кожей чувствует этот свет, он как будто смывает с нее всю горечь, позволяет дышать полной грудью. Улыбаться.
- Никогда не заставляй Лестрейнджа делать выбор. Житейская мудрость от бабули, - Элизабет улыбается, отшатываясь от косяка, шагает прямо к нему в руки. - Я бы и не подумала, впрочем. Не когда дело касается семьи.
Закрывает глаза, трется щекой о его грудь, точно ласковая кошка. Чабрец щекочет ноздри, запах плотный, насыщенный, будто они стоят посреди цветущего луга. Элизабет закутывается в его объятья как в теплый плед, и это самое уютное чувство, что только можно представить.
- Я люблю тебя, Баст.
В отличие от него, ей не так сложно говорить о таких вещах - но этот его вечный ступор ей даже нравится. И потому, чтобы не ставить его в неловкое положение необходимостью ответа, Элизабет поднимается на носки, мягко его целует и берет в руки кружку.
- У меня есть один хороший знакомый, мистер Мэнли, он занимается всеми этими обрядами, церемониями. Когда-то обещал сделать мне скидку на второй брак, - Элизабет усмехается, дует на чай. - У него есть все лицензии и одобрение Министерства, а еще он мне должен кое-что, так что твоя фамилия, думаю, проблемой не будет. Полагаю, он даже может позаботиться о том, чтобы в официальных бумагах мы проходили под фамилией Гриффит, во всяком случае, как-то раз он хвастался чем-то подобным.
Второй рукой Элизабет берет ладонь Баста, переплетает их пальцы в лучших традициях этой кухни. Смотрит пристально, улыбается.
- Поверить не могу, что все это происходит. У Брайана будет истерика, про бабушку даже думать не хочу. И мне нужно как можно скорее рассказать все маме. Выполним норму семейных скандалов на год вперед.

+1

43

Она появляется на кухне почти бесшумно,  и хотя он угадывает ее приход - не настолько она бесшумна, на самом-то деле - но не оборачивается от стола, задерживает в руках сахарницу.
И облегченно передергивает плечами, когда слышит ее практически ровный тон.
Отставляет сахарницу, поворачивается к ведьме как раз, чтобы увидеть улыбку - и услышать окончание ее слов.
Но не это заставляет его обмереть - а следующая фраза.
Лестрейндж не придает значения фразам о любви - ну было бы смешно и глупо - но зато наверняка придает она, Элизабет Нэльсон, верящая в дружбу. Почему бы ей не верить и в любовь - в ее семье это слово не завязано на макабрических картинах, не ассоциируется с кровью и насилием. Нет ничего удивительного в том, что он избегает упоминания подобных чувств - а она делится с ним своими эмоциями.
Вместо ответа - да и нужен ли он ей - он обнимает Элизабет еще сильнее, чувствуя, что ей в очередной раз удалось это, что она в очередной раз приняла его, не как Баста Гриффита, а как Рабастана Лестрейнджа. Не просто Пожирателя Смерти - а часть этого проклятого рода, который подчас пугает даже его самого.
И хотя ее слова все равно кажутся ему чуть-чуть ненастоящими - интересно, дождется ли он, когда она скажет нечто подобное не Басту, а Рабастану? - они наполняют его покоем. Все позади, они пережили и это тоже - и он позволяет себя надеяться на то, что ничего хуже с ними уже не случится.
Надежда с привкусом отчаяния - потому что он влез в кое-что, о чем еще не заикался в присутствии ведьмы, но хотя бы с одной проблемой покончено. И что бы не ждало его впереди, ему определенно больше нравится смотреть в будущее, зная, что  с ведьмой - ну и ребенком, о да, конечно - все будет в порядке. Что они по крайней мере получат защиту Рудольфуса. О защите от Рудольфуса он предпочитает не думать, уповая на несуществующий здравый смысл его старшего брата.
Отпускать ведьму не хочется, но это не честно - он приманил ее на кухню чаем, который необходим им обоим, а потому Лестрейндж расцепляет руки, занимает их чашкой, отпивает, не чувствуя вкуса.
- Замечательно. Как скоро ты сможешь с ним связаться, с этим мистером Мэнли? Я тоже не планировал так торопиться, но полагаю, это будет разумнее всего. И да, намекни ему, что мне потребуется Непреложный Обет от него - учитывая специфику его занятий, вряд ли его это сильно испугает, не так ли? - он допивает чай, небрежно отправляет чашку в мойку палочкой, пожимает плечами. - Тебе нужно мое присутствие при разговоре с семьей или предпочтешь решить это самостоятельно?

+1

44

[AVA]http://s3.uploads.ru/Hu8n9.png[/AVA]

- Свяжусь завтра же. Думаю, он найдет свободное время в своем графике уже на этой неделе, - Элизабет опускает взгляд в кружку, рассматривает кружащиеся у самого дна чаинки и мелкие листочки чабреца. - С Непреложным не будет проблем, он специализируется на сложных случаях.
Она не поясняет, откуда у нее - в очередной раз - эти странные связи подобного характера, да и он уже наверняка привык к подобному. Впрочем, есть ли разница, если это знакомство им на руку.
Наверное, она хотела, чтобы все было иначе. Дело не в степени грандиозности тожества - спасибо, у нее уже был пир-на-весь-мир - и не в количестве гостей, а в самой этой спешке, формальности, отсутствию даже самой элементарной подготовки. Ничего страшного, конечно, не в свадьбе дело, просто ей хотелось, где-то там глубоко внутри, чтобы на этот раз все было правильно.
Но это даже смешно - все это с самого начала не было правильно. Это путь преодоления, путь вопреки, а не благодаря. Они сами его выбрали, и каждый понимал, что ждет на этом пути.
Впрочем, это не мешает чувствовать некоторое разочарование и ноющую под сердцем тоску. Но и это тоже пройдет.
- Нет, нет, я сама, - вопрос Баста заставляет Элизабет замотать головой, едва не выставить руки вперед, подтверждая свою решительность. - Я справлюсь сама. У нас с этим проще, знаешь. Обычный разговор без намерения получить согласие главы рода. Довольных будет не больше, я думаю, но я уже большая девочка и могу решать все сама.
Это звучит как-то уныло, как будто она в очередной раз намеревается разочаровать свою семью. Родители расстроятся, тут и гадать не надо, но в конце концов, всем, кроме матери, Баст, кажется, понравился.
А с мамой разговор будет отдельный.
Ладно, что там, после сегодняшнего ей уже ничего не страшно.
- Нужно отдохнуть. У тебя организм еще не восстановился, - Элизабет отправляет свою чашку в раковину, тянет Баста за руку в спальню. Щелкает выключателем, едва не наступает на задремавшего в дверях кота. - Завтра посвятим день почасовому приему зелий, Баст. И я надеюсь, ты поможешь мне перевязать травы, они уже достаточно просушились. 
Вообще-то, она бы справилась и сама, но ей сейчас отчаянно не хватает вот этих повседневных дел, обозначающих их "нормальность".
В спальне слабо пахнет краской и цветами, окно приоткрыто.
Элизабет и не надеется, что заснет сегодня быстро или что будет спать без кошмаров, а потому на всякий случай призывает из сумки пару флаконов легкого сонного - на крайний случай. Баст наверняка не захочет принимать сразу, чтобы не пропустить вызов от брата - мало ли что. А она пока что боится применять зелья бессистемно. Ей все еще приходится напоминать себе, что теперь она не единственная владелица этого тела, и с этим нужно считаться.
Завтра сложный день - не сложнее сегодняшнего, конечно, но и легкой прогулки Элизабет не ожидает. А еще нужно договориться насчет свадьбы, доварить зелье для защиты от проклятья, проследить, чтобы Баст строго придерживался режима и графика приема настоек.
Но все это - завтра. Завтра, которое должно быть лучше, чем сегодня.
Потому что именно так она живет - с верой в завтрашний день. И его руки на ее талии и мягкий поцелуй в макушку помогают в это поверить.

+1



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC