Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ


Очередность постов в сюжетных эпизодах


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Завершенные эпизоды (альтернативные истории) » Бисквит с творожно-ягодным кремом


Бисквит с творожно-ягодным кремом

Сообщений 31 страница 46 из 46

1

традиции должны оставаться традициями.

http://sh.uploads.ru/PAHoB.png

Сколькими тортами Элизабет Нэльсон успела угостить Рабастана Лестрейнджа за год?
конец февраля, 1997
небольшой дом в Ирландии

#Ирландия   #зелья   #годовщина   #торт   #эксперименты   
#Лонгботтомы   #BFF   #побегаем_с_палочками
#правильно_или_нет

0

31

В доме ощутимо пахнет черникой - и чем ближе он к кухне, тем сильнее, навязчивее становится запах.
Пахнет пряной, зрелой ягодой, налитой солнцем и лесом, такой, которую сдави в пальцах чуть посильней, и брызнет во все стороны темный сок.
Примерно так же Рабастан ощущает сейчас свою голову - вот-вот готовую взорваться от переполняющей его информации, противоречивых посылок и слишком нерациональных эмоций.
Он останавливается в дверях кухни, оглядывает стол: Элизабет трудолюбива, ее факультет вообще этим славится, и ему импонирует такая черта ее характера, как упорство, ранее скрытое за дружелюбным щебетанием и широкими улыбками.
Лестрейндж даже хочет сказать что-то на эту тему, не не успевает и рта раскрыть, как ведьма оборачивается, а потом ему уж и вовсе не до разговоров.
Она шагает назад - отступает-то, дай Мерлин, на пару дюймов, но он застывает, будто под чарами, на пороге, не понимая, в чем дело.
И заглядывая ей в глаза видит там то, что сбивает с толку - растерянность, предвкушение, опасение, неуверенность. И что-то вроде ожидания или страха.
Что вообще все это значит? Разве могут быть смешаны такие разные эмоции?

- Настой для концентрации? - Рабастан наклоняет голову, разглядывает стол - ему на глаза попадается флакон с Фелицисом - стало быть, Элизабет решилась немного подтолкнуть ход эксперимента. - Ну, неплохо. Он поможет в самом начале - потом-то само зелье не даст сменить вектор. Сколько ты добавила? Каплю? Или три? Три кажется мне более удачным решением.
Источник черничного аромата ясен - Рабастан свел близкое знакомство с этим настоем на старших курсах, так что одобряет решение Элизабет, даже если для его принятия ей потребовалось глотнуть Фелициса. Кто знает, сколько бы они еще проблуждали наощупь, подыскивая требуемый путь - особенно с учетом прочих ингредиентов в зелье, которые весьма привередливы.
А затем Лестрейндж видит ее улыбку - он было сосредоточился на сверкающих серебряных боках котла, чтобы не рассматривать ее прикушенную губу, яркую на фоне постепенно сходящей бледности, но вот забылся, и теперь она улыбается, широко и фальшиво, а в глазах все та же смесь, которая будто багром вытягивает из него на поверхность что-то, существование чего и для него самого большой сюрприз.
Опасение, которое он читает в ее неуверенной попытке отступить, дергает его вперед, заставляет двигаться, как будто под заклинанием. Впрочем, ему без разницы - другого пути у него точно нет.

Голос Брайана будто Плеточное по спине, по напряженным плечам.
Лестрейндж останавливается в паре шагов от Элизабет, опускает голову, рассматривает каменные плиты на полу.
- Конечно, - автоматически отвечает на комментарий о чае, не реагируя ни на обсуждение комнаты, ни на пожелание доброй ночи от ведьмы.
Кот из-под стола смотрит на него с интересом, постукивает хвостом по полу, перетаптывается с лапы на лапу. Лучше следить за котом.
Кажется, он должен бы уступить комнату Брайану, но Лестрейндж слишком увлечен тем, что возвращает на место самоконтроль, пытаясь убедить себя, что вовсе не хотел сделать то, что хотел сделать.
И когда Нэльсоны выходят из кухни, все так же на автомате разворачивается, ставит на плиту старомодный пузатый чайник, разжигает под ним огонь с помощью заклинания, бросает взгляд на кипящий над треногой котел - зелье чуть булькает, выпуская на поверхность ровные, идеально круглые пузыри. От пяти минут кипения, о которых говорила Элизабет, едва ли что осталось, и Рабастан решает потушить огонь, когда вскипит чайник - все равно за ночь оно успеет настояться.

Возвращение ведьмы его почти не удивляет - он следит за ее руками, за тем, как она аккуратно убирает Феликс Фелицис в шкаф, как обходит стол.
- Расскажешь позже, - соглашается он, стоит ей упомянуть об их договоренности, хмыкает - он угрожал ей покопаться в ее сознании, а потом удивляется, почему она отступает при его появлении. Спасибо, что хоть из дома не выгоняет.
Зато следующие слова Элизабет оказываются сюрпризом, и неприятным.
О чем, задери ее оборотень, она спрашивает?
Что вообще здесь может быть правильно? Варить это проклятое зелье, которое может вернуть в Орден Феникса ярых противников всего того, во что до сих пор верит Лестрейндж? Сходить с ума от желания убить Эрона Тафта? Волочить эту дружбу, ставшую свинцовой гирей?
Сознание само подталкивает его к верному ответу: есть только одно "правильно" во всей этой истории. Ее отказ.
Не думая, не рассуждая, именно за этот вариант он и цепляется.
- Бэтси, послушай,  - чайник свистит, и Рабастан невербально гасит огонь, приманивая чашку с буквой Б - есть мнение, что это чашка Брайана, а если и нет - едва ли он обидится, уступивший с такой легкостью угловую спальню. - Тогда, в Холле, я позволил себе увлечься. Был нелогичен. Нерационален. И не прав. А ты была права. - Каждый слог дается тяжело - он был уверен, что ему никогда не придется облекать в слова эти размышления, но если это то, что ее беспокоит, им нужно поставить точку. - Я вовсе не бешусь, что бы там не говорил твой брат. И то, насчет адекватности... Я не вариант. Для тебя - нет. И как бы мне не хотелось, чтобы ты тогда ответила иначе, это было бы неправильно.
Он удерживает самоубийственное желание сказать, что ее маггл подойдет ей намного лучше - всякой откровенности есть свои границы.
Снова отворачивается к столу, находит заварку. Бледное вымотанное лицо Элизабет все еще перед глазами. Ей явно нелегко дались эти отгулы с зельем, которое никак не желает удовлетворять ее требованиям.
- Выпей чаю, Бэтси. И доброй ночи. Я наложу необходимые чары на котел.

Высокий стакан с чаем левитирует ровно и быстро - Лестрейндж широко шагает по порядком размытой колее дороги, не боясь запачкать ботинки.
Чистый лотус светло-серебристым пятном выделяется в сумерках, Брайан наклонился над раскрытым капотом, пристроив волшебную палочку с Люмосом в переплетениях проводов.
Лестрейндж ставит кружку на относительно ровную поверхность и кастует несколько светящихся шаров размеров с кошачью голову, начавших медленно кружится над зоной работы.
- Спасибо, - Брайан выныривает из капота, вытирает пальцы платком, только размазывая масло и грязь по рукам, тянется к кружке. - Самое то, что нужно в такую погоду.
Пар над чашкой заслоняет его лицо полупрозрачным облаком, но, даже не видя его глаз, Рабастан чувствует, что тот смотрит на него, но не подает вида, позволяя Брайану Нэльсону прийти к каким-то выводам.
- Проблема с маслом. Менял хоть раз?
Лестрейндж отрицательно качает головой. Когда он присмотрел лотус, то не думал о том, на сколько ему эта маггловская повозка, и даже не собирался вдаваться в тонкости ухода за ней, да и поменять машину не проблема. Это последнее он и озвучивает.
Брайан без улыбки хлопает ладонью по крылу, почти осуждающе вскидывается:
- Даже не думай. Тачка отличная.
Рабастан кивает, обхлопывает себя по карман, выуживает смятую сигаретную пачку, вытряхивает сигарету.
Нэльсон хмыкает, допивает чай и снова наклоняется над капотом, на этот раз прихватив волшебную палочку.
Рабастан закуривает - нет ни малейшего желания лезть с расспросами к Брайану, хотя наверняка в обычное время его бы заинтересовало применение магии в починке чисто маггловского изобретения, но не сегодня.

- Эрон - ну, бывший Лиззи - имеет против тебя зуб. Сам понимаешь. Он не прочь вернуть контроль над моей сестрой и использует любое... Нет, серьезно - любое средство! И я боюсь, что его самоуверенная рожа неспроста настолько самоуверенная - он будто держит Лиз на крючке, сечешь? - не поднимая головы, хмуро делится своими соображениями Брайан.
Рабастан сечет, но отмалчивается - он, кажется, даже начал понимать кое-что о крючке и о договорах. Посещение Азкабана, ну конечно.
- Я могу решить эту проблему, - негромко говорит он.
Нэльсон вскидывает на него сердитый взгляд.
- А я для чего тебе, по твоему, это рассказываю? Лиззи не справится одна. Она просто не умеет играть так, как умеет этот сукин сын - она верит в принципы, и в мораль... А меня не подпускает, хотя я бы переломал ему его чертовы пальцы...
Брайан почти рычит, в сердцах стучит кулаком по капоту, громко выдыхает.
Смешной. Переломать пальцы? И только-то?
Лестрейндж прячет вспыхнувшую жажду убийства за опущенными ресницами. Его Бэтси Нэльсон тоже не хочет подпустить к этой проблеме, но он умеет добиваться своего.
- Ладно, давай-ка проверим, - Брайан со стуком закрывает капот, поднимает едва спасшуюся кружку. - Попробуй завести.
Лестрейндж выкидывает окурок, залезает за руль, нащупывает педали, чуть медлит перед тем, как повернуть ключ зажигания.
Фары вспыхивают, освещая стоящего впереди Брайана, лотус оживает, негромко и успокаивающе урча. Сцепление мягко подрагивает под подошвой.
Они уже идут к коттеджу, когда Рабастан сдержанно благодарит спасителя лотуса. Брайан Нэльсон отмахивается:
- Просто не причиняй вреда моей сестре.
Рабастан предпочитает промолчать.
Он старается. Мерлин видит, как он старается не причинить ей вреда.

Джекилл ждет его в комнате - видимо, угловую в этом доме любят все.
Лестрейндж умывается, раздумывая, не разжиться ли в библиотеке чем-то для чтения на ночь, но две недели с рваным и безумным темпом сказываются, и он засыпает, едва успев подумать, что за парой стен есть нечто более желанное, чем рунологический годовой альманах.
Утро для него начинает поздно - солнечные лучи уже вовсю пробиваются сквозь легкие занавески. Видимо, спавший здесь раньше Брайан предпочитал вставать с рассветом, потому что никаких темных портьер в комнате нет, и Лестрейндж, некоторое время пытающийся уворачиваться от солнца, все же просыпается, собирается и бредет вниз.
В кухне тихо - вчерашнее зелье сменило цвет, теперь темно-голубое, чуть-чуть отливающее лиловым. Это из-на настойки на лунном камне, вспоминает Рабастан, там и капли бы хватило, но три - то, что нужно. Из-за того, что он выспался, на сегодняшний день все рисуется в достаточно радужных красках и кажется вполне решаемым.
Тарелка с еще теплыми - видимо, под чарами - блинами и чашка чая с лимоном показывает, что о нем не забыли.
Лестрейндж сметает блины, изрядно голодный, запивает сладким чаем, а затем, налив себе еще одну чашку, идет к гостиной - так и есть. Ведьма и ее брат именно там.
На журнальном столике перед Брайаном стоит флакон с очередной порцией зелья, рядом с Элизабет - неизменный блокнот.
- Доброе утро, Баст. Я почти было хотел тебя будить, но Лиззи запретила - а мне к вечеру нужно быть в Лондоне. Так что, доктора Франкенштейны, приступайте, - видимо, Брайану тоже сон пошел на пользу и он вновь само дружелюбие.
Лестрейндж кивает и опускается в кресло напротив Брайана, аккуратно ставя чашку на столик.
-  Задаешь направление? - уточняет он у Элизабет.

+1

32

[AVA]http://sg.uploads.ru/6MWvO.jpg[/AVA]

- Не хочется чаю, - Элизабет медленно кивает на слова Баста, когда тот уже отвернулся, смотрит куда-то в одну точку.
Действие зелья, которое дарило ей ощущение правильности всего, что она делает, растворяется, оставляет горьковатый привкус разочарования. Она, кажется, ужасно устала.
Но она не жалеет, что задала этот вопрос. Сжимает губы, потирает лоб, как будто раздумывает над ответом. Но молчит, конечно, молчит. Она уже пожелала ему спокойной ночи, он ей - тоже. Что тут еще говорить.

Ей странно чувствовать пустоту, или, точнее, не чувствовать ничего. Вопрос сам по себе подразумевал какие-то эмоции на выходе, но Элизабет считает ступеньки, а эмоций так и нет, она даже и не знает, как вообще относится к его ответу.
Удовлетворил ли он ее? Осталась ли она им довольна?
Элизабет легонько толкает дверь своей спальни, закрывает с щелчком. По календарю еще зима, и уже давно стемнело, в спальне тихо, холодно и совсем ничего не видно. За окном нет фонарей - даже мигающих - а тот, что освещает скамейку и столик, сейчас отключен. Элизабет не включает свет, она неплохо знает эту комнату.
Подходит к окну, закрывает - комната проветривалась, потому и холодно. Эльфы, которых совершенно не видно в доме, пока здесь Элизабет, приготовили для нее постель, хотя она предпочла бы сделать это сама. В спальню Баста она вообще запретила им заходить - и вообще появляться у него на глазах. Стягивает платье через голову, бросает в кресло, прохаживается туда-сюда, пока набрасывает легкий халат.
Значит, считает, что она была права, а он - нет. Что его предложение было нелогичным и нерациональным. Смешно даже, он употребил оба эти слова подряд. Раньше Элизабет разозлилась бы просто услышав это. А сейчас задумчиво присаживается на кровать, кладет ногу на ногу, смотрит в темноту.
Позволил себе увлечься - звучит даже хуже, чем "нелогично".
Но он прав, пожалуй. Все вот это между ними и есть результат небольшого увлечения, которое они оба - и она не в меньшей степени - себе позволили.
Элизабет готова во всем с ним согласиться. Во всем могла бы согласиться, если бы не эти последние слова.
Это было бы неправильно - если бы она согласилась. И он - не лучший вариант для нее.
Элизабет не знает насчет первого, в конце концов, в этом и был ее вопрос - правильно или нет? - и здесь каждый все-таки решает сам. Но вот насчет варианта... Она вообще не уверена, что существует варианты лучше или хуже, просто есть люди, которые "твои" и которые "не твои". То, что Баст - "ее" человек, она не сомневается. Она могла бы стать "его" человеком, в этом Элизабет тоже уверена.
Да Мэрлин подери, она ведь именно в этом сама убеждала свою мать три недели назад. Что она могла бы, могла бы стать этой проклятой миссис Лестрейндж, и не так уж и плохо смотрелась бы в этой роли.
Почему-то из всего сказанного Элизабет волнует только это - что он не считает себя "ее" человеком.
Может, потому что это понятие подразумевает не только брак. Оно подразумевает близость на каком-то особенном уровне, которую Элизабет все равно жаждет от Баста. Даже несмотря на отказ.
Быть может, впрочем, он не имел ввиду ничего кроме статуса ее мужа. Тогда это не беда. Но почему-то Элизабет настойчиво кажется, что Баст говорил о чем-то большем.

- Хэй, Лиззи, можно? - голос брата заставляет Элизабет вздрогнуть, приподняться на локтях. - Разбудил?
- Проходи, - она заснула, убаюканная своими не самыми приятными мыслями, и судя по тому, как противно ноет голова, спала уже не меньше часа. - Что-то случилось?
- Нет, да что могло случиться, - Элизабет не нужно видеть брата, чтобы знать, как он сейчас отмахивается, фыркает. - Просто зашел тебя проведать. Ты странно вела себя на кухне.
- Я устала и решила, что пора бы поспать.
- Нет, не тогда, - Брайан говорит спокойно, но ясно, что он не намерен ходить вокруг да около. - Что не так с этой француженкой, Лиззи?
Элизабет молчит, смотрит в потолок - точнее, в пустоту, где предполагается потолок.
- Я знаю ее. И ты тоже слышал о ней, я рассказывала.
- Это я понял. Мы с ней посидели потом в министерской столовой, она много спрашивала о тебе. Даже письмо передала потом, на второй день, - Элизабет слышит, как брат кладет что-то на столик рядом с ее кроватью, - я, конечно, понял, что нужно увести тему, но почему? Что не так с твоей Тэсс?
- А он спрашивал о ней? - Элизабет делает небольшую паузу, как бы нехотя поясняет. - Баст спрашивал о Тэсс?
- Спрашивал. Сказал, что знает ее. Что знал когда-то.
Элизабет пару секунд смотрит в сторону, откуда доносится голос брата, а потом падает на подушки, закрывает глаза. Темнее, впрочем, не становится.
- Может, ты таки посвятишь меня хоть в эту ситуацию, а? - Брайан раздражен, злится, повышает голос.
- Она была его невестой когда-то. Еще до Азкабана.
- Ну и? - ответ явно не вызывает у брата хоть каких-то эмоций. "Была" и есть "была". - Это проблема?
- Нет. Не знаю. Я не знаю, Брайан. Они не знают, что я знаю. Мне кажется, я обманываю их обоих. Особенно Тэсс. Она спрашивала тебя о нем, а ведь я давно могла бы рассказать ей, может, даже не в письме, это ведь не безопасно, но хоть как-то... Она ведь моя подруга.
- Ну так а почему не рассказала? - Брайан явно в замешательстве. - И почему не сказала ему, что знакома с этой француженкой? Что в этом такого?
- Ему нужна жена. Рудольфус считает, что ему нужна жена, - Элизабет игнорирует вопросы брата, хмурится, старается поскорее перейти к сути, чтобы закончить с этой темой. - Думаю, Тэсс была бы неплохим вариантом, учитывая... Ну, эту их незаконченную историю.
Какое-то время Брайан молчит, и Элизабет начинает казаться, что она что-то не так сказала или он снова ее не понял.
- Да ты вообще спятила, сестренка. Ты, мать твою, сама хоть понимаешь, что делаешь? - Брайан оказывается где-то рядом, почти наклоняется над сестрой, шипит и фыркает. - То есть, ты знала, что он ищет себе жену и отказалась? Любишь рисковать или хочешь, чтобы тебе предложение два раза делали, ну прям как твоей Элизабет Беннет?
- Ты глупости говоришь, Брайан, - Элизабет отворачивается, кутается в плед. - У меня много причин.
- И еще больше причин согласиться, - Брайан тыкает Элизабет в плечо, хмыкает. - Ты же говорила, что...
- Нет. Нет, Брайан, забудь.
- Ох, да пошли вы. Такие сложные, прям не подступись, - брат встает с кровати, шагает к двери. - Он клевый, Лиззи. Странный, конечно, но клевый. И машина у него клевая. Мы ее починили, кстати. Забей на все и скажи, что передумала. Можешь сослаться на меня, скажешь, вот поговорила с умным человеком и поняла, что...
Элизабет швыряет вслед брату подушку, но тот прикрывается дверью - Элизабет видит его лицо в полоске света из коридора.
- Спокойной ночи, будущая миссис Лестрейндж. Представишь меня потом Беллатрисе, ладно? - очередная подушка ударяется уже о закрытую дверь, и Элизабет зло сжимает кулаки, провожает брата приглушенными ругательствами.
Это так нелепо, что аж зубы сводит.
Нелепо, но у нее все внутри сжимается от этого "миссис Лестрейндж".
Впрочем, мрачные мысли о Тэсс, чье письмо она прячет в ящике столика, чтобы прочесть потом, быстро возвращают Элизабет в прежнее унылое и подавленное состояние, и она засыпает под удушливые вопросы о том, насколько чиста ее совесть.

- Год, да? Круто, круто, - Брайан запрокидывает голову, помещая в рот весь блин сразу и облизывает пальцы. - И в феврале ведь познакомились, ну, все дела.
- Брайан, да какая разница, - Элизабет снимает последний блин, убирает палочкой дым и запах. - Просто я люблю даты, ты же знаешь.
- Ладно, я уже уяснил - не трогать все эти темы, потому что вы все такие нежные, - Брайан пожимает плечами и уплетает еще один блин, запивает чаем. - Может, разбудим его? Время, время.
- Нет.
- Почему нет? Лиззи, я люблю тебя до смерти, но меня команда ждет.
- Он мало спит. Я вообще не уверена, что он спит, а не живет на бодрящих зельях. Пусть хоть здесь...
- Пусть хоть здесь выспится, пока я трепетно охраняю его сон, о, мой Баст, я готова допустить слезы бедных обделенных футболом детишек, лишь бы ты выспался, мой сонный рыцарь!
- Брайан.
- Понял, понял, не дурак, - Брайан поднимает руки, смеется, идет в гостиную, пока Элизабет набрасывает на чай и блины чары удерживания тепла.
Минут через двадцать, когда в гостиной появляется Баст, Элизабет окидывает брата тяжелым предупреждающим взглядом. Он улыбается в ответ и готовится принять зелье.
- Да, надеюсь, что получится, - Элизабет легко улыбается Басту, как будто вчерашнего дня и не было, как и последнего их разговора. - Выспался, надеюсь?
Ехидную улыбочку брата Элизабет игнорирует, протягивает ему открытый флакон.
- Я решила взять нейтральную тему, первый день в Хогвартсе. Но Брайан был бы не Брайаном, если бы уже в первый день с кем-то не сцепился. Попробую привести его к этому моменту, а потом заставить уйти обратно. Посмотрим, будет ли работать принцип воронки.
Брайан выпивает зелье, отставляет флакончик, довольно улыбается, пока переводит взгляд с сестры на Баста и обратно. Пытается что-то сказать, но почти сразу отключается, откидывается на спинку кресла, закрывает глаза.
- Я думаю контролировать голосом. Но пока пусть сам, - Элизабет поворачивается к Басту, смотрит на него, пытаясь понять, давит ли на нее все вчерашнее. Странно, но нет. За ночь она как-то успокоилась, свыклась с какой-то странной, не дающей ей покоя мыслью, но пока еще не поняла, с какой именно. Улыбается ему мягко, почти радостно - с предвкушением. - Должно получиться. Ну, должно ведь?
- Гриффиндор! - Брайан вскрикивает так, что Элизабет едва не подпрыгивает на месте, прикрывает губы руками, смеется. 
- Брайан, видишь тех слизеринцев за столом? Вон тех, что шепчутся? Иди к ним, - Элизабет чуть наклоняется вперед, закусывает губу. - Иди к ним, как тогда, в первый день.
Элизабет ждет какое-то время, наблюдает, как меняется выражение лица брата.
- А теперь вернись, вспомни, как я приветствовала тебя, помнишь, как ты махал мне? - в хронологическом порядке эти события шли друг за другом, но наоборот. Если Брайан сумеет вернуться к предыдущему воспоминанию, это уже будет значить некоторый успех. - Помнишь первый полет на метле? Первый матч по квиддичу?
Она заставляет его скакать по времени, хмурится, держит наготове палочку.
- Помнишь как сломал ногу? Как упал с метлы в том матче с Рэйвенкло? - нужно добавить негативных воспоминаний для чистоты эксперимента. - И первый матч за юношескую сборную.
Элизабет оставляет его в покое - дальше сам.
- Если получится, не хочешь попробовать тоже? - пока Брайан молчит и не двигается, Элизабет наклоняется ближе к Басту и шепотом задает вопрос, который волнует его со вчерашнего дня. Не зря же он дал теоретическую возможность экспериментов на себе. - Я бы попробовала.
Элизабет не сдерживает нетерпеливую улыбку, когда поднимает взгляд на Баста, все еще держась предельно близко к нему. Почти касается кончиком носа его щеки, когда брат прочищает горло и смотрит на них с плохо скрываемым любопытством.
- Я думал, вы тут мной увлечены, ну типа я тут звезда и все дела, - Брайан улыбается, растрепывает пальцами волосы, но тут же сосредотачивается на зелье. - Ну, что я могу сказать. Я хотел вспомнить первый день в Хогвартсе, и я его вспомнил. Моментами, вспышками. Я контролировал это, мы же договорились, что именно я буду вспоминать. Ну, сначала я почти что начистил скалящиеся рожи этим уродам, потом мы с тобой через весь зал орали друг другу привет, и эти снобы с Рэйвенкло шикали еще. А потом меня начало швырять по времени! Ну, я в целом ориентировался, но как будто меня вел кто-то другой. Ты, Лиззи? Вот знаешь, припоминать то падение с метлы было подло.
Брайан насупился, но тут же добродушно рассмеялся. 
- Зато пережить свой первый гол было так круто! Я даже вспомнил запах газона, я ж после него как раз подскользнулся и пропахал щекой полметра! Траву потом долго изо рта доставал, - Брайан смеется, весьма артистично изображает свой героический пролет по полю. - Короче, было круто, Лиззи. На этот раз, правда, было не так красочно и детально, как вчера, сегодня я как будто чуть в стороне был от этого, как будто всегда имел возможность отступить, вчера этого не было. Может, конечно, специфика воспоминаний, но... Словом, сегодня мне понравилось больше.
Брайан подскакивает с кресла, очевидно намереваясь отправиться в Лондон, но тут же замирает и падает обратно в кресло.
- Правда, голова что-то кружится слишком. И давит на виски. И что-то меня мутит. И как-то. Где там твои нейтрализаторы? - Элизабет сразу протягивает флакончик с нужным зельем, внимательно следит за реакцией брата.
- Брайан, это серьезное воздействие на сознание. Не может пройти без последствий. Пожалуйста, отнесись серьезнее.
- Все в порядке, - Брайан трет виски и хмурится. - Выпью кофе и поеду. Захвачу пару порций вот этой штуки. Меня дети ждут, Лиз.
Последнюю фразу Брайан произносит удивительно спокойно и серьезно, встает с кресла и идет на кухню, все еще чуть-чуть массируя виски.
- Что ж, теперь надо будет сосредоточиться на побочных эффектах, - Элизабет провожает брата взглядом и поворачивается к Басту. - Нужна бы и вторая проба, да? Ну, чтобы подтвердить результаты. Как считаешь?

+1

33

Он следит за состоянием Брайана, разительно отличающемся от вчерашнего, когда Элизабет легко качается к нему, скользя по обивке дивана и едва не утыкаясь носом в щеку.
Давненько они не оказывались так близко друг к другу - с последней встречи, иронизирует Розье, которого заметно меньше в последнее время: учитывая, что Лестрейндж пьет несколько зелий, который Эммалайн варит для Рудольфуса, ничего удивительного. Если Старший ведет себя относительно адекватно после, Младшему они и вовсе неплохо прочищают мозги.
Рабастан кидает настороженный взгляд на ведьму, аккуратно поворачиваясь. Приходится держать в голове ее вопрос, потому что концентрация размывается, растворяется, как сахар в горячем чае.
- Хочу, - коротко отвечает он, больше реагируя на улыбку, которая на сей раз самая настоящая - он уже прилично поднаторел в искусстве различать ее улыбки.
Впрочем, не в улыбке дело - еще вчера Лестрейндж решил, что непременно попробует зелье сам. У него в голове полно материала для воронок, а уж с вернувшейся по большей части памятью и вовсе. К тому же, он хочет вспомнить кое-что, что беспокоит его с того, прошлого раза - вот та мутная история насчет Беллатрисы. И опасается, что там обнаружится кое-что, что захватит его до такой степени, что он не сможет выбраться без посторонней помощи.
Так что эксперимент очень кстати - и кстати этот определенный успех.

Брайан откашливается, и Рабастан откидывается на спинку дивана, увеличивая расстояние между собой и Элизабет. Заинтересованный взгляд брата ведьмы и вовсе игнорирует.
При упоминании отстраненности смотрит на Элизабет - это определенно куда лучше, чем заново переживать происходящее в той точке, куда привело зелье.
Брайану Нэльсону не пошло воспоминание об Обливиэйте от Тафта, а уж Лонгботтомам и вовсе есть, чего бояться.
Как, впрочем, и ему.
Отстраненность - то, что нужно. От стопроцентного погружения больше вреда, чем пользы, а учитывая, что им и нужно-то вызвать к поверхности то, что является краеугольными воспоминаниями личности - ну, по возможности - то Рабастан и вовсе предпочитает контролировать ход воспоминаний.
Проявляющиеся последствия не вызывают удивления. Знал бы Брайан, сколько там сильнодействующих средств, потребовал бы компенсации, думает Лестрейндж. Одна концентрация драконьей крови на получившийся объем чего стоит - это зелье посильнее того, чем обычно пользуют пациентов, жалующихся на проблемы с памятью.
И три - три! - капли настоя на лунном камне.
Даже с двенадцатичасовым перерывом Брайану после второй порции придется как следует потрудиться, чтобы добрать до Лондона без эксцессов - и эта мысль не оставляет Рабастана.
- И вторая, и третья, если потребуется,  - отвечает он, не сразу соображая, что ведьма могла и не подразумевать под приглашением настолько долгий срок, чтобы хватило на пару проб . Впрочем, она может и прямо сказать об этом - их отношения переживали и не такое. - Побочные эффекты, плюс отработать возможность вводить и выводить несколько раз из одного и того же воспоминания. Кто знает, где будет скрываться необходимый катализатор. И чем он будет. К тому же, нужно учитывать, что сознание повреждено и Лонгботтомы не смогут сами контролировать ход погружения. Проверить зелье совместно с легиллеменцией...
Он замолкает - приподнятое настроение сменяется зудом в ладонях от желания продолжить. Это, раздери его фестрал, самый авантюрный проект, в котором он участвовал, не считая разве что тот, знак которого навсегда на его предплечье, и это волнует. Будоражит. Уверяет, что он не только беглый осужденный и преступник, разыскиваемый в нескольких странах мира.
Ему не хватало не только Элизабет Нэльсон те месяцы, что они не виделись - ему не хватало и чувства сопричастности чему-то большему, с которым у него крепко ассоциируется она.
- Пойду узнаю, может ли твой брат сесть за руль. В прошлый раз - с прошлой модификацией - я был вынужден съехать на обочину на пол пути и отсидеться. Если он торопится, я могу отвезти его...
- Еще чего, - Брайан возникает на пороге, смотрит на вставшего Лестрейнджа, трясет головой. - Но если подкинешь до ближайшего камина - будет кстати. К вечеру я, наверное, буду окончательно в порядке, но не хочется нарваться на патруль, они же решат, что я обдолбался или еще что, - Нэльсон смеется, крутит руками у головы, изображая нечто, неизвестное Рабастану, но вскоре перестает. - И аппарация мне никогда не нравилась. Ну что, провожайте - ваш главный подопытный оставляет вас наслаждаться годовщиной.

- Только до Дублина - тут час езды, - болтает Брайан, как будто Лестрейндж может взять и передумать, если не заговорить ему зубы. Рабастан накидывает пальто, кивает, принимает ключи с гремящим брелоком, топает к джипу.
В Дублине относительно безопасно, к тому же он не собирается светиться в магической части - максимум, на первой же парковке.
- Я скоро вернусь, - без необходимости говорит он ведьме, захлопывая дверь высокого автомобиля Брайана, пока тот с видимым удовольствием идет к пассажирской стороне. Говорит, потому что ему кажется, что надо что-то сказать - а так получается неплохо.
- Пока, сестренка! - Брайан ухмыляется, и джип берет с места, оставляя позади так и не починенный забор.

- Нормально? - спрашивает Нэльсон спустя полчаса, когда они выбираются на трассу, и кивает на приборную панель. Лестрейндж, только-только привыкнувший к слишком высокому после приземистого лотуса фокуса обзора, отделывается невнятным хмыком. Автоматическая коробка передач, хвала Мерлину, делает его жизнь сносной: механика дается ему только на старом добром лотусе, и все прочие автомобили он предпочитает без лишних педалей, хотя и отдает себе отчет, что принцип управления одинаков, сиди он в лотусе или любой другой машине с рычагом переключения скоростей и педалью сцепления.
Брайан кажется удовлетворенным таким ответом, вытягивает ноги, с максимальным комфортом размещаясь на пассажирском сидении, закрывает глаза. Лестрейндж косится на него - он точно знает, что лучше всего узнать человека можно, когда тот расслаблен. Расслабленным Нэльсон не выглядит - даже с закрытыми глазами.
Рабастан колеблется, не спросить ли, как тот себя чувствует, но не успевает, и Брайан первым нарушает тишину.
- Насчет той французской дамочки. Ты рассматриваешь ее как возможную жену? Ну, раз тебе нужна жена.
Иногда Брайан Нэльсон может дать фору любому рэйвенкловцу с их любовью к прямым вопросам.
Лестрейндж даже не удивляется тому, что брату Элизабет известно о матримониальной необходимости, нависшей над младшим членом семейства Лестрейнджей - он уж понял, что Нэльсоны делятся друг с другом практически всем.
Он аккуратно обгоняет едва плетущийся пикап, возвращается на свою полосу, и понимает, что Брайан негромко смеется.
  - Что?
- Ты где-то учился делать такой отмороженный вид? Вот как будто я не сказал ничего такого, не спросил ничего личного? Ну ничего, эмоций Лиз хватит на вас обоих...
- Мне не нужна жена,  - прерывает его Рабастан, пока рассуждения Брайана не зашли слишком далеко. - В смысле, не нужна какая-нибудь жена. А мой брат не одобряет такой подход.
На самом деле, Рудольфус даже не в курсе, насколько плохи дела рода - ну, Рабастан определенно не так близок со своими родственниками, как Элизабет.
- И нет, я не рассматриваю мадемуазель Сэбир как свою возможную жену.
Кстати, так ли это на самом деле?
Рабастан обдумывает эти слова, вертит их и так, и эдак, и приходит к выводу, что был совершенно честен: несмотря на то, что в прошлом с Тэсс у него было много общего, сейчас он не чувствует ни малейшей схожести с тем Рабастаном Лестрейнджем, который писал своей французской невесте о необходимости устранения неточностей в формулировках, закрепляющих за оборотнями и кентаврами ряд прав и обязанностей, присущих любому разумному жителю магической Британии.
- Хорошо, - Брайан снова улыбается. Морщина между бровями разглаживается, и он откидывается на сидение, снова прикрывая веки.
Рабастан снова сосредотачивается на дороге - впереди уже виднеется въезд в город.
Оставив джип на ближайшей стоянке, они расходятся - Лестрейндж аппарирует из какого-то тупика, выбрав улочку побезлюднее, а Брайан Нэльсон отправляется к камину до Лондона.

Забор починен - кажется, Элизаабет упоминала, что здесь живут домовики, но он бы не удивился, если бы узнал, что ведьма починила разруху самостоятельно.
С кухни пахнет чем-то съестным, когда он заходи в дом, и завтрак сразу кажется Рабастану слишком легким и слишком давним.
- Хэй, Бэтси,  - он удерживается от шутки на тему "я дома", она кажется слишком неоднозначной в их и без того неоднозначной ситуации, идет в гостиную. - К вечеру твой брат будет в полном порядке. Я готов.

Зелье одновременно терпкое и свежее, прокатывается по горлу легко, без следа от тошнотворной маслянистости прошлого раза.
Рабастан отставляет флакончик, откидывается в кресле, ждет.
- Шумит в ушах, - замечает он, закрывая глаза. - Перед глазами черные точки. Не сильно, не очень-то и мешает... Прошло. Значит, только на первом этапе. Возможно, органы чувств должны снизить остроту восприятия реальности, чтобы позволить зелью сработать как следует,  - выдвигает он гипотезу и это будто дает толчок воспоминанию о том самом первом разе, когда он попробовал экспериментальное зелье: снова в воздухе тяжелый запах цветов, сырости, каменой крошки у входа в склеп...
Похороны матери. Рудольфус. Отец. Ком в горле - непролитые слезы.
- Говори, - почти приказывает он. - Пора.
И Элизабет начинает говорить.

Он оказывается на той заснеженной трассе год назад - собирается снежная буря, сумерки, обводная дорога пуста. Синий форд задевает левитируемый лотус, отбрасывает его в дерево на обочине, съезжает в овраг, пропахивая носом траншею... Блондинка в пальто, вылезающая из машины в ответ на его грубую отнюдь не просьбу, вкус масляного крема, крепкий чай, скатерть с барсуками - Бэтси, мгновенно пришедшее на ум, стоило ей представиться...
- Схоже с действием Омута памяти - я могу наблюдать за ситуацией из-за своего собственного плеча, - делится Рабастан. - Но оглянуться не могу - не могу рассмотреть, что за спиной. Могу смотреть в ту же сторону, в которую смотрел в тот момент. Не могу сделать что-то другое, чего не сделал тогда. Дальше.
Ведьма, однако, не торопится - расспрашивает, куда он ехал и зачем. Лестрейндж хмыкает.
- С Веритасерумом сходства нет, - продолжает он отчет, пока припоминает ответы - сама собой, информация всплывет в сознании, однако он чувствует, что может при необходимости утаить ее или вовсе соврать, но не за чем. - Ездил за ингредиентами и кое-какими основами для зелий Вэнс в лавку на окраине Лондона - Эммалайн показала мне ее в наш первый совместный выход после ее покушения. Там почти ничего не оказалось, а хозяин предупредил, что он сворачивает бизнес - слишком часто к нему стали наведываться авроры. Я был раздражен и не готов потерять еще и те крохи, который смог добыть. Поэтому не мог аппарировать - драконья кровь не переносит аппарацию на большие расстояния. Шапка из... Не помню. Петтигрю принес вместе с другой зимней одеждой - он где-то добывал вещи, мог удовлетворить даже запросы Беллатрикс.
При упоминании Питера и Беллатрисы перед глазами мелькает другая картина: перепуганное, напряженное лицо Петтигрю на лестничной площадке второго этажа коттеджа в маггловском поселке, где они жили первые месяцы после побега, Рудольфуса, едва соображающего от ярости, Беллатрису в разорванном платье, выкрикивающую обвинения в его, Рабастана, сторону.
Изнасилование, вот в чем она его обвиняет. Нападение.
Другая картина - Беллатриса обнимает его за шею, едва ли не заставляет склониться к ней, почти в рот ему шепчет разрешение поцеловать - и уходит, оставляя после себя навязчивый запах гниющих на солнце цветов...
Лестрейндж заставляет себя остановиться, задержаться на этом. Тот мальчик, которым он был двадцать лет назад, будто выныривая из ступора, оборачивается вслед свояченицы, но она уже идет по коридору к себе, невозмутимая и гордая. И он просто захлопывает дверь своей комнаты, отгораживая себя от непонятного и раздражающего мира Беллатрисы
Рабастан разжимает кулаки, больше не держа целью прояснение этого момента, но тут же вновь дергает плечами - это Азкабан. Первый день. Прибытие. Они еще в своей одежде, обтрепанной, но их собственной - он и Рудольфус. Низкие, хриплые крики Беллатрисы из-за стены...
- Дальше, - его мутит, камера сужается, меняется, то превращаясь в подвальное помещение Министерства, то в отделение пожирательского блока, где он провел следующие четырнадцать лет. - Дальше!
С трудом ему удается сосредоточиться на словах Элизабет - действительно, отстраненность помогает перелистнуть страницу, удержаться на краю воронки...

Вокруг беснуется пламя, но он читает заклинание, стараясь не сбиться с ритма - рождественские каникулы семьдесят четвертого. Он нашел кое-какие книги с ритуалами, осторожно выспросив приятеля Рудольфуса - Макнейры славились в прошлом своими познаниями в ритуалистике, - и хотел оживить мать. Хоть что-то - возможно, попрощаться. Ритуал оказался для него слишком сложен: потребовались годы, чтобы он понял, что именно пошло не так - и вместе с тем пришло осознание, что у него не было шансов. Смерть не возвращает свою жатву, и он узнает об этом еще позже, приняв Знак Мрака... Рудольфус бьет его в лицо, сгребает подмышку и тащит сквозь обжигающее пламя прочь из пентаграммы, нечем дышать, кровь капает на занимающиеся огнем ступени...

Экзамен по трансфигурации. Лестрейндж с намеренной легкостью превращает чайный сервиз в крохотную мраморную статуетку дракона, а затем заставляет ее пролететь экзаменационный зал по диагонали - разумеется, Превосходно. Это приятные воспоминания, и он криво улыбается, позволяя себе задержаться здесь, останавливая Элизабет.
Помнит, как пожимает руку председателю комиссии, как выходит в коридор, кивает ожидающим своей очереди однокурсникам, заворачивает за угол и нос к носу сталкивается с Алисой Фоули, которая стоит там, прислонившись к подоконнику.
- Как сдал? - спокойно интересуется она, как будто ничего такого нет в том, что они просто перебросятся парой фраз в хогвартском коридоре. И в этом и правда ничего такого нет - по крайней мере, для них, потому что годом ранее они вдвоем пережили кое-что, что...

Элизабет продолжает подбрасывать темы - вразброс, перескакивает года, и он теряет Алису среди каменного коридора, оказываясь на Рождественском Балу шестого курса, подвешенный за лодыжки над кружком смеющихся и возмущенных однокурсников - там внизу Снейп, Поттер, Блэк, Эванс, Фоули, а так же Вэнс, Петтигрю, Джонс...
И это снова ведет его дальше - к тому моменту, как Эммалайн Вэнс неуклюже оседает возле стола, заставленного склянками и флаконами, едва успевая выставить руки, чтобы не повредить прилично округлившийся живот... Как он кастует Эннервейт, в панике не соображая, что делать - и как потом приходит озарение... Сова, нетерпеливо ухающая, пока он пишет короткую записку Бэтси Нэльсон - и то, как он перетаскивает странно тяжелую Вэнс в лотус, устраивая ее поудобнее, опасаясь даже дотронуться до живота под домашней мантией.
в какой-то момент воспоминаний становится слишком много - он будто смотрит на десятки картин одновременно, сквозь них всех, и может усилием воли вернуться в любую - это порождает неуютное ощущение, что можно потом не вернуться в реальность, потеряться в одном из тех воспоминаний, потому что он знает, что воронка поблизости, жадная и голодная, он слышит ее. Это не просто воронка - это червоточина, и она поет...
- Хватит, - шепчет Лестрейндж, когда низкий гул червоточины заполняет его голову, оставляя перед глазами только одно - змею, выползающую из раззявленного рта черепа.
Нужно было сосредоточиться на чем-то, но он не успел, и уже скользит по краю червоточины, которая может поглотить его и выплюнуть по иную сторону - и он даже не хочет думать, по иную сторону чего.
Пение червоточины напоминает шум волн, переходит в него, волны разбиваются о скалы, о каменное основание древнего мрачного замка, построенного на деньги одного из его предков...
- Азкабан, - произносит Рабастан, и это становится тем самым заклинанием, которое возвращает его в дракклов Канзас - "Волшебника в стране Оз" велела ему прочесть профессор Бербидж, и они провели немало времени, обсуждая представления Баумана о магии...

Лестрейндж открывает глаза, выдыхает.
- Это больше всего похоже на скольжение - из одного воспоминание в другое. Ты задавала цель и это всплывало перед глазаами, все, как говорил твой брат, но стоило тебе замолчать, и дальше я будто цеплялся за последнее увиденное, а затем оказывался дальше, в следующем эпизоде, как будто ассоциацией вызванным к жизни - и там невозможно угадать, что это будет за воспоминание. Оно случайно - абсолютно. Единственный выход, на мой взгляд, не давать Лонгботтомам самостоятельно переходить от эпизода к эпизоду. Ты должна вести их, постоянно корректировать направление, задавать его - иначе... Ну, ты помнишь. - Он морщится, снова передергивает плечами, рассеянно вертит в руках карандаш, обнаруженный между диванными подушками. - А для этого они должны понимать, что ты им говоришь. А так да, это большой успех. Можешь опубликоваться в Вестнике зельевара.
Снова криво улыбается, аккуратно кладет карандаш на стол, поднимает взгляд на Элизабет.
- И это здорово утомляет. Я чувствую себя, будто сутки не спал. Хорошо, что твой брат взял с собой то твое зелье от последствий. Странно, что не упомянул про голод - потому что я мог бы съесть мантикору.

+1

34

[AVA]http://sg.uploads.ru/6MWvO.jpg[/AVA]

Состояние брата тревожит Элизабет, но, откровенно говоря, с ним бывало и хуже. Когда-то каждое ее зелье было экспериментальным, потому что она только училась их варить и далеко не всегда была уверена, что у нее выйдет хотя бы приемлемым какое-нибудь банальное бодрящее зелье. Все требовало практики, и Брайан - спасибо ему за смелость - всегда шел навстречу своей немного помешанной сестрице.
То, что Баст решил подбросить Брайана к ближайшему камину, Элизабет воспринимает с некоторым облегчением: ей вообще все время кажется, что общество ее брата мало кому может показаться приятным. Вряд ли, конечно, Баст очарован Брайаном и именно поэтому вызывается ему помочь, но все равно, это кажется Элизабет довольно...милым.
Когда джип исчезает за поворотом, Элизабет еще какое-то время стоит на улице, кутается в накинутый на плечи плащ. Потом пару раз обходит оживший лотус, счищает грязь с колес, заглядывает в салон, сама не зная, что хочет увидеть. Затем, уже изрядно замерзнув, чинит поваленную Брайаном ограду, переступает с ноги на ногу, пританцовывает, согреваясь.

В доме приятно тепло, пахнет травами, как будто сейчас разгар лета. Это напоминает Элизабет прошлый май, с его экспериментами и тихим вечером во дворе. Чтобы как-то себя занять, Элизабет копается в холодильнике и начинает готовить, как раз к возвращению Баста можно подумать об обеде.
Мистер Бингли заглядывает в кухню, очевидно почуял, что его основной раздражающий фактор куда-то делся. Опасливо обходит территорию, усаживается на высокий стул. Наблюдает за хозяйкой, но всячески выказывает свое ею неудовлетворение. Элизабет не замечает недовольства кота - слишком увлечена тем, чтобы стэйк получился хорошо прожаренным, но не сухим, и чтобы вкус чеснока не перебивал вкуса мяса, еще ей надо бы подумать о каком-нибудь салате, зимой как раз не хватает витаминов. Готовка - не самая сильная сторона Элизабет, и торты здесь не показатель, поэтому она совершенно отключается от действительности, пока сидит на полу, разглядывая румянящуюся говядину сквозь запотевшее стекло духового шкафа.
Джекилл потягивается где-то рядом, переворачивается на бок, урчит, обращая на себя внимание.
Почесывая кота за ухом, Элизабет задумывается, как естественно себя чувствует в данный момент - и как ей комфортно в этом состоянии. Одной фразой это можно описать как "в ожидании Баста", когда ты точно знаешь, что он придет с минуты на минуту. С ней уже было это - тогда, в прошлом апреле, день, который она забыла, а потом вспомнила. Несмотря на всю неоднозначность ситуации и заморочки в виде Обливиэйта и Империо, она вспомнила и вот это чувство ожидания, когда сидела в кресле напротив мирно спящей Эммалайн и думала о том, что Баст сейчас где-то в пути к ней. Тогда это было совершенно странное чувство, они виделись только в третий раз, но вот то ожидание говорило о многом - слишком многом - и сейчас Элизабет узнавала это чувство. И несмотря на всю его уютность, старалась поскорее от себя прогнать.

- Хэй, Баст, - Элизабет улыбается, отвечая на "приветствие", накладывает чары на уже готовый обед. - Что ж, тогда начнем.
Думать о еде невозможно, когда перед ними стоит такая задача. Элизабет всеми силами сдерживает свое любопытство - она вообще едва удержалась, чтобы самой не попробовать это зелье, настолько ей хочется понять принцип его действия. Но вчера Баст четко выстроил цепочку: Брайан - он - она - кто-то еще.
Баст садится на диван, а Элизабет - в кресло напротив, усаживается поудобнее, подбирая под себя ноги, кладет сверху блокнот, перекатывает в пальцах ручку. Она поставила на столик диктофон - на всякий случай, чтобы не упустить ни одну деталь. Раньше, когда Элизабет проводила эксперименты в одиночестве - Брайан не всегда имел возможность ей помогать - такой способ записи был единственным, потому как после приема многих зелий очень тяжело сфокусировать взгляд на бумаге. И все же блокнот она не оставляет - по привычке.
Элизабет записывает все в подробностях, наблюдает за тем, как он щурит глаза, как приподнимает руку, сжимает пальцы в кулак. И - как только Баст дает сигнал - начинает вести его в нужном направлении.
- Вспомни тот день ровно год назад. Трассу, лотус, нашу почти аварию, - Элизабет выбрала этот момент не из сентиментальности, просто у того эпизода очень конкретный временной промежуток, а им нужно понять, есть ли разница между воспоминания поздними и ранними. И здесь точные даты не помешают.
Баст замолкает на какое-то время, затем подробно описывает свои ощущения и то, как именно зелье показывает ему картинку. Это важно, но важны еще и детали, потому Элизабет задает дополнительные вопросы, расширяет границы момента.
Ответы Элизабет нравятся - подробные и четкие, с мелкими моментами, что-то вроде воспроизведения мыслей, которые посещали его голову год назад, только уже переосмысленные. Он не хотел аппарировать с драконьей кровью - забавно, эта жидкость постоянно всплывает в их совместной истории.
Элизабет скрупулезно записывает слова Баста, оставляет на время контроль. Не сразу замечает, что воспоминания определенно повели его куда-то не туда, чуть теряется, когда он почти приказывает вести его дальше. Нужно что-то нейтральное, чтобы сбить негативный эффект, и Элизабет отправляет его в Холл, в детство почти что. Но реакция Баста далека от безмятежности, и Элизабет использует аргумент, который всегда Баста устраивал - Хогвартс. Направляет его на экзамен по трансфигурации, уж это, она уверена, должно ему понравиться.
Ей приходится сдерживать себя, чтобы не направить его прямиком туда, о чем она действительно думает - куда-нибудь к девушке, которая несколькими годами позже станет миссис Лонгботтом. Элизабет припоминает ее девичью фамилию, видела тогда в том альбоме. Но для нее Алиса неотрывно связана с Фрэнком, в то время как для Баста это совершенно не так очевидно.
Но она, конечно, не делает таких прямых указаний, это грубо, да и может в итоге увести его в ужасную сторону.
Какое-то время Элизабет молчит, позволяя ему попутешествовать по своим воспоминаниям, а затем начинает перенаправлять его то туда, то обратно, проверяя устойчивость сознания к быстрым скачкам.
Сначала он держится неплохо, и Элизабет уже замедляет темп, желая выбрать воспоминание, куда погрузит Баста сильнее, чтобы вытащить какие-нибудь уже давно забытые им детали, когда он произносит "хватит". Это немного не входило в ее планы, точнее, она просто не знает, как выводить его из этого состояния. Для начала она просто замолкает, решает, что лучше всего будет перенаправить его в сегодняшний день - так ему гораздо проще будет "вынырнуть" на поверхность. Но не успевает реализовать свой план - Баст придумывает свой собственный.
Элизабет медленно вдыхает, откладывает блокнот и ручку, сосредоточенно смотрит на Баста.
Он открывает глаза - это хороший знак. Но ей отчаянно не нравится способ, с помощью которого он вернулся. Это можно назвать мгновенным стрессом, перегрузкой сознания, которое просто от безысходности выплевывает его в реальность.
Пока Баст делится впечатлениями, Элизабет неотрывно смотрит ему в лицо. Он выглядит уставшим, почти измученным. Не удивительно, конечно.
- Мне показалось, ты довольно хорошо контролировал процесс, пока эти ассоциативные цепочки не уводили тебя совсем глубоко. Видимо, чем меньше задаешь цели, тем хаотичнее сознание подбирает моменты, и тем сложнее потом остановиться, - Элизабет щелкает кнопкой диктофона, встает с кресла, задумчиво оглядывается, как будто не может понять, нравится ли ей исход эксперимента или нет. - Этого мало. Все равно мало, чтобы даже думать о Лонгботтомах. Они не смогут контролировать это ни секунды. Попробовать, конечно, можно, но тогда мне нужно знать все о способе восприятия этого зелья, хорошо ориентироваться в рычагах воздействия и знать схемы изнутри. А значит, нужно пробовать самой.
Если до начала эксперимента с Бастом Элизабет чуть ли не все готова была отдать за возможность попробовать это зелье, то сейчас она сомневается, что так уж этого хочет. Впрочем, хочет она или нет - это ее инициатива, и это зелье уже превосходно, быть может, попытка его улучшить только повредит. Значит, нужно использовать другие рычаги.
- Какой вестник, Баст, это же вызовет подозрения, - Элизабет усмехается, запускает пальцы в волосы, сосредоточенно сжимает губы. - А я не хочу вызывать подозрения, пока не добьюсь результата.
Почти сразу Элизабет выдыхает и улыбается уже расслабленно, подходит к дивану, берет Баста за руку.
- Обед будет сытным, идем, - ей хочется немного отвлечься от зелья, и ему, наверняка, это тоже пойдет на пользу. - У тебя руки холодные. Наверное, тоже действие зелья, кровообращение замедляется. Интересный эффект.

На кухне все так же тепло, коты мирно спят втроем - даже Кай свернулся клубочком на холодильнике.
Элизабет кладет Басту побольше мяса, быстро режет овощи, добавляет пару капель восстанавливающего зелья в свежевыжатый сок. Ставит перед ним флакончики с зельем-нейтрализатором, но его лучше принимать после еды, так эффект будет сильнее. Режет лимон, пока закипает чайник.
- Тебе нужно поспать. Не урывками, как ты обычно спишь, а серьезно так поспать. Я хорошенько тебя помотала, - Элизабет усмехается, но выходит как-то вымученно, заметно, что она волнуется на этот счет. - Нам бы еще пару попыток провести, чтобы закрепить эффект и подробнее изучить сопротивляемость и возможность личного контроля. Ну, ты знаешь.
Элизабет присаживается за стол, теребит в руках ручку. Ей отчего-то не по себе, и она толком не знает, в чем причина.
- И нам бы потренировать выход из этого состояния. Чтобы это не было так... насильно. Нужен плавный переход, у меня есть пара идей. Может быть, делать полглотка, буквально для двухминутного погружения и сразу выводить, прямо несколько раз подряд. Это будет, конечно, то еще издевательство над сознанием, но этот момент очень важен.
Элизабет кладет голову на руку, задумчиво разглядывает стопку пергаментов, отодвинутых на угол стола. Переводит взгляд на руку Баста, хмурится, касается тыльной стороны ладони пальцами.
- Рука еще холодная. Организму нужно довольно много времени для восстановления. Я поработаю над усилением восстанавливающего зелья, но это не отменяет необходимость сна. И мне придется тебя заставить, если ты станешь сопротивляться, - Элизабет шутливо кивает на свою палочку, но темы насильного подчинения воли прямо не касается. - И кстати, ты снова упомянул сочетание с легиллеменцией. Судя по действию зелья, этого не избежать. Когда начнем уроки?
В отличие от Баста, у Элизабет аппетита нет от слова совсем, кусок в горло не лезет. Ей хочется занять себя чем-то, отвлечься, идти дальше.
- Пока ты будешь спать - а ты будешь спать - я бы почитала теорию. Ну или... Не знаю, не знаю, за что хвататься, - Элизабет хмурится, нехотя отрывает ладони от рук Баста и сцепляет их в замок. - Я ведь могу тоже попробовать это зелье? Мне нужно понять, как там. В прошлый раз у меня в голове был настоящий ад, и я не совсем уверена... Но сейчас ведь все иначе. Да и ты рядом, сможешь меня остановить, если придется.
Полминуты Элизабет молчит, а затем, задумчиво и не очень уверено, продолжает:
- Как там, Баст? Что ты вспомнил? - это довольно личные вопросы, и она не ждет, что он ответит или ответит подробно. И все же ловит себя на мысли, что не может не задать ему этот вопрос.

0

35

Обед кстати, даже такой ранний - имея дело с экспериментами на себе сложно придерживаться режима, так что Лестрейндж не обращает внимания на часы, садясь за стол.
От голода у него ломят виски - и от зелья, наверное, но пока его куда больше интересует стейк средней прожарки, который Элизабет выставляет на стол. Запах трав отступает, кухня больше не напоминает ароматами лабораторию зельевара - теперь здесь пахнет мясом и свежими овощами.
Он накидывается на еду, несколько раз совершенно неаристократично царапает ножом по тарелке, отрезая кусок побольше, кивает на ее замечание насчет сна - ну конечно, он поспит. Серьезно так поспит. В 97-ом, возможно. Ну в 98-ом, не позже. На этот счет ей нечего волноваться.
И кстати, ей вообще нечего о нем волноваться - у него все под контролем настолько, насколько вообще это может быть.

Лестрейндж продолжает кивать, не отвлекаясь от обеда - он согласен и на пару попыток, и на пробы с короткими погружениями. Теперь, когда они пришли к определенным результатам и дело лишь в отработке механизма, больше нет места сомнениям - нужно продолжать работать.
- Пол глотка, - он все же приостанавливается, отпивает чая, обжигаясь, - интересная мысль. Не дадут уйти далеко. Конечно, не будет связной картины и ощущения единства воспоминаний, но для парочки самых ярких, которые затем сознание сможет использовать как костыль - может получиться. Надо попробовать, что будет. Я не уверен, что такая доза даст требуемую глубину. Мы же не исследовали зависимость эффекта от дозы.
Он вспоминает свой первый прием зелья - да, выпил, вроде, прилично, но воспоминание было одно: церемония похорон. А при второй пробе смог пробежаться по разным годам и ситуациям, как и сегодня. Едва ли дело в дозе, но на продолжительность действия зелья количество выпитого определенно повлияет.

Элизабет дотрагивается до его руки - ее беспокоит его состояние, она хороший колдомедик, приходится напомнить самому себе.
Упоминание легиллеменции очень кстати - переводит тему с необходимости сна.
- Раз уж мы согласны в том, что Лонгботтомы не могут сами контролировать процесс скольжения,  - издалека начинает он, - используя легиллеменцию ты могла бы делать это за них: просматривать воспоминания вместе с ними и корректировать ход, когда память свернет не туда. Таким образом ты могла бы избежать того негативноо эффекта, о котором мы говорили - либо не дать им вспоминать травмирующие события, либо выдернуть их оттуда, пока не стало слишком поздно. Сложность в том, что проникновение в их сознание может требовать достаточно долгого времени, за которое они могут оказаться в нежелательном периоде. Я не знаю, насколько открыты их сознания - не редко после насильственной легиллеменции образуются естественные бесконтрольные блоки, преодоление которых чревато проблемами как для защищенного ими сознания, так и для сознания легиллемента.
Он задумчиво стучит вилкой по краю тарелки, внимательно смотрит на ведьму.
- Я веду к тому, что перед тем, как давать им зелье, ты должна будет удостовериться, что сможешь проникнуть в их сознание. И должна быть готова к тому, что проникновение может вызвать у них определенные воспоминания. И определенную реакцию.

Это не похоже на ответ о начале уроков, но он хочет, чтобы она верно понимала, на что идет. Верно понимала, с чем может столкнуться. Поврежденные сознания опасно легиллементить, но он бы рискнул - потому что иного способа контролировать зелье он не видит.
Элизабет отпускает его руку, а Лестрейндж возвращается к том, о чем она говорила.
- Конечно, ты должна попробовать, - вообще-то, ни драккла не "конечно", но он вроде бы проверил и оно безопасно. И едва ли у него выйдет присутствовать при решающей проверке на пациентах, ради которых все затевалось, об этом даже подумать нелепо, а потому ведьме нужно точно знать, что представляет из себя процесс погружения в забытые воспоминания с помощью этого зелья. - И для начала лучше пообедать. Поверь мне на слово.
Он намеренно уходит от вопроса о легиллеменции - потому что не уверен, насколько им будет комфортно, начни они эти уроки. Потому что не уверен, что хочет впустить ее к себе в голову. Потому что, вероятно, им обоим было бы лучше, если бы они перестали с завидной регулярностью ломать едва образовывающуюся дистанцию.
И вопрос о том, что он вспомнил, совершенно неприемлемый в любое другое время, сейчас кстати.
Он доедает, выбирая наиболее допустимое для пересказа, придвигает чай, гоняет в чашке ломтик лимона.
- То, что ты задавала - нашу первую встречу, зимние каникулы, экзамен по Трансфигурации. Кое-что еще, пришедшее ассоциативно - не так важно, что именно. Я не помнил раньше деталей, а теперь могу рассказать, во что был одет, о чем думал. Могу вспомнить все до последней точки. Самое главное, как мне кажется, это то, что могу вспомнить самого себя. Звучит странно, но, думаю, для твоих пациентов это будет немаловажно - возможность выстроить мост между собой сейчас и собой тогда. В конце концов, ради этого ты и и стараешься - вернуть им личность.
Лестрейндж намеренно умалчивает о том, насколько это важно для него самого. Умалчивает о том, каким вышел из Азкабана в первый раз - помнящий едва ли четверть собственной жизни, не в состоянии понять, кто он и каковы его планы. С именем, которое было набором звуком, ни о чем ему не говорящем.
Чай чуть горчит - насыщенный вкус лимона перебивает все остальное.
Рабастан крутит в руках флаконы с зельем-нейтрализатором, думает о том, что если не принять их, память еще пол дня будет играть с ним свои шутки, подбрасывая в произвольном порядке какие-то мелочи, но все же ставит флакончики обратно на стол. Успеется.
- Слушай, если ты правда настроена пробовать зелье сама, то лучше не тянуть до ночи - уверен, и так придется пить зелье для сна без сновидений. Пробуй сейчас, к вечеру обсудим вариант с легиллеменцией.

Ее недовольный вид говорит за себя и, кажется, Лестрейндж может угадать причины недовольства.
- Бэтси, я приехал не спать. Ты позвала меня для конкретной задачи, так давай ею и займемся. И да, если ты всерьез угрожаешь мне, то подумай дважды, - Рабастан хмыкает, поднимается с места, опирается обеими руками на спинку стула сидящей ведьмы. - Мы устроим дуэль и победитель назначит проигравшему плату. И я вовсе не ограничусь пожеланием отправить тебя в спальню.
Уже договаривая, уже отдавая себе отчет, что он вот только что перешел черту, которую они стараются не уходить по умолчанию, Лестрейндж жалеет об этом. Он не собирался допускать эту двусмысленность, это вышло само собой, однако как исправить эту оплошность, у него нет ни малейшей догадки.
- Если готова к эксперименту - пей зелье. Я умею обращаться с диктофоном - это же диктофон? - меняет тему он, отпуская проклятый стул.

Они вновь в гостиной - белый, самый робкий кот перебежками оказывается под журнальным столиком, привлеченный этой деятельностью.
Рабастан колеблется, спросить ли у Элизабет, с каких воспоминаний она предпочла бы начать, но решает следовать проторенной тропой.
Когда ведьма выпивает зелье, он откидывается в кресле напротив, наблюдая за изменениями на ее лице.
- Не спеши, дай ему подействовать. Дискомфорт вот-вот пройдет, расслабься. Вдохни поглубже,  - его собственный недавний опыт помогает с формулировками советов, однако в целом его все устраивает: он контролирует ситуацию, и это самое главное. - Вспомни Распределение.
Нахмуренные брови Элизабет разглаживаются над закрытыми глазами, придавая лицу удивленно-обрадованное выражение - он видел миллион раз эту ее реакцию.
- Расскажи о Распределении. С кем первым ты познакомилась за своим столом? О чем просила Шляпу? Кто был старостой, когда ты была первокурсницей? - начинает Лестрейндж, погружая ведьму все глубже в ее первый день в Хогвартсе.
Принесенные с собой флаконы с зельями-нейтрализаторами привлекают внимание - он зубами вытаскивает пробку в одном из них, выпивает пряную жидкость, чувствуя, как отступает желание провалиться в сон и ни о чем не думать хотя бы час. Определенно, эксперименты на себе требуют сильной отдачи.
- Теперь в день, когда ты впервые узнала о магии. Кто рассказал тебе, что ты ведьма? Что еще тебе рассказали? - Он отставляет флакон. - Рассказывай все, что вспоминаешь - вдруг я был не прав насчет хаотичности ассоциаций и получится вывести какую-либо закономерность.

+1

36

[AVA]http://sg.uploads.ru/6MWvO.jpg[/AVA]

В голове слишком много мыслей, и Элизабет на всякий случай делает краткие записи в блокноте. Попробовать серию небольших доз зелья, попробовать чередовать зелье с пробуждающим настоем, попробовать сначала выпить зелье для крепкого и долгого сна, а затем уже это. Нужно проверить все пути, найти самое лучшее и удобное сочетание, просчитать все варианты и понять, как лучше доставать из сознания нужные детали. То, что это в принципе возможно, Элизабет уже не сомневается. Теперь осталось самое сложное - научиться все это контролировать. О способах контроля Элизабет думала еще в те времена, когда ее зелье имело исключительно теоретическую основу и находилось на стадии "я хотела бы сварить кое-что". Однако ничего конкретного она тогда так и не придумала, и наверняка, если бы Баст не участвовал во всем этом так активно, она бы сейчас и вовсе застряла на этом месте, даже несмотря на определенный успех с самим рецептом. Вариант с легиллеменцией, несмотря на всю свою очевидность, вряд ли пришел бы ей на ум. Да и решиться она бы на смогла - кому вообще она доверила бы учить себя этому хитрому мастерству, если уж Эрон ничего с этим сделать не смог? И хотя вариант, где Баст роется у нее в голове, кажется ей еще менее приятным, чем аналогичные действия бывшего мужа, стоит признать, что здесь она гораздо больше рассчитывает на успех. А ради дела - буквально, дела ее жизни, - она готова закрыть глаза на собственное неудобство.

Когда список идей иссякает, Элизабет закрывает блокнот, чуть склоняет голову набок, обдумывая слова Баста о проникновении в сознание Лонгботтомов. То, что это будет непросто и даже в определенной степени опасно даже для нее, и так ясно. Но Баст преподносит это так, словно ей и правда стоит об этом крайне беспокоиться.
- Я не стану даже пытаться, пока не буду уверена, что смогу, - Элизабет сжимает губы, вспоминая отсутствующее выражение лиц своих пациентов. - Буду активно тренироваться на Брайане, например. Введу его в состояние разрозненного сознания одним из сложных зелий и начну экспериментировать. Ну, когда уже неплохо натренируюсь в целом.
Элизабет усмехается, ей кажется, что ее слова смахивают на фразы какого-то мясника или маньяка. И впервые становится почти что жаль брата.
- Это, конечно, звучит порядком самонадеянно, я понимаю. Может, ты зря на меня рассчитываешь, и в итоге я полностью провалю курс легиллеменции. Но, пожалуй, это и правда самый доступный способ из всех. Как бы мы не работали над этим зельем дальше, оно не способно само по себе находить именно те воспоминания, что нам нужны, а контролировать голосом слишком рискованно, учитывая, что воспоминания иногда уходят слишком глубоко и восприятие действительности ослабевает.
Ей самой удивительно, насколько не хочется принимать это зелье. Насколько она не уверена, что ей понравится этот эффект и что ей захочется подвергать ему своих пациентов. Но пути назад нет, и Элизабет даже нехотя соглашается с наставлениями Баста насчет обеда. Безо всякого желания жует кажущееся жестким мясо, пока Баст рассказывает о том, куда отправляло его зелье. И то, что он говорит, напоминает именно тот эффект, что казался Элизабет идеальным, когда она только начинала разрабатывать концепцию этого зелья. Лонгботтомы должны вспомнить, кто они. Кем были, если точнее.
- Прямо сейчас? - Элизабет пьет чай, ворчливо вздергивает брови.
Она, конечно, уже смирилась с необходимостью попробовать зелье, но для начала ей хотелось убедиться в том, что она хорошо понимает, как именно действовать, думала поподробнее расспросить Баста о его собственном способе контроля. Пока бы он поспал - ну хотя бы несколько часов - она как раз успела бы немного покопаться в теории управления собственным сознанием. Элизабет отставляет кружку подальше, насупливается, готовясь к контратаке: фраза "подумай дважды" едва не толкает ее чуть поиронизировать на тему "истинного" Рабастана Лестрейнджа. Однако следующая фраза Баста - такая до нелепости двусмысленная - заставляет ее поджать губы, чтобы не рассмеяться, и запрокинуть голову, встречаясь с ним взглядом.
- Знаешь, ты меня заинтриговал. Я даже почти готова проиграть тебе эту дуэль, - Элизабет усмехается, допивает чай, забывая о протестах. Ей отчего-то кошмарно смешно, и только когда они оказываются в гостиной, а в ее руках - флакон с зельем, Элизабет без труда сосредотачивается на своей задаче. Ну, или почти без труда.

Медленно выпивает зелье, отмечая про себя вкус и консистенцию, делает небольшие глотки, задерживая вкус на языке. Первые несколько секунд в голове ясно, а затем появляется какой-то гул, как будто она опускается на дно озера, а где-то недалеко заведен мотор катера. Шум нарастает, а вода давит на уши и виски все сильнее, ощущения притупляются. Элизабет откидывается на спинку, расцепляет пальцы, медленно втягивает воздух, стараясь успокоить себя, чтобы лучше контролировать процесс. Слышит щелчок - Баст включил диктофон. Он направляет ее, говорит, что делать, но его слова доходят до нее как-то опосредованно, как будто он говорит через толстое стекло.
Распределение. Она не успевает подумать о нем сама - мысли устремляются куда-то в глубину сами собой, вспыхивают картинками перед закрытыми глазами.
- Я смотрю на свечи, они горят над головой. Какой-то парень толкает меня плечом, когда его вызывают к Шляпе. Кажется, он попал на Рэйвенкло. Шляпа меня пугает, я вспоминаю старые фильмы про Хэллоуин, которые мы смотрели с дедушкой. И пячусь назад, наступаю кому-то на ногу. Я не очень-то хочу туда, на стул, если честно. Мне все равно, на какой факультет я попаду, хотя бабушка надеялась на Гриффиндор. Высокая женщина в очках напоминает мою учительницу истории в маггловской школе и она мне не нравится. Я совсем не хочу идти к ней, когда она называет мое имя. Я оборачиваюсь, когда почти дохожу до шляпы, глупо, конечно, там же у меня нет никаких знакомых. Мне хочется вернуться домой. Шляпа плохо пахнет и почти закрывает мне глаза. Мне кажется, я слышу, как кто-то говорит у меня в голове, так странно, так странно... Совсем недолго, оно говорит само с собой, рассуждает о Гриффиндоре, и я думаю, что смогу обрадовать бабушку, но тут кто-то кричит "Хаффлпафф!" и с меня сдергивают эту ужасную шляпу. Ребята за одним из столов хлопают и зовут меня к себе. Мне кажется, что ноги слушаются плохо, но я почти бегу к ним, потому что они улыбаются мне и кажутся такими милыми и приветливыми. Я сажусь рядом с полной голубоглазой девушкой, она гладит меня по волосам и улыбается. Говорит, что ее зовут Зои и она моя староста. Я разглядываю ее значок и думаю, что хочу такой же. Зои кивает на высокую ведьму, говорит внимательно ее слушать. Мне хочется говорить с Зои, а не смотреть на других детей, потому что они выглядят испуганно, и я значит выглядела точно так же. Я не хочу, чтобы все знали, что мне здесь страшновато. Я все еще хочу домой.
И так предельно разговорчивая, под действием зелья Элизабет совершенно не контролирует себя. Вопросы Баста, которые она слышит все так же фоном, направляют ее в нужную сторону, все идет плавно, она будто стоит рядом с маленькой собой, смотрит сверху и тут же вспоминает все, о чем думала в тот момент. Смотрит вслед за одиннадцатилетней Элизабет на мальчика на стуле, тот вовсе не выглядит напуганным, наоборот, излучает уверенность, странное спокойствие. Ей хочется, чтобы он попал к ней на факультет, но Шляпа кричит "Рэйвенкло", и Элизабет двумя парами глаз провожает Эрона к его столу.
Эрон, Эрон, Эрон. Каменный пол под ее ногами чуть вздрагивает, стены замка темнеют, и она почти слышит его голос где-то у себя над ухом, когда Баст задает новый ориентир, и Элизабет оказывается в светлой гостиной родительского дома.
- Ассоциации действуют довольно быстро, перенаправляют в другое время. Но ты успел раньше и приоритетом оказались именно твои слова, - Элизабет с трудом говорит, перебивая несвязный поток мыслей, пока разглядывает сидящую на полу саму себя. - Апрель был теплым в тот год, и у нас были открыты окна. Я увидела сову еще за завтраком, рассказала маме. Я видела какое-то письмо, но мама сказала, что мы поговорим вечером. Я спешила в школу, потом у меня были занятия в балетном классе, и весь день совы сидели на деревьях, я даже зарисовала парочку на одной из перемен. Помню, Эрик Нортон тогда сказал, что я очень хорошо рисую, и я подарила ему тот тетрадный лист. Вечером, когда мы ждали бабушку с дедушкой, мама протянула мне письмо и сказала внимательно его прочесть. Я сидела на полу, гладила плотную бумагу, разглядывала витиеватый почерк. Мне казалось, что это пригласительный билет в парк аттракционов.
Элизабет замолкает, позволяя мыслям одиннадцатилетней себя заполнить свою голову, ее неожиданно трогает эта смесь балетных туфелек, аромата сладких цветов, акварели, вкус сливочного крема и лимонных леденцов, которые обожает ее отец, чувство, как ветер бьет в лицо, как ноги путаются в траве, пока она бежит за мячом, мамины руки плетут косу из ее светло-рыжих волос, а когда она сидит на лугу и протягивает руку вперед, бабочки как по волшебству садятся ей на ладонь.
Волшебство. Она никогда не задумывалась, что ее детство было наполнено им: разве бабочки не могут просто любить ее? Даже читая письмо, она и подумать не могла, что магия существует на самом деле.
- Мама сказала, что в письме написана правда и что я поеду в новую школу в сентябре. Что скоро мы пойдем за покупками и в том числе купим мне палочку. И что она тоже когда-то училась в той школе и у нее есть палочка, и что бабушка тоже волшебница. Я не верила, конечно. Помню, что была растеряна, так как мама не слишком любит вот так странно шутить. А потом она достала палочку... Я помню, что не испугалась, но мне не особенно понравилось то, что я увидела. Я не очень, знаешь, была рада этой новости. Мне нравилась моя жизнь. Школа, друзья, балет, художественный класс, Брайан, которого я не хотела оставлять. Я подумала обо всем этом сразу же. Мама дала мне время переварить эту новость, и я все сидела и сидела на полу, разглядывая письмо, а потом пришла бабушка, села ко мне и долго-долго говорила о том, что магия повсюду, и что я буду счастлива, когда позволю этой магии поглотить меня, потому что я - ее часть. Мне не хотелось быть частью магии. И я, кажется, почти расплакалась, когда она начала рассказывать про какие-то факультеты и то, что школа находится где-то в Шотландии.
Элизабет не открывает глаз, улыбается, без проблем вспоминая все те мысли. При этом не забывает абстрагироваться, контролировать то, что видит, цепляется за яркую картинку перед глазами, не позволяя увести себя дальше - а дальше хочется. Она как будто слышит все тот же шум мотора и кажется, будто она может переключиться на его, а он уже перенесет ее куда-то дальше. С усилием концентрируется на бабушке - разглядывает ее завитые в тугие кудри волосы, ярко-голубые глаза, морщинки вокруг них. Бабушка гладит ее по спине, Элизабет и сейчас чувствует мягкую прохладу ее рук, удивительно гладких в ее уже не юные годы. Ощущает ее дыхание возле уха, когда та как будто заговорщицки наклоняется и шепчет, чтобы никто больше их не услышал, хотя гостиная и так пуста.
- Рано или поздно магия тебе понравится, Лиззи. Ты поймешь, что она всегда вела тебя вперед, просто ты не знала, что именно это было. Я наблюдала за тобой и знаю, о чем говорю, - Элизабет без труда цитирует бабушкины слова, даже говорит с ее хорошо ощутимым акцентом. Баст спрашивает, что ей еще рассказывали в тот день, и она позволяет себе остановиться на этом моменте. - Не обижайся, что мы скрывали от тебя все это, Лиззи. Твоя мать не хотела, чтобы ты знала заранее. Но я готовила тебя, Лиззи. Я рассказывала тебе немного об этом мире, просто ты не знала об этом. Помнишь парк, тот парк с лодочкой? Там всегда осень и...
Элизабет замолкает, хмурится, как будто шагает назад от своего собственного изумленного лица и горящей энтузиазмом бабули. Нет-нет-нет, ей нельзя туда, нельзя сосредотачиваться на этой мысли.
Она почти успевает - смотрит на полку с отцовскими медицинскими справочниками, и кажется, будто сейчас ее захлестнет волна воспоминаний о больнице, в которой она так часто бывала в детстве, но золотистый парк, о котором где-то все еще говорит бабуля, яркими вспышками возникает в ее голове.
- Нет, не туда, не туда, - Элизабет сцепляет зубы, как будто пятками упирается в мягкий ворс ковра гостиной, ловит восторженный взгляд одиннадцатилетней себя, которая вдруг поняла, что магия действительно может ей понравиться.

Элизабет кашляет, как будто вдохнула пыль с потревоженных полок. В столбиках света, пробивающегося через мутные окна чердака, ее волосы блестят ярко-рыжим. Брайан сидит рядом с ней, кудрявый, семилетний, в порванной полчаса назад футболке. Они сидят на полу, на старом полосатом паласе. Колени затекли, но они не обращают внимания, воровато поглядывают на дверь, листают какую-то тетрадь в темной коже.
Элизабет с трудом хватает воздух - ей кажется, что погружение начинает ее затягивать. Приходится вцепиться в какую-то полку, тратить все силы, чтобы сконцентрироваться на словах двух детей.
- Нам не нужно это читать, Брайан, - в голосе девятилетней Элизабет очень мало уверенности, зато любопытства с лихвой. - Бабушке это не понравится.
Она легко произносит слова, сказанные почти двадцать лет назад, как будто это было вчера. Элизабет не уверена, что произносит это вслух - но и слов Баста тоже не слышит. Он, кажется, не ведет ее, позволяет уйти дальше по ассоциативной цепочке, и Элизабет старается не разочаровать его - говорит все, что видит.
- Мы с Брайаном на чердаке в доме бабушки. Читаем ее дневник. Я, кажется, до сих пор чувствую стыд за этот поступок, - ей непросто отделять себя от мыслей и видений этого воспоминания, контроль на этом уровне становится все сложнее. Ей нужна небольшая передышка, и Элизабет отпускает давно забытую полку, позволяет себе окунуться в воспоминание полностью, быть как будто проводником между настоящий и прошлым.
- Дай мне, дай сюда, Лиз, - Элизабет не помнит тот день в деталях, стыд за эту маленькую шалость перекрывал до этого дня все остальное. Только строчки стихотворений - или как это назвать? - навсегда остались в ее голове и без зелий. - У бабушки такой красивый почерк.
Брайан листает тетрадь, не читает, просто листает, разглядывая ровные строчки. Записи заканчиваются где-то на середине тетради, затем только белые листы. Брайан переворачивает тетрадь, открывает последнюю страницу, как будто знает, что там должно быть что-то еще.
- Рабастан. Кто такой Рабастан? - вопрос брата, давно забытый, изумляет Элизабет, но она вспоминает, как без особенного любопытства смотрела на десятки раз написанное имя на той последней странице. Рабастан, Рабастан, Рабастан, Рабастан.
- Я не знаю, кто такой Рабастан, - отзывается она уже вслух, цитируя саму себя.
Ей не интересно, кто это, она увлечена стихами об осеннем парке, какое ей дело до этого странного имени, которое тут же исчезает из ее памяти.

- Ты знаешь Рабастана Лестрейнджа? - голос Кеннета врезается в нее стеной, воспоминание о прошлом июне гораздо ярче, живее, бьет сильнее по эмоциям. Элизабет невольно подносит ладонь к губам, это сложнее, чем она думала.
Она видит напряженное лицо Кеннета, видит, как тот сжимает руки в кулаки, против воли машет головой.
- Я не знала Рабастана Лестрейнджа, - голос ломается под тяжестью этого имени, и Кеннет хмыкает, отводит взгляд.
Только не говори Эрону, только не говори Эрону, о, пожалуйста, только не ему.

Аромат дорогого мужского парфюма смешивается с алкоголем, голос Эрона стучит в висках, он смеется, кажется, он смеется, а ей тошно, и голова болит, точно она два дня не спала.
- Отпусти меня, - она шепчет одними губами, вздрагивает, сжимается вся, точно как тогда, в восемнадцать, одергивает руку, чувствует подступающий к горлу страх. - Мне страшно, Эрон, отпусти.
Тошнота почти перекрывает дыхание, Элизабет запускает пальцы в волосы. Кое-как держится за мысль, что все это - просто воспоминание. Это нереально. Ей нужно выбраться оттуда, нужно выбраться, схватиться еще за что-то.
В голове вдруг отчаянно пусто, вычищено, стерто. Чужой голос направляет ее, ведет за собой. Империо связывает ее по руках, затягивает удавку на шее.
Империо. Давай, Элизабет. Переключайся.
Ресницы Эммалайн чуть дрожат, дыхание ровное. Элизабет убирает волосы с ее лба, мягко поглаживает, сидя на коленях у дивана. Джекилл лежит в ногах гостьи, урчит, и комната полна только этим умиротворенным изъявлением кошачьего удовольствия. Элизабет смотрит на дверь, переводит взгляд на часы. Он скоро вернется. Наверняка гонит на полной скорости. Он скоро вернется, и она совсем не уверена, что через полчаса не забудет его.
Но она хочет помнить. Она хочет помнить, и даже готова, кажется, на Обливиэйт, лишь бы он не стер все. Лишь бы оставил ей то, что принадлежит только ей. Она должна помнить его.
- Я хочу помнить тебя.
Интересно, он заметил, как жадно она смотрит ему в лицо, как глупо и бесполезно пытается его запомнить, даже зная наверняка, что этому не бывать. Заметил ли он, понял ли, что она до последнего момента, до самого последнего момента надеялась, что он оставит ей все, не станет стирать этот вечер из ее головы?

Ее как будто выталкивает наверх, на поверхность, и шум в ушах почти болезнен.
Элизабет скользит рукой по спинке дивана, запрокидывает голову, едва удерживаясь на краю сознания.
- Воды бы, - ей кажется, что она кричит, но выходит едва слышный шепот, в горле совсем пересохло. Только после пары больших глотков и пяти минут тишины Элизабет фокусируется на сидящем напротив Басте.
- Это не лучшее ощущение в моей жизни, определенно, - Элизабет трет переносицу, откашливается, - я во многом контролировала то, что там происходило. То есть, сначала я хорошо контролировала это, а потом становилось сложнее удержаться в той точке, которая мне была нужна. Ассоциации были такие сильные, меня к ним точно магнитом тянуло. Но это были именно важные вещи, я пыталась переключиться на нейтральное воспоминание об отцовской клинике, но меня перекинуло в более важный сейчас момент. Ну, или не важный, но имеющий какое-то значение, хотя я не помнила о нем.
Элизабет хмурится, делает еще пару глотков воды. Ей определенно стоит задать бабушке несколько вопросов при встрече.
Ах, точно, она же старается не пересекаться с бабушкой с тех пор, как та узнала об ее отказе Басту.
- Каждое из воспоминаний имело значение. И все они были яркими, и вспомнила я их с деталями, какие-то лучше, какие-то хуже. Даже вспомнила образ мыслей в десятилетнем возрасте, сейчас это воспринимается как-то особенно, необычно. Многие вещи кажутся незнакомыми, даже запахи, кажется, раньше воспринимались иначе. Но что меня насторожило - это попытка вернуться. Это было сложно, кошмарно сложно. Эту часть мне точно придется делать за Лонгботтомов, сами они не справятся. Я и сама-то едва справилась.
Элизабет ухмыляется, трет висок. Басту понадобилось воспоминание об Азкабане, чтобы вернуться, ей - тот Обливиэйт. Лучше так, чем если бы это было что-то по-настоящему травмирующее.
- Мне кажется, я сейчас отключусь, как перегоревшая лампочка, - Элизабет чуть уваливается на бок, закрывает глаза, но головная боль точно не даст ей уснуть. - Я ведь все время говорила, да? Мне так было легче. Голова кружится. Наверное, нужно выпить зелье. Хотя сознание сейчас такое податливое, знаешь... Может, имеет смысл продолжить, как думаешь? Пойти чуть глубже, но на более жестком контроле. Нам нужно исследовать, как уставшее сознание воспримет вмешательство. Небольшая ролевая ситуация, я бы сказала. Его сейчас разрывает на части, и вполне ведь сойдет за условно поврежденное, правильно? Наверное, стоит попробовать, Баст. И тебе тоже, я думаю. Этот эффект так быстро теперь не пройдет, о, не пройдет, я чувствую. И что ты там говорил про спальню? Я хочу устроить дуэль, когда мы закончим. Ну, то есть. Мы вроде бы собирались немного потренироваться, и... А, ладно, к чему это я. Где там зелье, Баст? Я плохо себя контролирую сейчас.

+1

37

На короткое время Лестрейндж чувствует себя завороженным - его увлекает рассказ Элизабет о Распределении. Одиннадцатилетка, одинокая, перепуганная и сбитая с толку, узнавшая о магии лишь с приходом письма из Хогвартса - каково ей было очутиться в старом замке? Обнаружить, что за привычным ей миром есть и другая сторона?
Интересно, недолюбливали ли ее за полукровность? Демонстрировали ли это? А может, после падения Лорда и ареста большей части Ближнего круга прочие затаились, предпочитая ничем не выдавать свое истинное отношение к небезупречному происхождению?
Эти и миллион других вопросов приходят Лестрейнджу в голову, пока он наблюдает за тем, как ведьма все дальше уходит по тропе памяти, ведомая его голосом, расставляющим перед ней ориентиры, и ему приходится сосредоточится, чтобы вернуться мыслями к происходящему, отделаться от неуместного желания узнать о ней больше, узнать о ней все, начиная от детства и заканчивая тем, что она делала, пока он отвозил ее брата в Дублин.
И хотя очевидно же, что им нужно держаться друг от друга подальше - к дракклам эту выморочную дружбу - он делает все, чтобы оказаться рядом, оказаться тем, к кому она идет за советом насчет этого зелья. И это помимо предложения тренировке в боевой и защитной магии, помимо уроков легиллеменции.
Почему бы ему не послать ее с этим зельем к Снейпу?..
Ага, а с боевкой к Рудольфусу - или Долохову, даром, что она не блондинка, язвительно встревает Розье, и Рабастан выкидывает из головы все лишние мысли.
Что сделано - то сделано.

На упоминании Лестрейндж-Холла он сжимает зубы до ломоты в челюсти, чтобы подавить кружащее голову желание остановиться на этом, провести Элизабет заново по тому дню, когда они сбежали от авроров в лесу и очутились в месте, которое до сих пор для него является домом, несмотря на разруху и запустение. Заставить ее говорить - рассказать обо всем, что она почувствовала и о чем думала, когда отказывала ему и когда целовала. За это он е любит ментальную магию - слишком велик соблазн вторгнуться туда, куда лучше бы не вторгаться, и, видимо, Бэтси Нэльсон тоже вовсе не по душе перспектива пережить еще раз те неудобные для них обоих моменты, потому что она даже произносит вслух запрет, останавливает себя, оставляя его со странной смесью одновременно облегчения и разочарования, как и всегда, почти всегда.
И это промедление дает ведьме возможность отправиться в путешествие самостоятельно.
Рабастан замолкает, наблюдая за тем, как напряженно дышит Элизабет - ее пальцы стиснули подлокотник до такой степени, что побелели. На указательном пальце, недалеко от сустава, неожиданно красно выделяется след от недавнего пореза, а на кисти - царапина, оставленная одним из ее питомцев.

"Я не знаю, кто такой Рабастан."
Он вскидывает голову - мелкие следы ее зельеварческой или кулинарной деятельности забыты, как забыты и последствия возни с котами. Эта фраза оказывается куда важнее, и Лестрейндж едва не дергается к диктофону, чтобы остановить запись, но все же не делает этого, занимая руки блокнотом и наклоняясь вперед, чтобы лучше видеть лицо ведьмы.
Теперь она кажется старше - не старше своего реального возраста, но определенно старше, чем пару минут назад, когда рассказывала ему о распределении: брови больше не приподняты удивленно, губы сжаты в светлую полоску.
Даже по внешнему виду ясно, что Распределением, насколько бы оно ее не пугало в детстве, здесь и не пахнет.
"Я не знала Рабастана Лестрейнджа."
Смысл тот же, формулировка иная.
Лестрейндж отшвыривает блокнот, тянется через стол, чтобы потрясти ведьму за плечо - на миг он забывает, что может прекратить это воспоминание сам, вести ее куда-то в иное место, и на первый план выходит совсем другой рефлекс, далекий от рационального - прикоснуться, ощутить под пальцами тепло ее тела, убедиться, что она здесь и ответит на его прикосновение.
Разумеется, он так не поступает - кулак сжимается в паре дюймов от плеча, обтянутого тканью уже знакомого платья. Рука возвращается обратно, на стол.
Возможно, это реакция на ее просьбу отпустить - невозможно представить, что он может не послушаться этой слабой, ломкой просьбы отпустить ее, и не важно, чье имя она проговаривает, будто выталкивая из горла два коротких слога - Э-рон.
Эрон, Эрон, снова Эрон Тафт - и за сегодняшний день Рабастан убедился куда больше, чем за весь прошлый год, что брак мистера Тафта с Элизабет Нэльсон был полон таких подводных камней, что ей наверняка нашлось бы, о чем потолковать с Беллатрисой: его собственный опыт наблюдения за семейной жизнью брата предлагает лишь одну трактовку этой жалобной просьбы, этого страха в голосе.
И когда ее пальцы взлетают вверх, зарываясь в волосы, он почти выдыхает имя Эммалайн Вэнс.
Ну же, Бэтси, беги оттуда - беги туда, где ждет тебя твоя любимая куратор, твоя подруга, мать Томаса, который обязан тебе жизнью.
И только когда Элизабет снова открывает рот, он понимает, что именно она вспомнила.
Он позволил ей помнить себя - да что там, он был рад этой просьбе, буквально до смерти рад, и хотя знал, что лучше бы разом стереть все, оставив лишь блеклые тени на границе памяти, пошел наперекор собственным правилам, соображениям безопасности...
Прогадал или нет - сейчас уже не имеет значения, и если допустить, что судьба или что-то вроде существует, то стоит признать - они связаны сильнее, чем он мог подумать год назад.

Она возвращается - это похоже на пробуждение после глубокого и едва ли здорового сна. На лбу ведьмы высыхает испарина, и Лестрейндж наполняет большой бокал водой, невербально кастуя Агуаменти.
Палочка едва заметно подрагивает в пальцах, брызги, отразившиеся от толстого стекла, россыпью оказываются на столике, и Рабастан стирает их ладонью, оставляя на столе широкий влажный след.
Элизабет пьет жадно, быстро, и щелчок выключенного диктофона теряется на этом фоне, а затем наступает тишина, в которой они меряют друг друга взглядами.
А когда она начинает говорить, он уже справляется с собой, оставляет при себе те вопросы, которые крутились на языке.
Выслушивает. Ее рассказ совпадает с его ощущениями - и насчет ассоциаций, и насчет образа мыслей себя прошлого. И даже насчет сложности возвращения.
Он хмыкает, фыркает, когда ее поток красноречия иссякает - у и без того говорливой Бэтси Нэльсон просто раскрыты все шлюзы сейчас и слова льются потоком.
- Подожди, не спеши, - он выставляет зелья перед ней, шеренгой, будто солдат на плацу, чуть задумывается, но все же пересаживается на диван: то, что она говорит о повторе эксперимента, кажется интересной мыслью, хотя и рискованной.
Его собственная реакция вовсе не такая сильная - он пьет зелья концентрации, зелья усиления памяти, зелья для усиления других зелий и Мерлин знает, что еще вливает в него неутомимая Вэнс-Петтигрю, не говоря уж о том, что и это зелье, пусть и чуть иной модификации, он выпил изрядное количество раз, а вот Элизабет с непривычки действительно оно буквально разорвало сознание, достаточно вспомнить его собственный первый прием, когда ему еще некоторое время казалось, что он раздвоился и одновременно лежит в этой самой угловой спальне и стоит возле фамильного склепа.

- Бэтси? - зовет Лестрейндж ведьму, сажая ее прямее, подхватывая под голову и заставляя открыть глаза. - Бэтси Нэльсон, посмотри на меня.
У нее расширенные зрачки, почти скрывающие всю радужку - лишь тонкий ободок светлой зелени по краю, вот и все, что осталось от русалочьего взгляда.
- Ты серьезно насчет  новой попытки? Прямо сейчас?
Это решение - чистый риск, но и весь этот эксперимент форменное безумие.
- Просто чтобы выяснить, сможешь ли ты контролировать переходы в таком состоянии, да? Узнать, сможешь ли вернуться. Полглотка, да? Если не сможешь, такая доза сделает все за тебя... А потом отдыхать. Спать. Тренироваться. Потом.
Лестрейндж отдает себе отчет, что болтает слишком много, но его захватило это внезапное и нерациональное предложение. по хорошему, он должен бы воспрепятствовать, указать на опасность и риск, но сейчас, в шаге от завершения глобальной части эксперимента, сделать это просто невозможно - ни один рэйвенкловей не простил бы себе, упусти он этот шанс.
- Полглотка, - Рабастан сажает ведьму еще прямее, подпирает с обеих сторон подушками, растирает странно холодные - она говорила о таком эффекте - руки, ждет реакции.
- Только не бойся. Даже если не сможешь выбраться, доза такая, что эффект сойдет на нет очень быстро. Просто не паникуй. Жди, когда все закончится. Я буду здесь. Я смогу тебя вывести, даже если что-то пойдет не так, поняла? Просто воспользуюсь легиллеменцией. Пойму, в чем дело, и выведу тебя. Договорились?
Полглотка.
Элизабет слизывает с губ остатки крохотной дозы - может и неосознанно, настолько естественным выходит это движение.
Лестрейндж, поколебавшись, оставляет ее ладонь в руке - ему кажется, что так он быстрее сможет понять, все ли в  порядке.
- Последний раз, когда ты была дома у родителей - как это было? - это должно было быть Рождество или позже. Наверняка это приятное воспоминание - судя по всему, она и Брайан очень близки с родителями. Едва ли там что-то может пойти не так.
Это самое безобидное, что он смог придумать.
Нетронутые зелья стоят на столике, ожидая своего часа.
Когда Элизабет судорожно сжимает пальцы, царапая ему ладонь ногтями, Лестрейндж признает, что поступил очень опрометчиво, позволив эксперименту продолжится без паузы.
Хуже того, что у нее закрыты глаза и о легиллеменции придется забыть, пока он не придумает, как решить эту проблему - к слову, об этом стоило задуматься раньше, а не тогда, когда она не реагирует на обращения.
Лестрейндж бросает взгляд на часы - прошло десять минут. Эффект от крохотной дозы должен уже постепенно сходить на нет, однако ничего подобного пока не наблюдается.
- Элизабет. Элизабет Нэльсон, - снова зовет он ведьму, тряся ее как куклу. Приподнимает большими пальцами веки - зрачок закатился под веко, не реагирует. Легиллеменция сейчас просто невозможна, и Рабастан принимается лихорадочно откупоривать все подготовленные зелья. Когда в нос бьет настойка на лунном камне, он запрокидывает ведьме голову и выливает весь флакон ей в полуоткрытый рот, поглаживая свободной рукой по горлу. Если она начнет задыхаться, придется применить чары, избавиться от зелья и придумывать что-то другое, но, к счастью, под его ладонью горло несколько раз сокращается, Бэтси Нэльсон слабо кашляет и силой втягивает воздух, вцепляясь ему в предплечья ногтями.
Драклл. Никогда больше, думает про себя Лестрейндж, он не поддастся на провокации, не просчитав как следует риски.

+1

38

[AVA]http://sg.uploads.ru/6MWvO.jpg[/AVA]

Она привыкла к тяжелым последствиям принятия экспериментальных зелий - сколько у нее их было, Мэрлин. Конечно, именно такое сильное для нее в новинку, но с другой стороны, чем сильнодействующее зелье отличается по эффекту от зелья, которое просто неверно сварено? Там последствия бывают и похуже. Единственное различие - сейчас она почти не чувствует физического недомогания, только слабость и некоторую "ватность", как будто тело с трудом ее слушается. Зато в голове происходит что-то настолько неприятное, что она едва остается в сознании. Наверное, это защитная реакция организма, попытка отключить ее, пока сознание придет в порядок. Но не сейчас, сейчас самое время для проверки некоторых теорий, и Элизабет не дает себе шанса на маленькую слабость. Она всегда успеет потерять сознание, а вот найти его нужно попробовать прямо сейчас.
Баст пересаживается к ней на диван, помогает ей принять более удобное положение. Это кстати, потому что она даже не слишком понимает, какие именно сигналы нужно подавать своему телу, чтобы оно правильно реагировало. Это очень странное чувство, и несмотря на всю кошмарность этого ощущения, Элизабет пытается запомнить его, чтобы потом записать в блокнот как одно из побочных действий.
- Уверена, Баст, - Элизабет медленно втягивает воздух, задерживает дыхание, так ей кажется, что она лучше контролирует себя. Может сконцентрировать взгляд на его лице.
Баст выглядит напряженным, но напряженным в хорошем смысле, готовым к работе. Это отлично, потому что у Элизабет нет сил заставлять его или перечислять причины, почему им действительно стоит сейчас попробовать. Это, конечно, ситуация не из "сейчас или никогда", но ее состояние слишком удачно в разрезе их эксперимента и упускать такую возможность было бы настоящим преступлением. Баст это понимает, и Элизабет вздыхает с облегчением, пока он десять раз повторяет слова про "полглотка", убеждая, кажется, больше самого себя, что это безопасно. Самой Элизабет совершенно не страшно, она уверена, что ее сознание достаточно сильное, чтобы в конце концов восстановиться, вытолкнуть инородное действие зелье, когда оно начнет ослабевать. Да, потребуется время, но она не особенно спешит, а Баст наверняка не оставит ее одну в таком состоянии.
Он говорит, что будет здесь и поможет ей, если что-то пойдет не так. Это, может, даже лишнее - она и так в нем уверена. Элизабет слабо улыбается, кивает, прокручивает в голове свои основные цели. Попробовать взять под контроль воспоминание, попробовать перейти по ассоциативной цепочке куда-то еще, попробовать сменить воспоминание, перейти на другое, если первое окажется неудобным, а затем попробовать вернуться в сознание. Сплошные попытки и сплошные риски, Элизабет не уверена, что ей удастся хотя бы половина задуманного. Но на то это и эксперимент.
- Договорились, - она не слишком уверена, что хочет начать курс легиллеменции уже сейчас, но отчего-то самонадеянно полагает, что Басту не придется прибегать к этому радикальному методу, думает, что она справится и сама. С другой стороны, это было бы более, чем полезно в их случае - воспользоваться легиллеменцией и контролировать происходящее, а затем вывести из этого состояния. Это, по сути, была бы настоящая тренировка ситуации, которую она и стремится провернуть с Лонгботтомами: расшатанное и неустойчивое сознание плюс внешний контроль леггилеменцией. Идеальный эксперимент. И ей следует признать это.
Полглотка - Элизабет снова чувствует вязкое зелье на языке, облизывает губы. Почти не чувствует вкуса на этот раз, как будто все ощущения отходят на второй план. Чуть сжимает ладонь Баста, это ее успокаивает, помогает настроиться на работу. Это работа, и она должна сделать все возможное, чтобы добиться результата. Нужно хорошо поработать, Элизабет.
Баст задает ориентир - последний визит в дом родителей. Элизабет не успевает даже осознать, что это не самое удачное воспоминание, иначе она бы попросила Баста о другом. Но зелье действует мгновенно - накрывает ее волной, тянет за ноги вниз, ко дну того озера, где заведен мотор катера. Вода на этот раз кажется холодной, почти ледяной, и Элизабет зажмуривается, перешагивает через собственный страх и делает вдох - вместо воды ее легкие наполняет аромат булочек с корицей, которые пекла мама в тот самый день.
На этот раз воспоминание кажется ей каким-то размытым, нечетким, хотя оно совсем свежее. Даже то июньское было гораздо ярче. Вероятно, это из-за повторного приема зелья, сознание не справляется. Элизабет оглядывается, опирается на дверной косяк, смотрит на происходящее в гостиной. Бабушка, отставив чашку, качает головой, бормочет что-то под нос и хмуро взглядывает на сидящую рядом Элизабет. Та в свою очередь сложила руки на груди и немигая смотрит в какую-то точку на стене, пока мама невозмутимо пьет чай. Элизабет прекрасно помнит тот вечер и без зелья, слова бабушки отдают раздражением и даже - Мэрлин! - разочарованием, как будто это было худшее решение в ее жизни. Элизабет возмущена и расстроена, до крайности жалеет, что вообще поддалась какому-то странному порыву и рассказала о Лестрейндж-Холле, о предложении, об отказе. Напряжение в гостиной можно резать ножом, и Элизабет - настоящая Элизабет - совсем не хочет рассказывать про этот вечер Басту. Она отшатывается от косяка и ищет глазами что-то достаточно сильное, чтобы перенестись куда-то дальше. На каминной полке ряд фотографий разных лет, она разглядывает одну за другой, но ничего не происходит - она остается на месте, в гостиной, куда направил ее Баст. Краем сознания Элизабет отмечает, что, возможно, на этом уровне внешний контроль усиливается, и переходы из одного воспоминания в другое усложняются. Или, что тоже вероятно, просто полглотка зелья - это слишком маленькая доза, чтобы оно уводило ее куда-то дальше. Что ж, это тоже интересный момент, и это стоит обозначить в блокноте, но для начала нужно выбраться отсюда. Элизабет старается не концентрироваться на разговоре в гостиной, становится рядом с камином, хватается за полку, хмурится. Ей нужно выбраться отсюда. Кажется, что прошло уже достаточно времени, чтобы действие зелья начало ослабевать, а значит нужно просто переключиться на какую-то сильную эмоцию, и сознание само вытолкнет ее на поверхность.
- Отказала Лестрейнджу, Лиззи! Ты вообще понимаешь, что это значит для твоей безопасности? - голос бабули, которая перешла в активное наступление после череды ахов и вздохов, таки доходит до Элизабет, и она позволяет себе переключиться на эту волну, надеясь именно там найти выход из этого воспоминания.
- Моей безопасности ничего не угрожает, - холодно отзывается сидящая на диване Элизабет, но она прекрасно помнит, что вовсе не была так уж уверена в этом.
Чувства и воспоминания той Элизабет заполняют голову, она кусает губы, жмурит глаза, пока ее охватывает чувство страха, скользкое и холодное, как серые глаза Рудольфуса Лестрейнджа, которые навсегда запечатлелись в ее голове как некая иллюстрация неприкрытой опасности. Рудольфус хмуро смотрит ей в глаза, напоминает, что между ней и его родом больше нет долгов. Баст лихо раскидывается Непростительными, и новая порция страха - за него, за то, кто он, - охватывает ее, перерастает в уверенность, а затем - в осознание. Огромный волк вышагивает непропорционально длинными лапами прямо ей навстречу, скалится, роняет слюну на пожухлую прошлогоднюю траву. За ними по пятам следуют авроры, окружают их, сужают круг, отрезают пути отступления.
В безопасности ли она? Разве?
Страх сковывает, Элизабет хватает воздух, пытается избавиться от мелькающих в голове образов. Она, кажется, все еще в родительском доме, но эти чувства, этот страх так близок, что она не может контролировать себя, ее шатает из стороны в сторону, хочется кричать, хочется, чтобы Баст пришел за ней, забрал ее отсюда.
Резкий вкус настойки на лунном камне заполняет гортань, Элизабет кашляет, мотает головой. Образ волков, стальных глаз старшего Лестрейнджа и преследующих их авроров растворяются, отступают под этой концентрированной порцией нового зелья, и в какой-то момент Элизабет кажется, что она почти в сознании - ей кажется, что она ловит взгляд Баста, вцепляется ему в предплечье, стараясь удержаться в сознании. Но зелье, то первое зелье, не отпускает ее - напротив, настойка из лунного камня прогоняет лишнее, расчищает воспоминание от неподконтрольных чувств, утягивает ее обратно.
Элизабет успевает глотнуть воздух, впиться в руку Баста еще сильнее, может быть, даже прошептать что-то вроде "забери меня оттуда", но все это расплывается, и сознание снова фокусируется на том дне, запах корицы ударяет в нос, а в ушах стоит журчание открытого крана.
Она не сможет выбраться отсюда сама. Усиленное лунным камнем, воспоминание теперь не блеклое, а четкое, контрастное, точное до самой мелкой детали. Ей надо было бы приложить максимум усилий, чтобы уйти отсюда. Баст сказал не паниковать. Действие зелье закончится само по себе. Нужно ждать.
Элизабет присаживается за кухонный стол, кладет голову на руки. Ей не нужно наблюдать за происходящим, она и так все это прекрасно помнит.

Пена наполняет раковину, пока Элизабет пробует воду кончиком пальца, делает чуть горячее. Мать стоит рядом, берет тарелку за тарелкой и неторопливо протирает полотенцем одну за другой. Они молчат, и Элизабет этому несказанно рада: кажется, в ближайшее время ей вообще не захочется разговаривать. Но за все время, что они провели в гостиной, мать так ничего и не сказала. Просто пила чай и хмуро поглядывала на срывающуюся в истерику бабушку, никак не комментировала новость, которая, как казалось Элизабет, все-таки должна была вызвать у нее какие-то эмоции. Впрочем, лучше и не знать, что именно мама думает по этому поводу.
Тарелки почти заканчиваются, когда Саманта задумчиво ставит одну из них в сторону и говорит как будто в пустоту:
- Ты правильно поступила, Элиза. Не сомневайся.
Какое-то время Элизабет молчит, затем закрывает кран и тянется за полотенцем, вытирает руки насухо.
- Ты так считаешь?
- Я рада, что ты отказала ему. Это говорит о том, что ты понимаешь и осознаешь свое положение, - Саманта открывает шкаф и аккуратно ставит тарелки в стопку, пока Элизабет пристально за ней наблюдает.
- Мое положение? - мать молчит, очевидно полагая, что разговор окончен, но Элизабет внезапно ловит себя на том, что это странное замечание ее задевает. - Что именно не так с моим положением, мама?
- Ты бы не справилась, Элиза. Не справилась бы с ролью его жены.
Мать закрывает дверцы шкафчика и оборачивается, невозмутимо встречаясь с почти яростным взглядом Элизабет.
- Я бы не справилась с ролью жены Баста? Это еще почему? - Элизабет хмурится, складывает руки на груди, пока мать аккуратно развешивает полотенца.
- Потому что "миссис Лестрейндж" - это не твоя роль. Это же очевидно, Элиза. Слишком сложно для тебя.
- Прости? То есть, по твоему мнению, я просто испугалась давления этой фамилии? - Элизабет, весь вечер выслушивавшая от бабули поток стенаний, вдруг по-настоящему раздражается, кривит губы, точно едва сдерживает себя от крика.
- По моему мнению, ты просто разумно взвесила все обстоятельства и поняла, что это - не для тебя, - Саманта останавливается возле столешницы, опирается на нее спиной, спокойно смотрит на дочь. - Из тебя вышла бы плохая жена. Плохая миссис Лестрейндж.
- Из меня вышла бы прекрасная жена для Баста, мама, - Элизабет фыркает, отворачивается, хотя и понимает, что ее слова сейчас звучали немного истерично.
- Жена для Баста, - мать пародирует ее тон, ухмыляется, качает головой, - будь все так просто, ты бы приняла его предложение. Не лги сама себе, Элиза.
- Ты все сводишь к его фамилии, а дело не в этом.
- Дело в этом, в этом и в том, что из этого следует. Сомневаюсь, что ты бы отказала своему обожаемому Басту Гриффиту, существуй он на самом деле.
Элизабет дергается, поджимает губы, отворачивается, скользит ладонями по прохладной мойке, где лопаются последние пузыри пены. Молчит какое-то время, постепенно выравнивает дыхание.
- Может, и отказала бы. Какая теперь разница, - голос Элизабет звучит приглушенно, почти безжизненно.
- Разница в том, что ты сомневаешься. А тебе не следует этого делать. Выбор сделан, и он единственно верный.
- Да с чего ты это взяла? С чего ты взяла, что мне так будет лучше? - Элизабет вздергивает голову, мнет в руках полотенце, бросает его куда-то в сторону.
- Послушай меня, Элизабет, - Саманта невозмутимо поднимает полотенце и вешает его на место, затем возвращается к столешнице, - твоя бабушка может сколько угодно строить из себя сентиментальную дуру и говорить, что она страшно в тебе разочарована. Однако тебе следует помнить, Элиза, что на твоем месте она поступила точно так же.
На какое-то время на кухне воцаряется молчание. Элизабет неплохо знает историю бабушки и не слишком понимает, как мать уложила все в подобные рамки.
- Она была вынуждена отказаться от брака с тем Лестрейнджем, разве нет? Ей не оставили выбора.
- Выбор есть всегда, Элиза. Например, ждать. Или перешагнуть через свою гордость и написать родственникам по материнской линии, не Прюэттам, но другой чистокровной семье, которая была бы в восторге от возможности пусть и косвенного, но породнения с Лестрейнджами. Она нашла бы пути, да и он вовсе не собирался отказываться от брака с ней, просто просил отсрочку, немного времени, которое твоя бабушка могла бы при желании занять чем-то полезным, например, учебой или преподаванием. Она была очень способной ведьмой, могла бы давать частные уроки, заработать себе имя, и этим, возможно, только ускорить свой брак.
Элизабет хмурится, с трудом связывая материнское видение с собственными размышлениями, однако пока что все это звучит довольно логично.
- И в чем же, по-твоему, тогда была проблема?
- В том, что она поняла, что не справится. Она не была такой дурой, какой хочет казаться, и прекрасно понимала, к чему все идет. Все эти поездки за рубеж, собрания, выработка новой идеологии. Думаешь, она не понимала, чем все это закончится? Я не говорю, что она испугалась. Просто была честна сама с собой и поняла, что эта роль не для нее. А ведь она была чистокровной и привыкшей ко всему этому. Что уж говорить о тебе, Элиза.
- К чему такому она оказалась не готова, мама? - Элизабет почти иронизирует, складывает руки на груди.
- Например, к тому, что ее сыновья вырастут убийцами.
Элизабет вскидывает брови, вцепляется пальцами в плечи. Мать смотрит на нее спокойно, совершенно хладнокровно, делает небольшую паузу.
- Ты же не думаешь, что будь она на месте той другой миссис Лестрейндж, это бы что-то изменило? Что эти мальчики, имена которым они с "милым Рейналфом" обсуждали еще в Хогвартсе, разительно отличались бы от того, что мы видим сейчас? Может, детали бы изменились, но суть, Элиза, осталась бы прежней. Они все равно стали бы Пожирателями Смерти, как и их папочка, о чем твоя бабушка прекрасно догадывалась и довольно разумно отказалась от этой перспективы.
- Это всего лишь твои предположения, мама, - голос Элизабет звучит совсем не так уверенно, как бы она этого хотела.
- Знаешь, когда их посадили в первый раз, ты еще была маленькой и переживала об успехах на уроках Трансфигурации. Когда эта новость пестрела со всех передовиц, твоя бабушка пришла к нам на ужин и весь вечер просидела в кресле, подливая и подливая себе эля. И прежде, чем дедушка забрал ее домой, она успела сказать мне единственную фразу в тот вечер. "Это могли быть мои сыновья". Даже смешно, как рьяно она сейчас тоскует по твоей несостоявшейся свадьбе с этим младшим.
Саманта хмыкает, едва не впервые позволив себе проявление эмоций.
- Ты готова, что твои сыновья могут вырасти убийцами, Элиза?
- Этого бы не случилось, - Элизабет глухо отзывается на вопрос матери, потирает пульсирующие виски. - Он не такой.
- Он - Лестрейндж. Не умаляй значение этого факта. Каким бы "другим" он тебе не казался.
- Лестрейндж не значит убийца, мама, - с усталостью проговаривает Элизабет, прохаживается по кухне.
- Ты, кажется, знакома с Рудольфусом, Элиза, - Саманта усмехается, наполняет два бокала вином, протягивает один дочери.
- Он не Рудольфус, - Элизабет кривится, фыркает, но принимает бокал.
- Нет, не Рудольфус. Но он его брат, - Саманта замолкает, подносит бокал к губам и медленно выпивает вино до дна.
Взгляд матери кажется Элизабет странным, слишком прямым, ей отчего-то становится неуютно под этим взглядом, и она тоже осушает свой бокал.
- Давай начистоту, Элиза. Ты просто не уверена, что даже став его женой, ты встаешь на одну ступень с его братом. Знаешь, что он всегда выберет его, а не тебя. Знаешь, что он всегда, Элизабет, всегда останется прежде всего младшим в роду, а уже потом - твоим мужем. И не говори мне, что тебя это не пугает. И что это не было причиной для отказа.
Элизабет опускается на стул перед столиком, закусывает губы, сжимает руки в кулаки, чтобы затем в бессилии закрыть ладонями лицо. Саманта отставляет бокал, склоняет голову, с сожалением смотрит на дочь.
- Ты правильно поступила, Лиззи. Ты и сама это знаешь. Ты бы просто не справилась.
Элизабет - та, что все время пролежала лицом на руках, - приподнимает голову, хмурится, как если бы хотела вступить в перепалку с матерью из своего воспоминания, но осекается. Ей на секунду кажется, что она видит Баста на этой кухне, хотя уж его точно там не было, а в следующую секунду все вокруг темнеет, расплывается, и Элизабет видит яркую вспышку своей собственной гостиной, прежде, чем теряет сознание.

Она не знает, как долго пробыла без сознания, голова ноет и даже открывать глаза как-то больно. Урчание Джекилла доносится откуда-то рядом, наверное, лежит в ногах. Элизабет с усилием приподнимается на руках, трет глаза, оглядывается.
- Баст? Как давно я отключилась? - в горле першит, и в целом состояние далеко от приятного, но в голове гораздо спокойнее, чем в прошлый раз. По крайней мере, она контролирует свое тело и хорошо понимает, где находится. - Знаешь, кажется, на том уровне самостоятельный возврат очень сложная штука. Как именно я выбралась, кстати?
Элизабет кое-как садится, спугивая с дивана кота, и тянется за приготовленным стаканом воды.

[SGN]http://s2.uploads.ru/LK5zJ.gif[/SGN]

+1

39

Он рано радуется - ведьма не приходит в себя. И какие бы новые варианты с воспоминаниями он не предлагал, Элизабет не реагирует, как будто не воспринимает его слова и попытки переключить ее память. Зелье помогает лишь немного, она на мгновение открывает глаза, фокусирует на нем взгляд, что-то бормочет и тут же снова уходит назад, туда, где ее так крепко держит зелье.
Вот только Рабастан наготове, и ему достаточно этого мгновение, занявшего едва ли пару секунд - придерживая Бэтси за плечи, он левой рукой неуклюже вытаскивает из ножен волшебную палочку, взмахивает ею.
Формула заклинания Легиллеменс выходит не слишком чисто, но, спасибо Кэрроу и прочно угнездившимся в нем страхе потерять рабочую - несчастливую - руку, все же выходит.
Заклинание позволяет легко скользнуть по краю сознания Элизабет Нэльсон - у него давно не было достаточной практики, и сперва Лестрейндж думает, будто в этом все дело: несмотря на внешнюю легкость, ему никак не удается пробиться к тому воспоминанию, которое сейчас должно быть наиболее активно.
Мельком Рабастан отмечает в уме, что в сочетании с этим зельем легиллеменция становится намного действеннее, потому что нет   мельтешения воспоминаний различной степени яркости и осознанности, которое стандартно при обычной попытке воспользоваться этими чарами. Сейчас ведьма должна быть сосредоточена лишь на конкретном моменте, куда он отправил ее снаружи, и, теоретически, он тоже не может промахнуться, следуя за ней.
Теоретически, потому что на практике все выглядит иначе - он ожидал, что его потянет к эпицентру как Призывающим, а вместо этого он оказывается в неподвижной пустоте, если это сравнение вообще уместно применить к последствия ментальной магии.
Это буквально разведка боем - хотя при всем возможном действии зелья, оно в первую очередь лечебное, а соответственно, и вред от его применения не будет сопоставим с тем, от чего ведьма пытается избавить Лонгботтомов - и все же легиллеменция на сознание, которое на данный момент не является цельным, будет первым шагом на пути к возможной попытке легиллементить пациентов Элизабет.
А еще - куда же ему деваться после того, как он пообещал, что вытащит Бэтси Нэльсон из воспоминаний.
И после того, как ее едва слышное бормотание сложилось-таки для него во вполне понятную фразу "забери меня оттуда".
Откуда - оттуда, не важно.
Он же все равно заберет.

Лестрейндж не слишком любит легиллеменцию, и дело не в его личных фантазиях, просто связь сознаний, даже на таком поверхностном уровне, как пока выходит у него, кажется слишком интимным. Практически неприятным.
Чужое личное пространство - да что там пространство, сознание - это храм, и от своего вторжения, пусть и по просьбе, Рабастану неуютно.
Это неприятное ощущение усиливается еще и тем, что у него никак не получается пробиться дальше светло-серой пустыни. Пожалуй, на разорванное сознание это не похоже, думает он, пытаясь сконцентрироваться еще сильнее и дышать ровно.
Это вообще ни на что не похоже - так могла бы выглядеть абсолютная пустота, будь у него желание представить что-то подобное.
Это не похоже на все его предыдущие опыты - никуда его не тянет, ни в какое воспоминание он не попадает. Пожалуй, с таким же успехом он мог легиллементить куклу или кухонный стол - ни следов ни мысли, ни сознания...
Все меняется за считанные секунды, стоит ему только начать представлять себе, каким мог бы быть визит Элизабет к родителям.
Перед глазами появляется лицо той девушки с колдографии - матери. Затем - Брайан Нэльсон, куда без него. Ослепительно красивая в молодости бабка Прюэтт, он даже не может вспомнить, откуда знает, как выглядела она лет сорок назад...
И пустота, которая, казалось, безгранична и не имеет выхода, взрывается вокруг него.
Лестрейндж прикрывает глаза, а когда снова открывает, он уже на просторной кухне, сидит за столом - и прямо перед ним обе Нэльсон: мисс и миссис, занятые обыденным мытьем посуды даже без намека на магию.
Он не видит Элизабет-под-зельем, сколько не оборачивается, только Элизабет-из-того-воспоминания.
Это странно - он проходил сам через прием зелья и считает, что она должна быть где-то здесь.
Разговор, который явно не подразумевал свидетеля, тем более в лице самого обсуждаемого субъекта, достаточно увлекателен, но Лестрейндж позволяет себе только впитывать услышанное, запоминать, не отвлекаясь на анализ и, уж тем более, на реакцию: в конце концов, он здесь совершенно по другому поводу.
Несмотря на то, что какое-либо представление о реальном времени он потерял, он все равно понимает - прошло достаточно, чтобы крошечная доза зелья была усвоена и переработана организмом. А Элизабет по прежнему не приходит в себя.
Видимо, повторный прием усиливает действие компонентов варева, и это, драккл побери, вносит неодобряемую Лестрейнджем неизвестную в это и без того запутанное уравнение.

Ему не нравится область, в которую заходит разговор - твою же мать, эта рыжая дамочка с суровым выражением лица явно ненавидит его, даром что они незнакомы. В общем-то, ему не должно быть дела до ее ненависти, не говоря уж о том, что она права практически в каждом своем слове - он и сам потерялся в том, что значит быть Лестрейнджем. Пример перед его глазами - всю жизнь перед глазами - это Рудольфус, и кем же, твою мать, ему быть, если не убийцей?
И все же это не то, о чем ему нужно думать сейчас. И вообще лучше бы выбросить это из головы - этот разговор произошел, более того, повод для него уже тоже неактуален, так какого драккла.
У Рабастана хорошо получается выкидывать из головы то, что по каким-то причинам не заслуживает там места, только вот все, что связано с Элизабет Нэльсон, заботливо сохраняется в памяти по причине, о которой лучше бы не думать.
Абстрагируясь от этих внутрисемейных проблем, он возвращается к очевидному - пора бы им обоим убираться в реальный мир, в реальное время.
Но для этого нужно бы отыскать ведьму, не так ли?
И только когда он снова оглядывается, кухня, и без того незнакомая, кажется еще непривычнее. И далеко не сразу он понимает, что дело в ракурсе. А когда опускает взгляд и натыкается на лежащие на столешнице руки - по ощущениям, свои - понимает, что он и не смог бы найти Элизабет. По крайней мере, до тех пор, пока не посмотрел бы в зеркало.
Под заключительный аккорд - "ты правильно поступила, Лиззи. Ты и сама это знаешь. Ты бы просто не справилась." - он закрывает глаза и отчетливо пытается представить гостиную в ирландском коттедже.
Ему за глаза хватило этого недознакомства с несостоявшейся, задери ее оборотень, тещей.
  - Вспомни, как Брайан машет тебе на прощание, уезжая со мной. Вспомни, как ты жарила мясо. Как вела меня через воспоминаний. Вспомни и возвращайся.
Комната резко дергается, кружится вокруг него - они разделяются, он видит сидящую за столом ведьму, видит ее поникшие плечи, видит ее же, раздраженно и растерянно смотрящую на мать, а затем сжимает кулаки, говоря себе, что им пора покинуть эту негостеприимную кухню.
И ему удается - по крайней мере, хоть здесь эта попытка легиллеменции идет как по маслу.

Элизабет бледная и дышит так тихо и редко, что ему приходится наклониться к самому ее лицу, чтобы убедиться, что она вообще жива.
Он снова вливает ей в горло одно из приготовленных зелий, выбранное едва ли не наобум - что-то успокоительное и призванное устранить последствия применения зелья, если что-то пойдет не так - видимо, так оно и вышло. Сложно говорить о том, удался ли эксперимент, по крайней мере, до тех пор, пока ведьма без сознания.
Уложив ведьму поудобнее, он набрасывает ей на ноги плед с кресла. Откуда ни возьмись, на диван запрыгивает серый котяра - рыжий, ясное дело, не имеет желания крутиться вокруг Лестрейнджа, а белый и вовсе предпочитает одиночество.
Эннервейт, скастованный Рабастаном, серого не пугает - он прищуривается на вспышку заклинания, но места в ногах  Элизабет не покидает.
К счастью, не то этого универсального заклятья, не то ожидаемого эффекта зелья достаточно, и ведьма приподнимается, цепляясь за спинку дивана, трет глаза.
Лестрейндж возвращается в кресло, записывает в блокнот свои впечатления - и насчет рисков от повторного приема зелья, и от того, что легиллеменция в таком состоянии не слишком успешна - ну и или, по меньшей мере, далеко не так эффективна. Время от времени поглядывает на Элизабет, которой явно нелегко дался этот этап их сомнительного эксперимента.
- Недавно - минут пять или чуть больше. Я напоил тебя тонизирующим, наложил Эннервейт - не слишком-то мне нравилось, что ты потеряла сознание, раньше такого не бывало. И не должно было быть. Надо бы покопаться в причинах, - мимоходом замечает он. - И я так и понял, что с возвратом возникла проблема. Очевидно, что чтобы самостоятельно покинуть воспоминание, нужно вспомнить что-то, что поможет выйти в реальность. У каждого эти маячки собственные, но они есть. Однако могу предположить, что твоя трудность с возвратом может зависеть от одного из двух факторов: либо от повторного приема зелья, действие которого наложилось на остаточный эффект первого приема и потому оказалось несбиваемым, либо из-за того, что в этом самом разорванном состоянии сознания ты просто не смогла сконцентрироваться на том, что могло бы помочь тебе вернуться, как это случилось в предыдущий раз. Если дело в первом  - то проблемы как таковой нет, достаточно просто делать паузы в приеме зелья. Если во втором...
Он умолкает, дописывает абзац, откладывает блокнот.
Поднимает взгляд на ведьму, многозначительно пожимает плечами - она не дура, сама понимает, что это означает.
Однако договаривает - не любит незаконченные предложения. Не хочет переходить к следующему пункту - потому что именно этого он и опасался в связи с легиллеменцией: оказаться свидетелем чего-то такого, что вовсе не предназначено для его глаз. Или, что не лучше, сделать таким свидетелем Элизабет, начни она осваивать ментальную магию.
- Итак, если во втором, то самостоятельно покинуть воспоминания твоим пациентам не удастся. Даже с учетом окончания действия зелья. И тогда тебе придется вытаскивать их с помощью легиллеменции, как пришлось мне. Собственно, именно так ты и выбралась. Я побывал внутри твоего воспоминания и задал следующий маячок - здесь и сейчас. Проделал примерно то же, что и в начале эксперимента. Задал точку, на сей раз находясь одновременно и вне, и внутри воспоминания. Иначе, думаю, ты меня не слышала.
Лестрейндж горбится в кресле, задумчиво рассматривает остатки этого самого - такого важного для них обоих - зелья во флаконе, отводит глаза. Едва ли ей придется по вкусу, что он был свидетелем ее сугубо личного разговора с матерью. Ему самому-то не слишком понравилось - есть вещи, которых он предпочел бы не касаться, несмотря на то, что ее мать права даже больше, чем ему - ну или Бэтси - хотелось бы. Несмотря на то, что именно это он и имел в виду год назад, в мае, при их последнем свидании без присутствия авроров или мысли о том, что ее дома ждут.

В общем-то, лучше бы не касаться этой темы, но Лестрейнджу иной раз буквально доставляет удовольствие ковырять старые раны - и не только окружающих. Ее мать забыла упомянуть, что с головой у представителей его рода не все ладно - даже у милого Рейналфа.
- Полежи тут, выпьем чаю и обсудим, куда двигаться дальше. Если будешь чувствовать себя лучше, начнем практиковать легиллеменцию - не хотелось бы, чтобы зелье ты уже доварила, и проблема была только в недостатке практики, - он отвергает идею, что у нее может не получиться. Конечно, получится - отступать им уже некуда. - Наверняка с помощью легиллеменции получится и переключать воспоминания, когда запахнет жареным, а не только выводить из-под действия зелья. С таким прямым подключением ты куда больше будешь контролировать ход сеанса.
На последних словах Рабастан поднимается из кресла, снова тащится на кухню - там, подальше от ведьмы, становится попроще.
Невербально кипятит воду в чайнике, призывает поднос - наверняка в доме же есть поднос - расставляет на обнаруженном чашки, заварочный чайник и плошки с оставшимся от завтрака не то джемом, не то вареньем, не суть.
- Слушай, ты извини, что так вышло. Это вроде как был личный разговор, я понимаю. - Под стук посуды он не слышит даже сам себя и повышает голос. - Я не учел, что ты... поделишься с семьей тем, что произошло между нами.
В каком-то смысле он даже раздражен - в конце концов, он всю жизнь предпочитал посвящать как можно меньше людей в свои личные дела, а теперь оказывается, что совершенно посторонние личности имеют основания обсуждать его и перемывать ему кости.
Особенно в таком деле.
Впрочем, формулировка, к которой он прибегает, не нравится даже самому Лестрейнджу: можно подумать, если бы он учел, это бы что-то изменило. Можно подумать, его вообще остановило бы хоть что-то на берегу того проклятого озера.

И в очередной раз напомнив себе, что за любую ошибку приходит расплата, он левитирует поднос в гостиную, направляясь следом как можно неторопливее, чтобы продлить время, пока есть возможность не смотреть на Элизабет.
Кот уже занял кресло, но покорно сползает на пол, когда Рабастан появляется в гостиной - серый действительно симпатизирует ему, как бы нелепо это не звучало. Поднос кривовато опускается на журнальный стол - Лестрейндж выхватывает из-под него блокнот в последний момент, листает без необходимости.
- И если тебе это действительно беспокоит - ты бы справилась. Это не сложнее, чем быть моим другом, - ладно, он хотел сказать это последние полчаса, с той самой минуты, как услышал непреклонный тон миссис Нэльсон. Ее позицию можно понять, думает Рабастан, проявляя невиданные чудеса толерантности, но кое в чем она ошибается.
Вообще, развивать тему он не собирается, а потому подталкивает поднос ближе к ведьме, делая вид, что полностью поглощен блокнотом. Впрочем, это не сложно, если вспомнить, что именно на этих тонких страницах - какие возможности открываются, увенчайся сногсшибательная затея Бэтси Нэльсон успехом.
- Если расскажешь, в чем именно возникли затруднения в прошлой попытке научиться легиллеменции, будет проще,  - сообщает Рабастан, листая записи.

0

40

[AVA]http://sg.uploads.ru/6MWvO.jpg[/AVA]

У нее ноют пальцы - как будто как в детстве она долго играла в снежки, а потом сунула руки под горячую воду. Дышать как-то сложно, вдохи выходят рваными, короткими, и Элизабет приходится насильно заставлять себя дышать ровнее, глубже. Наверное, организму сейчас сложновато: столько сильнодействующих зелий подряд, столько противоборствующих ингредиентов. Ее то погружало в собственное сознание, то выдергивало оттуда, и голова сейчас напоминает пустой котелок, по которому бьют маленьким молоточком.
Она сосредотачивает взгляд на Басте, тот записывает что-то в блокнот. Это хорошо, потому что она сама пока не в состоянии что-то писать, а надо бы. Может, стоит надиктовать ему свои ощущения. С другой стороны, а что там диктовать? Смысл был в попытке выбраться оттуда самостоятельно - попытка провалена. Перейти на другое воспоминание - тоже провал. Можно обозначить некоторую нечеткость первоначального воспоминания, очевидно, повторные попытки даются сознанию сложнее. Затем что-то произошло - она почти выбралась, ее вытолкнуло оттуда, но затем вернуло обратно. Все это нужно обсудить с Бастом, и она обязательно обсудит, как только сможет более или менее внятно изъясняться.
- Думаю, это с непривычки. Я давно так не издевалась над собой, - Элизабет не слишком удачно усмехается, ей как-то больно даются слова, в горле все еще противно сухо. - А раньше я довольно часто теряла сознание после экспериментов. На первых стадиях разработки этого зелья.
Элизабет закусывает губу: в очередной раз призналась, что привыкла заходить очень далеко в своем стремлении сварить это зелье. Баст и так уже это понял, но ее настойчивость рано или поздно может показаться ему маниакальной. Не дай Мэрлин, еще возобновит свой запрет на эксперименты на себе.
Но это все сейчас не важно, Элизабет смеет надеяться, что они зашли достаточно далеко, чтобы Баст не смог отказаться от продолжения.
Ее на пару секунд выключает эта мысль про невозможность остановиться, когда заходишь достаточно далеко, - почему-то вспоминается парк с душистой сиренью - и воспоминание выходит столь ярким, что Элизабет хватает ртом воздух, вцепляется холодными пальцами в край дивана. Наверное, остаточный эффект - память сейчас разукрашена яркими тонами, и даже находясь в сознании, можно почувствовать давно забытый аромат цветов или волну мурашек по спине. Ей хочется поделиться с Бастом этим небольшим наблюдением, но он рассуждает о способах возврата из воспоминаний, а это слишком серьезная тема, чтобы отвлекаться. 
Элизабет кивает, сосредотачивается. Да, она тоже уже поняла и прочувствовала, что для возврата нужна концентрация и какое-то определенное и довольно сильное воспоминание. И если в первый раз ей удалось воспользоваться этим способом, то во второй это просто не сработало. Или, точнее, у нее как будто не хватало сил, чтобы должным образом сосредоточиться на чем-то значительном.
- Ну мы так и предполагали, что в случае с Лонгботтомами придется выводить их искусственно. Даже есть взять за верный вариант первый, где проблема в наложенном эффекте двух зелий, для них это ничего не меняет - сами они все равно не способны найти маячок и сфокусироваться на нем. Все это придется делать за них, - Элизабет пожимает плечами, она, вроде бы, именно так и рассчитывала.
Конечно, для более простых случаев куда более выгодным будет вариант с собственным выходом из воспоминания, но на данный момент она рассматривает это зелье не как общенаучное, а как привязанное к конкретным пациентам, а значит, ее вовсе не пугает, что единственным надежным выходом является применение легиллеменции. Она даже успела привыкнуть к этой мысли.

Примерно до того момента, как Баст как бы мимоходом упоминает, что сам воспользовался этим способом.
Воспоминание, в котором она варилась под действием второй порции зелья, Элизабет отпустила сразу, как только пришла в себя: она вообще старается не думать о том дне. И только теперь прокручивает в голове все, что там было сказано. И в контексте того, что Баст при этом присутствовал, каждое слово приобретает особенно неприятный смысл.
- Дьявол, - Элизабет запрокидывает голову и неловко облизывает губы, не сдерживая тихого ругательства.
Нет, она не против того, что Баст воспользовался легиллеменцией - какой у него был выбор, да и вообще, именно этого и требовал эксперимент. Ее скорее смущает сам момент, да и возврат к этой непростой теме кажется весьма лишним. Ну и да, там было сказано слишком много. Слишком, Мэрлин.
Неловкая пауза, во время которой Элизабет никак не может решить, какая именно фраза матери кажется ей наиболее острой, заканчивается предложением выпить чаю и поработать над легиллеменцией, и это предложение вызывает у Элизабет полное одобрение. Это очень сложно и ей некогда будет думать обо всем лишнем.
- Мне уже лучше. А после чая станет совсем хорошо, - Баст идет на кухню, а Элизабет потирает все еще ледяные пальцы, старается настроиться на серьезную работу.
Она и правда чувствует себя хорошо - ну, знобит немного, с кем не бывает. Но в голове все ровно и спокойно, никакого тумана и головокружения, очевидно, восстанавливающее зелье хорошо подействовало. Зато сейчас ее восприятие все еще обострено, и пусть это дает Басту возможность увидеть в ее голове гораздо больше, будь ее сознание менее восприимчиво, но и может обернуться очевидным плюсом уже для нее - в плане успешности вхождения в мысли самого Баста. Ее сознание сейчас яркое и сильное, это должно пойти на пользу.
Правда, мысли Баста являются сомнительным местом, где Элизабет хотела бы побывать. Она вообще считает, что мысли другого человека запретны, особенно если ты этого человека неплохо знаешь. То есть, сможешь с достаточной степенью достоверности интерпретировать то, что там увидишь. И Элизабет сильно сомневается, что ей этого хочется.
Но как иначе научиться? А научиться нужно - иначе вся ее затея с зельем и Лонгботтомами просто провалится.

Она уже слишком поглощена мыслями о предстоящем уроке леггилеменции, что слова Баста с кухни, к которым приходится прислушиваться из-за звона посуды, вызывают у Элизабет неприятное чувство возврата к тому, что она усиленно пытается забыть.
Поджимает губы, перебирает пальцами по столу. Она и не думала говорить Басту, что все в курсе "произошедшего между ними". Но сначала Брайан оповестил об этом своим истеричным "как ты могла", теперь вот и вовсе он стал свидетелем психологического давления имени Саманты Нэльсон. И даже если отбросить всю очевидную неловкость этого разговора, Басту ведь действительно может банально не нравиться сам факт, что Элизабет все это обсуждала с кем бы то ни было, пусть даже и с семьей. Элизабет хмурится, трет висок - правый отчего-то пульсирует - и сцепляет пальцы в замок.
Она готова немного обсудить этот момент, объяснить, почему так вышло и что она с некоторых пор на самом деле старается вообще мало о нем говорить, но вернувшись, Баст вдруг говорит то, что она меньше всего сейчас хочет слышать.
Элизабет прикрывает глаза, подносит руки к лицу - потирает сложенными ладонями переносицу.
Ему не нужно было это говорить. Наверное, и сам понимает, да и продолжать разговор не собирается - утыкается в блокнот, как будто может увидеть в нем что-то новое.
Элизабет берет кружку, греет пальцы, немного нервно делает глоток - и обжигает язык, демонстрируя полное неумение учиться на своих же ошибках. Молчит какое-то время, насильно возвращается к запланированному.
- Я не собиралась им рассказывать. Просто, знаешь, я неделю рисовала этот парк, у меня тогда картинка в голове сложилась. Я с детства слышала о нем и представляла себе по-разному, но только увидев, поняла, что это именно то место. И мне хотелось поделиться этим с бабушкой, потому что тогда, в детстве, это было что-то вроде нашего секрета, нашего тайного места, сказки о котором помогали мне уснуть в дождливые ночи - в Ирландии, где я всегда гостила у бабушки, летом часто идут проливные дожди с грозами. Это было, конечно, опрометчиво, но я не смогла удержать себя от соблазна показать ей эту картину, и, наверное, ты посчитаешь это глупым, но ведь она всегда говорила, что я никогда не побываю там, и...
Элизабет потирает лоб, отмечая, что ее привычная разговорчивость к ней возвращается, а может, она просто старается заговорить себе - и Басту - зубы, чтобы как-то уйти от ответа на его фразу.
- Но я сразу поняла, что это было ошибкой, сразу, как бабушка увидела картину. Она всегда больше всех их ждет, я уже говорила, кажется, что у нее в доме висят мои работы, и тут я показываю ей холст, и знаешь, становится очевидно, она так странно и почти испуганно смотрела на это место, и мне захотелось отвлечь ее чем-то, и я начала рассказывать про авроров и погоню, и про то, как мы оказались в этом месте, и меня, черт возьми, как волной накрыло, я не могла остановиться, говорила и говорила, и как-то запнулась, но, думаю, было очевидно, что что-то произошло, потому что бабушка как-то сразу все поняла. Спросила, что я ответила. Я растерялась и рассказала. Ну и... И у нее началась истерика.
Элизабет вздыхает, дует на чай, прежде чем делает еще два больших глотка.
- Бабушка сентиментальна и считает, что магия имеет память. Точнее, что места, пропитанные древней магией, имеют память и могут в определенной степени воздействовать на людей, толкать их на слова и поступки, для которых существуют барьеры во внешней среде. То есть, для этого, конечно, нужно уже иметь сформированную мысль в голове, а магия, вроде как, просто помогает этой мысли найти выход, - Элизабет отставляет кружку, стараясь говорить как можно более отстранено, как будто речь идет о научной теории. - Я, кажется, уже рассказывала о чем-то таком. Так вот, она считает, что мои сильные ощущения в этом месте могли быть продиктованы именно тем, что она сама, вроде как, была магически связана с Лестрейндж-Холлом, и кровь просто дала о себе знать. Она не уточнила, как именно была связана, но насколько я поняла, на земле со столь сильной родовой магией даже слова, точнее, обещания, магически закрепляются. И потому она вроде как была более или менее принята этим местом, и - боже, бабуля ужасно, просто кошмарно сентиментальна - и может быть на тебя просто воздействовало что-то вроде обязательства закончить начатое, выполнить обещание, данное представителем твоего рода.
Элизабет выдыхает, как будто данный монолог отнял у нее слишком много сил.
- Это все на уровне бабулиных рассуждений, и я сто раз ей повторила, что это никак не закреплено научно, но она осталась при своем, как будто эта мысль должна была меня порадовать. Если честно, ничерта она меня не порадовала, как будто мне должно быть приятно от мысли, что предложение ты мне сделал только потому что когда-то твой отец хотел жениться на моей бабке. Бред какой-то.
Элизабет берет кружку, допивает чай и почти что зло ставит пустую на столик.
- И давай займемся легиллеменцией. Потому что нет, Баст, быть твоим другом - это одно, а быть женой - другое. У друга нет обязательств перед твоим родом, и пусть это, скорее всего, не главная причина, но страх, что я не справлюсь с этой ролью, определенно имеет значение. И не думай, что я в последний момент об этом подумала. У меня было время с июня.
Разговорчивость возвращается полностью, факт. Элизабет в очередной раз проклинает свой язык и тут же с неестественным энтузиазмом возвращается к легиллеменции.
- В прошлым раз проблема была в том, что Эрон действовал очень резко, напористо, не давал мне передышки и требовал слишком много. Он иногда буквально разрывал мне голову, доходил о края, доводил меня до истерики, заставляя вспомнить самые неприятные моменты. Думал, что так я быстрее научусь, потому что у меня будет стимул из-за желания его остановить. В итоге он добился только того, что у меня начались мигрени и... И небольшие провалы в памяти. Но с этим я справилась.
Она говорит быстро-быстро, как будто убегает от прошлой темы, а между тем ввязывается в другую, не менее неприятную и опасную, если говорить откровенно. А потому вдруг осекается и отводит взгляд.
- Давай начнем с самого первого шага. С основы. Расскажи про саму технику, - Элизабет все еще не поворачивается, но старательно возвращает тону непосредственность и нацеленность на работу.

+1

41

Подробный, обстоятельный рассказ о картине, бабке и реакции всех участников отвлекает, превращая все это в историю, от которой можно абстрагироваться. Можно сделать вид, что она касается кого-то другого, даже покивать согласно на теорию о роковом воздействии родовой магии -почему бы и нет, роду нужен наследник, фамильная магия вполне может заставлять бросаться на тех женщин, которым не повезло оказаться рядом, с матримониальными предложениями. Объяснение ничуть не хуже любого другого.
В общем-то, так он и делает - абстрагируется, кивает, изображает интерес к злоключениям Бэтси Нэльсон, которая просто не смогла скрыть, или наврать, или опровергнуть бабкины догадки. Подумать только, истерика бабули Хэрриет.
Блокнот, который он по-прежнему держит в руках, служит первым оборонительным редутом, и Лестрейндж не собирается подпускать эмоциональность, которая ему не свойственна - и, вероятно, противопоказана - ближе.
К тому же, Элизабет явно раздражена - а потому он предпочитает с ней не спорить. Да и было бы о чем. Ему от слова совсем не принципиально их различие мнений насчет того, справилась бы она. В конце концов, если ей кажется, что она не подходит, это выгодно в первую очередь ему, и не стоит об этом забывать. Потому что, рассуждая здраво и рационально, он плохо себе представляет, как в ответ на бесконечные претензии Рудольфуса приведет в дом Элизабет в качестве миссис Лестрейндж. В качестве матери наследника рода.

Намеренно проигнорировав демонстративное выставление пустой чашки - от соприкосновения со столешницей стекло издает едва слышный звон - Лестрейндж склоняет голову набок, выслушивая не такой уж и длинный рассказ о прошлой попытке овладеть легиллеменцией. И приходит к выводу, что эта история не очень-то ему поможет. Упреки в напористости и резкости, конечно, намекают на возможную причину, но Рабастан знает немало случаев, когда именно такая тактика давала плоды - его собственный опыт, чтобы далеко не ходить, из этой серии.
Он так увлечен попыткой выстроить новую стратегию, что даже не обращает внимания на подозрительный тон Элизабет, слишком подозрительный.
- То есть, ты не знаешь даже, как работают эти чары? - недоверчиво тянет он в ответ на ее последнюю фразу переполненную энтузиазмом и готовностью учиться. Вот это уже действительно странно - не объяснить, как это работает. И на что, интересно, рассчитывал Эрон, действуя таким топорным методом? Неужели не осознавал, что лучше всего Элизабет мотивирует ее собственное желание освоить тот или иной навык?
А куда хуже то, что теперь с последствиями негативной первой попытки разбираться придется Лестрейнджу.
Довольно очевидная параллель с браком приходит ему в голову, но он тут же от нее избавляется: легиллеменция намного, намного проще.

- Для начала, стоит иметь в виду, что легиллеменция - это не чтение мыслей. Это извлечение чувств и воспоминаний из чужого сознания, а потому естественно, что в первую очередь нужно быть готовым ощутить чужие эмоции. Иногда это практически не заметно, но иногда может сбивать с толку. Тут все зависит от того, в каком состоянии находятся оба мага, причем в первую очередь важно эмоциональное состояние того, кого подвергают легиллеменции.
Лестрейндж хмурится, припоминая все то, что может помочь Элизабет настроиться на нужный лад, оглаживает брюки на коленях, как делал еще в школе, мысленно дробя информацию, которую хотел озвучить, на смысловые блоки. Старый жест помогает ему и сейчас - слова приходят будто сами собой, рассказ нанизывается, будто бусины на нить.
- Чем нестабильнее эмоциональное состояние подопытного, тем проще проникнуть в его сознание, - он не упоминает о том, что, быть может, Эрон Тафт именно ради собственного удобства выводил жену из себя, лишал спокойствия, раздражал и вызывал сильные негативные чувства. - Почему-то куда проще проникнуть в чужое сознание, если объект испытывает что-то негативное - страх, злость, обиду или растерянность. В спокойном состоянии мозгу свойственно выставлять блоки даже при желании объекта сеанса легиллеменции - это происходит неосознанно и частенько предотвратить такое весьма сложно. Впрочем, это тоже достигается практикой. Разумеется, если объект доверяет тому, кто применяет к нему чары, эти блоки будут слабыми, вполне доступными разрушению или обходу. Быть может, их вовсе не будет.
Он, признаться, не знаком с такой ситуацией, но читал, что такое бывает - сам он никогда не доверял Рудольфусу до такой степени и тот платил ему взаимностью.
- Для успешного сеанса необходим зрительный контакт, однако намного проще, если между субъектом и объектом существуют и связи разного рода-  помимо доверия, о котором я уже сказал, это может быть симпатия, родственные узы, ряд совместных воспоминаний. С таким багажом легиллеменция не должна быть проблемной.
Но все же она была именно такой, когда Эрон Тафт пытался научить свою теперь уже бывшую жену.  Рабастан многое бы отдал, чтобы узнать, в чем же причина их неудачи, но очевидно, что Элизабет вообще не хочет говорить о бывшем муже. Хватит с него и того обещания рассказать об Обливиэйте, которое он вырвал у нее шантажом. О том самом Обливиэйте, который сводит с ума Брайана Нэльсона.
- На фоне всего сказанного техника кажется простой как три кната. Сосредотачиваешься на глазах собеседника, взмахиваешь палочкой - формула заклинания тебе, как я понимаю, известна? - произносишь "Легиллеменс". В обратном случае, представляешь себе препятствие, которое должно преграждать путь к твоим воспоминаниям. Но, как я понял, пока нас интересует именно проникновение. Намного проще освоить окклюменцию, когда имеешь опыт в легиллеменции. Я не думаю, что тебе придется защищать сознание от Лонгботтомов, хотя разумеется, их реакция может быть непредсказуемой и спровоцировать стихийную обратную легиллеменции. Насколько успешны были твои попытки проникнуть в сознание Эрона? Или он учил тебя только блокировать свое собственное сознание? Потому что, честно говоря, я не заметил ни малейшей попытки выкинуть меня прочь из твоей головы, когда выводил тебя из-под действия зелья. Возможно, дело в зелье.
Лестрейндж не договаривает, что, быть может, дело в Тафте - тот запросто мог своим грубым методом сломать любую возможность сознания Элизабет сопротивляться насильственному проникновению со стороны, как Рудольфус наверняка уничтожил эти системы безопасности Лонгботтомов. Что предложить ведьме в этом случае, он не знает - быть может, только совет избегать легиллементов или ситуаций, которые хочется скрыть от всех подальше.
- Попробуешь сама или предпочтешь сначала оживить представления о том, что чувствуют подопытные? Полагаю, перед обмороком ты была не в том состоянии, чтобы осознавать мое присутствие в твоей голове, - Рабастан откладывает блокнот, вытаскивает волшебную палочку, размещает ее на краю стола - ему все еще не по душе, когда деревяшка находится не при нем, но он знает, что и сам может отреагировать на легиллеменцию довольно бурно - пусть лучше палочка полежит в стороне.

+1

42

[AVA]http://sg.uploads.ru/6MWvO.jpg[/AVA]

Неужели Эрон не объяснил ей механизм действия?
Элизабет делает вид, что этого вопроса не было, иначе ей пришлось бы долго и невнятно отнекиваться.
Естественно, Эрон объяснял. Естественно, Эрон заваливал ее научной литературой по этому вопросу. Естественно, прежде, чем перейти к практике, он едва ли экзамен у нее не принял по теории.
Просто это ни к чему не привело. Никак не помогло ей разобраться с тем, как с этим работать. Да, она помнит теорию, да, может цитировать абзацы о легиллеменции из сборника продвинутых заклинаний, но сейчас ей проще сцепить пальцы в замок и внимательно слушать объяснения Баста, чем вспоминать прошлую попытку овладеть этим навыком. Начать все с начала, как будто предыдущей попытки и не было.
Так проще - и, скорее всего, продуктивнее.

Элизабет не обращает внимания на общие слова - как там все это действует, она знает. Ее больше заботит то, на чем Баст делает акценты: эмоциональное состояние объекта, степень доверия между объектами, естественные и искусственные блоки, разного рода связи. Последнее вызывает у Элизабет некоторый дискомфорт: получается, что у них с Бастом слишком много вот этих вот "различных связей", что упрощает легиллеменцию, а значит, степень эксперимента не будет предельно чистой. Помимо него ей придется тренироваться на других людях, прежде чем заняться Лонгботтомами. Одно дело знакомое сознание Баста (да уж, дожились, чужое сознание уже считать знакомым) и совсем другое - вторгаться туда, где о ней вообще нет никаких "записей". Вряд ли статус их смотрящей медсестры что-то дает. Но все это дела далеко идущие, а сейчас Элизабет стоит сосредоточиться на настоящем моменте, и пусть со слов Баста они в выигрышной позиции, Элизабет вовсе не уверена, что все пойдет так уж гладко.
- Ты будешь учить меня и окклюменции тоже? - Элизабет уточняет на всякий случай, она и сама считает, что эти заклинания идут в прочной связке, и нет смысла учить только что-то одно. Да и к тому же, откровенно говоря, навыки окклюменции пригодятся Элизабет гораздо больше, чем легиллеменция, которая необходима только в научных целях. На самом деле, ей давно бы освоить это умение, учитывая, в какой непростой ситуации она находится. Если Эрон внезапно сорвется с цепи и решит натравить на нее аврорат, тем даже не придется утруждаться, чтобы вытянуть из ее сознания тонны информации о Басте. И вот этого Элизабет никак не может допустить.
- Мои попытки... - Элизабет кривит губы, как будто Баст задал вопрос о ее успехах в прорицании, потирает переносицу, подбирая слова, - они не были блестящими. Эрон учился окклюменции с детства, еще до Хогвартса, так как его отец считал, что это первый навык, который должен освоить будущий политик. И он не привык оставлять что-то, пока не доведет это до совершенства. Наверное, я была его самым большим провалом.
Элизабет криво усмехается, как-то необычно зло, проводит языком по зубам. Ей почти что нравится эта мысль, этот факт, который наверняка сидит в голове бывшего мужа и каждый день шепотом напоминает, что он не так безупречен, как ему бы этого хотелось. Что он тоже совершал ошибки, и кое-какие из них являются трудноразрешимыми, как бы он ни старался и сколько бы влияния и связей не имел.
Ей действительно нравится быть главной ошибкой Эрона Тафта.
Потому что больше всего он не любит ошибаться.

- Я и не пыталась выкинуть тебя из своей головы. Я даже не знала, что ты там, если честно. Я не испытывала никакого дискомфорта или чувства, что у меня в голове чужак. Может, мое сознание под действием зелья было слишком уставшим или просто подсознание не воспринимает тебя враждебно. В любом случае, я не пробовала даже выставить хоть какие-то блоки, а инстинкты не сработали. Может, дело в той самой эмоциональной связи, о которой ты говорил. Или я была слишком увлечена повторной лекцией своей мамочки, - Элизабет чуть закатывает глаза, фыркает, но предпочитает тут же уйти от этой темы. - Когда Эрон врывался в мысли, которыми я меньше всего хотела делиться, у меня порой получалось выставить неплохой блок. К какому-то этапу наших с ним тренировок я даже научилась делать это заранее - прежде, чем он брал в руки палочку. Знаешь, это выходило автоматически, и я порой ловила себя на мысли, что делаю это даже когда мы не тренируемся, а просто ужинаем или говорим о работе. Я не знаю, возможно, это со временем стало просто рефлексом.
Элизабет задумчиво пожимает плечами, кусает губы. Ей приходится говорить больше, рассказывать то, о чем не хочется вспоминать. Но если она действительно хочет извлечь из их с Бастом уроков какой-то толк, придется быть предельно откровенной о прошлом опыте.
- А вот проникнуть ему в голову у меня получалось очень редко. Очень редко. Там, знаешь, как будто стена из кевлара, а кевлар - это очень прочный материал, ну вот Бэтмен использует вставки из кевлара в своем костюме, ну или там титановая стена какая-нибудь... Словом, прочная и непроходимая для меня. Он иногда намеренно ослаблял защиту, но даже когда он не ставил блоков, у меня не всегда получалось проникнуть ему в голову. У него там как будто заложена была какая-то программа, меня оттуда как выбрасывало. Ну и плюс я нервничала, потому что знаешь, когда ты настолько безнадежен, что приходится убирать все блоки, это порядком расстраивает и сбивает с рабочего настроя. Словом, у меня не очень получалось.
Элизабет вздыхает, потирает уже теплые ладони. Достает по примеру Баста палочку, но не откладывает в сторону, а вертит в пальцах.
- Я прекрасно помню, что чувствуют подопытные, - ей снова приходится кривиться, поджимать губы, точно это было вчера, а не несколько лет назад, - потому я попробую сначала сама, чтобы ты оценил степень безнадежности моего случая. И немного пожалел о том, что пообещал научить меня этому.
Элизабет, конечно, шутит, но даже эта шутка выдает ее крайнюю нервозность, хотя казалось бы, после всего, что сегодня произошло, ей вообще должно быть все равно. Кажется, они с Бастом доламывают и без того дымящиеся руины хоть каких-то барьеров между ними.
- Ну, попробуем, - Элизабет чуть подается вперед, прищуривает глаза, сильнее сжимает палочку в руках.
Зрительный контакт с Бастом настолько привычен и почти что приятен, что ей даже кажется, будто все получится. Но, естественно, это только кажется, даже несмотря на то, что теория выходит у нее гладко - формула заклинания как будто выжжена в сознании - почти сразу Элизабет понимает, что это провал. Просто в какой-то момент ее накрывает неизвестно откуда взявшаяся паника, палочка в руке дергается и Элизабет опускает голову.
- Ммм. Давай заново, - ладони моментально потеют, по телу пробегает неприятная волна озноба, приходится закусить кончик языка, чтобы снова сосредоточиться.
Впрочем, вторая попытка едва ли удачнее.
- Дьявол, - Элизабет отбрасывает палочку в сторону и складывает руки на груди, раздраженно впивается ногтями в предплечья. - Я не могу объяснить, что именно не так. Просто в самом конце, когда я уже вижу что-то вроде стены, через которую мне нужно пройти, точно Китти Прайд, я вдруг паникую и вписываюсь в нее лбом. Ох. Давай ты все-таки сначала покажешь мне, как это делается.
В голосе Элизабет сквозит откровенная обреченность, хотя она изо всех сил старается не падать духом.

+1

43

Лестрейндж отмечает про себя эту информацию насчет блоков, причем блоков, выставление которых доведено до автоматизма. Это не просто сложно - это высший пилотаж, на обучение которому уходит едва ли не столько же времени, сколько на все прочее, а ведьма упоминает об этом так между прочим, походя. Как будто в порядке вещей уметь ставить блоки, пока возможный нарушитель границ сознания только появляется неподалеку. Да с такими талантами ей бы в разведке работать.
Ну что же, по крайней мере, это значит, что все не так плохо, как он начал было опасаться - возможно, окклюменция еще доступна Элизабет, несмотря на негативный опыт. Вот только совершенно неясно, почему же не давалась легиллеменция. Как правило, если сам подопытный не против, как, по крайней мере, она говорит об Эроне, настолько, что даже снимает блоки - проникнуть в его сознание должно быть не сложнее, чем скастовать Люмос.
Но всему свое время - он непременно разберется и с этой проблемой.
К тому же, думает Рабастан, неудачи могли лишить ведьму уверенности в себе и положительном исходе дела, а это тоже может оказать влияние на способность проникнуть в чужое, пусть и открытое, сознание.
Он не знает, что такое кевлар, но догадывается по контексту, кивает, как будто понимает. Немудрено, что Бэтси нэльсон не могла пробиться, если Эрон Тафт отрабатывал блоки с детства, но все же, почему она не могла попасть к нему в голову, когда блоки были сняты?
Впрочем, едва ли он достигнет успеха, если продолжит расспрашивать - ведьме определенно не по душе начатая им тема, и хотя ее рассказ, как обычно подробен и украшен небольшими деталями вроде кевлара и Бэтмена, он чувствует, что давить не стоит.
Хотя бы ради того, чтобы не уподобиться Эрону.

Несмотря на высказанные опасения, Элизабет все же берется за палочку.
Лестрейндж выдавливает улыбку, которая планировалась как одобрительная, кивает на немудреную шутку - определенно, спешить с этой легиллеменцией им не стоит. Уже того, как подобралась Бэтси - не меньше, чем перед отработкой боевых заклинаний, до которой сегодня лучше не доводить - достаточно, чтобы он с большой точностью мог бы предсказать, что у нее ничего не выйдет.
Легиллеменция в этом смысле прихотлива: чем больше стараешься, тем меньше толка, но при этом концентрация необходима до головной боли. Однако сказать об этом Бэтси - только подкинуть ей повода думать, что ее попытки обречены, а это вовсе не так. Ни к чему ее дергать раньше времени, в конце концов, ей еще предстоит работать с куда более сложным случаем, чем Рабастан.
Он кидает взгляд на палочку - мельком, почти незаметно. Просто чтобы убедиться, что до нее нет и фута. Что хватит одного движения, чтобы ощутить отполированное дерево под рукой.
Заставляет себя расслабиться, даже плечами передергивает, как будто все утро таскал тяжести - он, урожденный Лестрейндж, который даже не знает, что это такое, физический труд.
Откидывается в кресле, позволяя спине прочувствовать упругую мягкость кресла, укладывает руки ладонями вверх на колени.
- Давай, - дергает подбородком.
Элизабет подается вперед, у нее удивительно цепкий взгляд - даром только что была в отключке. Глаза светлые, зелень практически незаметна, потому что нет ничего, что оттеняло бы - но Лестрейндж знает, что на самом деле, на свету, у нее глаза зеленые-зеленые. Как крыжовник. Как молодые побеги сирени.
Он не отводит взгляд, хотя хочется - нелепо сейчас делать это, особенно когда сам предложил ей попробовать. Легиллеменция требует этого, так что ему остается только сидеть и терпеливо ждать вторжения, уговаривая себя, что он сможет найти ее в своем сознании и выкинуть прочь, если она увидит что-то такое, что не предназначено для ее глаз.
Сможет, конечно, сможет - он распознает легиллеменцию, он все успеет, только не думать ни о чем, где было бы много крови...
Слабые прикосновения к своему разуму он едва ощущает, готовый к более серьезному проникновению - но и они сразу же исчезают, как только он замечает их.
Ведьма опускает голову, но тут же вскидывает палочку снова.
Лестрейндж глубоко вздыхает, промаргивается, снова вглядывается в бледную зелень...
Разочарованно кивает, признавая, что у нее ни драккла не вышло.
Кто бы ни была эта Китти Прайд, со стенами ей явно не везет.
- Успокойся, - советует Рабастан, придя к решению ни в коем случае не повторять тактику Тафта. - Не вышло - так не вышло. У тебя еще достаточно времени, чтобы научиться. В крайнем случае, сможешь найти другого легиллемента.
С его языка едва не срывается имя Снейпа, но Рабастан вовремя одергивает себя.
Не стоит, в самом-то деле, так рьяно смешивать личное и то, другое - ничем хорошим не обернется подтверждение связи между беглыми Пожирателями Смерти и оправданным профессором зельеварения. Не говоря уж о том, чем грозит это лично Рабастану, прознай об этом Лорд, ценящий своего шпиона в стане врага.
Парой Круциатусов тут не отделаешься - тут, пожалуй, и сказке конец в зеленом пламени Авады.
А это не то, к чему стремится младший Лестрейндж.
- Чем больше ты нервничаешь, тем слабее концентрация. А если помнишь, то тебе было бы лучше, если бы нервничал я. - Он возвращает в руки палочку и это простое действие сразу же добавляет ему немалую долю спокойствия. - Смотри, сейчас попробую я, а ты постараешься выкинуть меня вон - найти и выкинуть. Разберешься, как это работает. Но только после того, как у меня все получится, поняла? Никаких блоков заранее.

Вообще-то, у него есть еще одна догадка, почему она так нервничала перед своей попыткой - эта догадка с легкостью эксплицируется, стоит ему только приготовиться проникнуть в сознание ведьмы. Быть может, подсознательно она не хочет увидеть что-то по настоящему мерзкое - и он прекрасно понимает ее опасения, потому что помнит, разумеется, ту фразу - "я едва научилась жить с тем, кто ты".
Впрочем, этим он займется позже - когда подберет слова, чтобы уверить ее в безопасности этого экскурса. Или когда сам будет в этом полностью уверен.
- Бэтси, ты готова? - у нее не лучшие воспоминания с легиллеменцией, поэтому он старается, действительно старается, сделать все максимально аккуратно. - Легиллеменс.
Блок такой крепкий, что у него вышибает дух, когда он налетает на эту кевлавровую стену - ясно, от чего так бесился Тафт. Такую встречу не ждешь от собственной жены - здесь можно и задуматься.
Рабастан прекращает попытку пробиться дальше, моргает и морщится - ощущение, как будто его приложили Ступефаем, проходит не сразу.
- Бэтси, пожалуйста, не делай этого, - он настолько же серьезен, насколько и вежлив. - Я не хочу ломать твои блоки - не хочу даже пробовать. Подумай, ради чего мы делаем это. И расслабься.
Он не пытается до нее дотронуться - от прикосновений может стать только хуже. Зато он может говорить, и продолжает уговаривать.
- Я не стану ломиться силой, и если ты не откроешься, у нас ничего не выйдет, понимаешь? Ты столько раз говорила, что друзья должны доверять друг другу - вот и покажи мне, что доверяешь.
Вообще-то, последнее уже откровенно попахивает шантажом, но все лучше, чем вламываться в ее сознание, сметая на своем пути те блоки, которые она научилась выставлять, опасаясь подобного. Более того, Лестрейндж даже не уверен, что у него выйдет - насильственная легиллеменция бьет в обе стороны, а он порядком взбудоражен всем, что в последнее время происходит в его жизни, чтобы потом иметь силы, время и желание скрупулезно восстанавливать повреждения. А это,в  свою очередь, значит, что их заметит Беллатриса или Милорд. А дальше лучше не представлять.

Невербальное заклинание - чтобы не дать ведьме повод запаниковать еще сильнее - снова связывает их взгляды.
Он уже чувствует ту самую стену, о которую разбилась прошлая попытка, но когда оказывается совсем близко к ней, она внезапно расступается, будто он применил чары трансфигурации камня в воду.
И Рабастан попадает в воспоминание, которого совсем не ждал, накрутив себя на очередную сцену с участием матери Элизабет или, не дай Мерлин, Эрона Тафта.
Ведьма - он узнает ее, хотя ей от силы шестнадцать, а может и меньше, - завязывает волосы в высокий хвост, задорно обернувшись к Брайану, неподалеку набивающему черно-белый мяч.
- А вот и не обойдешь, - дразнит она брата, взмахивая светлым хвостом.
  - Обойду, - тот на мгновение отвлекается, поднимает глаза - и тут же щурится из-за яркого, явно летнего солнца. Чертыхается, теряет мяч.
Элизабет хохочет, поправляет гетры - хаффлпаффской расцветки, разумеется. Она загорелая, в майке без рукавов и коротких шортах, как с маггловской рекламы. Даже блондинка.
- Не выражайся, мама тебя убьет.
- Ты специально встала так, чтобы солнце светило мне прямо в глаза, я до сих пор ничего не вижу. - Брайан возвращается с мячом, который было укатился в канаву, окаймляющую пустошь. Вдали виднеется уже знакомый Лестрейнджу коттедж - стало быть, они в Ирландии.
- Обвиняй солнце, если не можешь признать, что потерял мяч из-за собственной неуклюжести, - парирует ведьма, дерзко упирая руки в бока. Она выглядит такой молодой - практически ребенком, и Рабастану кажется, что уж лучше бы он увидел Эрона или миссис Нэльсон. Это воспоминание слишком...
Слишком невинное, помогает ему объявившийся внезапно Розье. Тебе здесь нет места.
Видимо, так же думает и Элизабет - потому что его вышвыривает прочь с такой силой, к которой он оказывается не готов после созерцания пасторального луга и двух играющих в мяч подростков.

Лестрейндж позволяет пальцам расцепиться, отпускает волшебную палочку.
Трет подбородок и хватает свой давно остывший чай - избыток танина горечью чувствуется в горле.
- Неплохо. Это было... очень четко. Хорошая работа. Ты смогла очень быстро обнаружить, где я - и очень быстро меня выгнала. Это то, что нам нужно - только в случае с Лонгботтомами тебе придется искать их в их же воспоминаниях. И направлять в нужные тебе. Контролировать, как ты и говорила. Ты хорошо запомнила, как именно закрыла мне доступ в сознание? Принцип схож вне зависимости от того, в чьем сознании ты находишься - то же усилие, только направление должно быть не наружу, а дальше. И тогда ты сможешь переносить пациентов сама, по своему желанию.
Он не упоминает самое главное - для этого она должна быть в чужой голове. Она понимает это и сама, ни к чему давить.
- Попробуй еще раз и закончим на сегодня в любом случае. Ты и так порядком вымотана этими экспериментами - я не исключу, что не выходит у тебя именно из-за этого. Выберем другой день и у тебя все получится.
Он готов нагородить еще сколько угодно этой утешающей чуши, лишь бы она не утвердилась в мысли, что обречена на неудачу - это точно снизит ее шансы практически до нуля.

+1

44

[AVA]http://sg.uploads.ru/6MWvO.jpg[/AVA]

Слова Баста, очевидно подразумевавшиеся поддержкой, только сильнее вгоняют Элизабет в уныние. Найдет нового легиллемента? Смеется, что ли? Он единственный, кому она доверила это, и то лишь потому, что они с успешностью торнадо смели все разумные границы между собой. Иногда ей кажется, что там действительно уже ничего не осталось. Ну, кроме самого очевидного.
Элизабет хмурится, дует на упавшую из-за уха челку, поджимает губы.
Разумом она прекрасно понимает, что не может рассчитывать на быстрый успех - хотя бы потому, что у нее вообще эта часть магии плохо получается. Плюс негативный опыт. Плюс еще миллион причин. Но разум это одно, а ее желания - это другое. И в списке этих желаний строчка "у меня должно все получаться" стоит в самом верху списка. Обычно вот такие явные неудачи - считай, провалы - действуют на Элизабет удручающе, и она просто бросает это неудающееся ей занятие. Решает, что не так уж ей и хотелось-то на самом деле. Да, но только в данном случае такой подход невозможен. И ей придется сжать зубы и прорываться через череду неудач, сколько бы она не длилась. Если, конечно, Баст готов так долго с ней возиться.
Элизабет пытается последовать совету Баста и успокоиться. То, что она нервничает, заметно, наверное, даже Мистеру Бингли, который неприязненно подглядывает за ними из-за дверного косяка.
Старается дышать ровнее, кивает на слова Баста - его спокойный тон удивительно контрастирует с раздражением и почти что злобой, сквозившими в словах бывшего мужа, когда у нее случался очередной провал. Наверное, это потому что они с Эроном никогда не были друзьями. Друзья - это лучше супругов.
Забавная мысль, кстати.

- Готова, - Элизабет кивает, подхватывает с подушек палочку.
Концентрируется, смотрит прямо в глаза Баста. Это ведь так просто.
Ну да, конечно. Очень просто, всего-то впустить чужого человека в свою голову. Позволить ему бродить в своих мыслях как по прогулочной тропе в городком парке.
Она даже не успевает подумать хоть о чем-то: едва ощущение какой-то странной прохлады - то самое ощущение, Мэрлин! - касается ее висков, Элизабет вздрагивает, моргает, инстинктивно выбрасывает руки вперед, а следом прогоняет и это проклятое ощущение. Как будто дверь вдруг захлопывается при сильном порыве ветра - с грохотом, даже посуда летит с поток.
- О, Баст, прости! - Элизабет в легкой панике закрывает лицо руками, с трудом подавляет желание сорваться с места и сбежать - то ли в сад, то ли ближе к Басту, чтобы убедиться, что тот в порядке.
В порядке, конечно, но это явно не то, чего он ждал и о чем с ней договорился минутой ранее.
- Прости, это случайно, это как будто само собой, - Элизабет бормочет сама себе, закусывает губу, хмурится, потирает лоб.
Басту, естественно, ее оправдания не нужны, да она и сама это прекрасно понимает. Мало ли, что там у нее само собой выходит. Мало ли, какие у нее проблемы с легиллеменцией. Он здесь для того, чтобы научить ее, и она должна приложить все усилия, чтобы его не подвести.
Если она, конечно, все еще рассчитывает чего-то добиться от своей затеи с Лонгботтомами.
И если все еще надеется на звание его лучшей ученицы.

Слова про доверие звучат как-то грубовато - дело ведь не в том, что она ему не доверяет. Но она понимает, к чему он клонит: ей стоит лучше контролировать себя. Забыть обо всем, что там было раньше, и довериться ему.
Элизабет мысленно считает до пяти и делает глубокий вдох.
Настраивается, прогоняет страх перед этим "визитом в гости" в свою голову.
Да ладно, чего он там не видел? О чем не догадывается или что его могло бы действительно удивить?
Странно, но Элизабет может перечислить сразу несколько таких вещей. А ведь была уверена, что уж для Баста она полностью открыта.
Делает еще один глубокий вдох, прежде чем открыть глаза и встретиться с прямым взглядом Баста. Ничего, все в порядке. В ее голове полно мыслей - важных и не очень - куда она вполне может его пустить.
На этот раз она готова к этому мерзковатому ощущению - и через силу пропускает его дальше. Приходится сжать зубы, чтобы не потерять контроль, и первые секунды она занята именно этим и даже не может понять, что там за образы мелькают перед глазами, что именно видит сейчас Баст.
Яркое солнце слепит, и она ощущает себя непривычно счастливой. Почти сразу схватывает эмоцию и погружается в воспоминание. В нем нет ничего особенного, просто один из бесконечных летних дней с братом, еще во времена школы. Присутствие Баста не болезненно, но ощущается, и Элизабет старается как можно дольше продержать его у себя в голове, но это ощущение чего-то инородного, чужого, неуместного настолько раздражает ее, что в какой-то момент она просто разжимает до боли сжатые зубы и выталкивает его из своей головы, а заодно и себя из того давно забытого солнечного дня.
Он жадно пьет остывший чай, пока Элизабет тяжело дышит, вцепившись ногтями в обивку дивана. Пытается вслушаться в его монолог, где он почти что ее хвалит - это, кажется, хорошо. Но сама Элизабет не чувствует никакого удовлетворения. Скорее, наоборот, в ее голове снова начинается маленький ад.
И все же главное сделано - она вспомнила и прочувствовала принцип действия, смогла найти и заблокировать "чужака", взяла свои мысли под контроль. Это уже немало, но вовсе не значит, что у нее получится это повторить.

Баст предлагает ей попробовать, Элизабет коротко кивает. Естественно, теперь она должна продемонстрировать, что умеет учиться на конкретных примерах.
Что-то там про усталость от экспериментов и "попробуем в другой день" Элизабет пропускает мимо ушей. Еще не хватало, чтобы Баст ее утешал таким вот топорным способом. Впрочем, она всегда делала ему скидку на всем, что касается межличностных отношений.
Палочка снова в руке, Элизабет облизывает подсохшие губы, на языке неприятный солоноватый привкус - опять прокусила до крови. Сосредотачивается, смотрит ему в глаза. Представляет, как шагает к наглухо закрытой двери, произносит заклинание одними губами, четко повторяя его структуру.
Дверь как будто-то поддается: сквозь небольшую щель Элизабет видит запрокинувшего голову Баста, закатные лучи скользят по его профилю, скрывая черты. Ему, кажется, еще меньше, чем ей в воспоминании про футбол. Элизабет хочется увидеть больше, хочется увидеть его лицо - это ведь оно тогда смотрело на нее с той колдо в кабинете Тэсс? Но напоследок ей в нос ударяет сладкий, тяжелый аромат цветов, и как будто целый ковер белоснежных бутонов ослепляет ее, с треском захлопывая так и не открывшуюся дверь.
Это длилось буквально секунду, если не меньше - просто картинка, мгновение, но Элизабет даже роняет палочку, настолько в голове сейчас шумит.
- Не вышло, - хрипло резюмирует, не позволяя Басту начать что-то вроде "ну вот, уже лучше".
Плевать на лучше, он не выставлял никаких блоков, а у нее все равно не получилось. Такими темпами они будут еще три года учиться.
- Но я согласна, на сегодня все. Кажется, будто меня через мясорубку пропустили, - Элизабет кое-как встает с дивана и бредет на кухню, стараясь не выглядеть очень уж разочарованной. - А как ты научился легиллеменции, Баст? Тоже в детстве? Надеюсь, тебя не братец обучал?
Элизабет ставит чайник, едва не вздрагивает - если Баста и правда учил Рудольфус, то это еще похуже Эрона будет.
- Как ты себя чувствуешь, кстати? - Элизабет достает половину торта, оставшегося после их вчерашнего пикника, усмехается - половина торта, это даже еще более символично. - Баст, послушай.
На кухне тепло и уютно, Джекилл тихонечко урчит на стуле, пахнет травами и сочными ягодами.
- Баст, ты не думаешь, что эти уроки могут... Навредить нам? - Элизабет наполняет чашки кипятком, аккуратно ставит на стол. - Я имею ввиду, это не слишком личное? То есть, ясно, что личное, но мы ведь не можем перейти никакую черту, да? Может, давай договоримся... Что если мы увидим в этим мыслях что-то... Что-то непонятное, неприятное или откровенно личное, ну вот прямо откровенно... Мы просто сделаем вид, что этого не было. И не станем задавать вопросов.
Элизабет точно не знает, кого именно хочет обезопасить этой договоренностью. Пожалуй, их обоих.
- И ты так и не сказал, что тебе понравился торт. Не думай, что я забыла, - Элизабет демонстративно пододвигает к Басту блюдце с тортом и улыбается.
В голове почти прояснилось, но усталость с каждой минутой становится только ощутимее, и она удивляется, как Баст до сих пор сохраняет бодрость.

+1

45

Он снова откладывает палочку - кажется, ведьме не по душе продолжение, но другого выхода у них нет. Будут пытаться, пока не получится. До тренировки, после тренировки, иногда, как сегодня, вместо. Это отвлечет его от бередящих раны мыслей, это даст им дополнительный повод видеться.
Идеальный расклад.
Снова, шаг за шагом, заставляет себя расслабиться - шея, плечи, - вытягивает ноги под низким столом, едва не задевая его коленом.
Есть своеобразная ирония в том, что им обоим так не нравится легиллеменция и они оба так упорно ею занимаются. Он терпеть не может это ощущение чужого присутствия, она - вообще все, что связано с проникновением в сознание. Впрочем, он сам предложил этот вариант, отступать теперь, когда Элизабет действительно нужна его помощь, непозволительная роскошь.
Она действует без предупреждения - едва Лестрейндж поднимает взгляд, как чувствует скользящую краем тень. Это вызывает такой спектр разноплановых эмоций, что он опасается, что вот-вот ведьма снова зажмурится, признавая свое поражение, но все же глубоко вдыхает носом, не отпуская взгляд, позволяя этому чему-то скользить все глубже, все дальше, открываясь.
Лишь та крошечная часть сознания, которую он не может контролировать - и, наверное, никогда не мог - та самая, что делает его частью его семьи, та, что отвечает за эпизодические появления Розье в его голове, активизируется в тот самый момент, когда он вроде бы отключает все рефлексы.
И, что вообще в практике Рабастана впервые, он начинает совершенно иначе ощущать присутствие в его сознании Элизабет - не как раздражающий фактор, а напротив, как недостающий ранее паззл в картине. У него отродясь не было привычки визуализировать происходящее с ним - это требует некоего художественного чутья, которым мало кто из Лестрейнджей мог бы похвастаться, однако он практически может представить себе Элизабет перед высокой дверью, наглухо запертой. А потом - самого себя, мягко подталкивающего ее в спину, как он однажды делал уже - только то было в ее же ванной и он до полусмерти боялся, что она сможет увидеть его Метку.
Кажется, что с того дня прошли годы, хотя на самом деле это не так, и прикосновение к ее спине чуть пониже правой лопатки отдается у него в ладони мучительным зудом.
А потом все резко обрывается.
Рабастан смаргивает морок, снова смотрит на ведьму. Та хрипло подтверждает, что снова неудача, никак не показывает, что видение - или что это вообще такое? - имело место и в ее восприятии происходящего, и Лестрейндж закрывает рот, так и не начав рассказывать об этом своем опыте. Не хватает еще, чтобы Элизабет начала думать еще и об этом, окончательно похоронив надежду на успешное обучение. Лучше в следующий раз он сам постарается понять, что происходит, а может, даже обратит это на пользу.
С этими оптимистическими мыслями Рабастан даже упускает из вида, что последнее время его попытки понять, что же все таки происходит, приводят к тому, что он снова оказывается перед дверью Бэтси Нэльсон.
Он провожает расстроенную ведьму взглядом - она медленно бредет к дверям, ведущим из гостиной, кажущаяся невероятно сломленной этой идиотской легиллеменцией. Надо, наверное, окликнуть ее и сказать что-то, что вернет ей бодрость духа, вот только Рабастан Лестрейндж ни разу не специалист в подобном, а потому он тратит драгоценное время на то, что пытается придумать эти самые фразы и в результате остается в одиночестве - и, что следовало ожидать, с пустой головой.
Из кухни доносится ее вопрос - вроде, ничего особенного, но он тут же меняется в лице.
Неторопливо поднимается на ноги, пересекает это расстояние между гостиной и кухней, приваливается боком в дверях, разглядывая Элизабет, занятую чайником.
- Рудольфус, - суховато отвечает он. - Почти всем, что я умею кроме школьной программы, я обязан ему.
Ведьма одаряет его задумчивым и, кажется, сочувствующим взглядом.
- И я себя нормально чувствую, - им тяжело даются разговоры о Рудольфусе, так что он не развивает тему.
Зато мысль ведьмы уже принимает другое направление.
Рабастан вытягивает руки, разминает кисти, разглядывает манжеты и слегка ухмыляется собственным мыслям - не весело, вовсе нет.
- Боишься? - негромко и искушающе спрашивает он, не поднимая головы.
Наверное, ему не стоило бы этого говорить - в конце концов, она действительно думает об их общем благе. И в прошлом году он только и думал, что об этих чертах - проводил из одну за другой, все ближе и ближе, и с каждой встречей ломал их или давал Элизабет сломать. Забавно теперь слышать это от нее - от той, что так жарко говорила ему о доверии, а разве доверие не означает принятие?
То, что она предлагает ему сейчас, похоже на условное принятие - условное доверие.
Делать вид, что проблемы нет - это его модус операнди, и теперь, встретившись так неожиданно лицом к лицу с собственным же методом, Рабастан отчасти понимает, насколько порочной эта практика является.
Впрочем, он и не думает отказываться - с прошлого года ситуация изменилась .Он нуждается в этих  встречах больше, чем хотел бы - но теперь может себе в этом признаться. И теперь, когда он предложил Элизабет Нэльсон все, что мог - кроме шуток, у него осталось всего ничего, только имя - а она отказалась от этих, только подумайте, бесценных даров, ему только и остается эта ее прихоть с тем, что именно он должен помогать ей с зельем.
- Конечно, - с наигранной легкостью произносит он. Слишком беспечно. Слишком переигрывая. Слишком непохоже на самого себя. - Никаких вопросов, что бы мы не увидели.
Что же ты скрываешь, Бэтси?
Что же скрываешь кроме того, о чем уже пообещала рассказать.
Воспоминания о прошлом дне - кажется, он был весь вечер на взводе - возвращаются вместе с тортом.
Улыбка Элизабет плохо гармонирует с усталостью во взгляде, и Лестрейндж больше не хочет играть в дурацкие игры, даже смысл которых понимает с трудом.
- Мне нравится этот торт. Как и все те, которыми ты меня кормила, - несмотря на слова, он не притрагивается к куску, возвышающемуся на блюдце. - Мне нравится...
Он замолкает. Кладет ладони по обе стороны от блюдца, как будто вымеряет расстояние.
- Мне нравится сидеть с тобой на кухне. И варить зелья тоже нравится. И мне кажется, что это уже повредило нам, - осторожно заканчивает Лестрейндж, не собираясь говорить больше, но пытаясь донести до нее мысль. - Повредило тебе - в отношении Эрона, в отношении с семьей. Разумеется, у меня тоже возникли некоторые... сложности. Не думаю, что легиллеменция что-то ухудшит радикально. Ты знаешь, кто я и ты видела Алису. А что касается тебя...
Его ведет - это чувствуется. Надо заткнуться, обдумать каждое слово, которое он хотел сказать, забраковать и подобрать другие. И Рабастан так и делает - замолкает снова, отпивает чай, царапает вилкой верхний корж торта, как любил делать в детстве, уничтожая украшения из крема и ягод.
- Нечего уже портить. Нечего разрушать. Но это не так страшно, как кажется.
Он думает, не напомнить ли ей про обещание рассказать кое-что об Эроне Тафте, но сейчас явно не время - с таким же успехом он мог бы предложить ей потренироваться в легиллеменции еще часок.
К тому же, ему пора - он провел в Ирландии больше суток, наверняка его или уже хватились, или это вот-вот произойдет. Стоит дать Элизабет время передохнуть.
- Я напишу тебе. Подумаю, как нам лучше поступить с легиллеменцией - может быть, поговорю кое с кем. И напишу насчет следующей встречи, - говорит он, вставая.
Каждая их встреча заканчивается каким-то очередным обещанием - ведет к следующей, будто они специально оставляют что-то незавершенным, требующим продолжения.
Впрочем, один раз он уже прощался с Бэтси Нэльсон, думая, что навсегда. Ему хватило.
- Постарайся не экспериментировать одна.
Собственно, ему до хрена можно ей сказать - держись подальше от бывшего мужа, не слушай свою мать, не думай о том,  насколько глубоко то болото, в которое ты забрела - но Лестрейнджу кажется, что начни он говорить все это, то уже не сможет уйти.
Его пальто в прихожей, как будто так и положено. Лотус, чиненый и на ходу, ждет его в десяти минутах ходьбы.
- Не провожай.
Закуривает он сразу же, едва оказывается на крыльце.
Как раз хватит времени, чтобы проветрить голову.

+1

46

[AVA]http://sg.uploads.ru/6MWvO.jpg[/AVA]

Боится ли она? И если боится, то чего именно?
Элизабет бросает на Баста короткий взгляд - просто чтобы понять, что там у него в голове. Нет, не в прямом смысле, сейчас ей хватило бы одного взгляда, чтобы понять. Но он не поднимает головы, а Элизабет сразу отводит взгляд, постукивая ногтями по краю стола.
Дело, наверное, не в страхе. Она готова к тому, что в его голове, в его мыслях и воспоминаниях, очень много того, чего бы она никогда не хотела видеть. Но от того, что она не увидит, ничего не изменится. Его прошлое не сотрется, а его настоящее - только недавно в "Пророке" в очередной раз очень осторожно упоминались очередные нападения на магглов - вряд ли так уж лучше этого прошлого. Чего ей бояться? Правды? Это смешно, и она вроде бы не глупая,  чтобы не понимать происходящего и без насильной визуализации. Да что там - он сам только-только стал свидетелем сцены, где ее мать прямо называет его убийцей.
Увидеть Аваду в его воспоминаниях Элизабет не боится от слова совсем - она имела возможность наблюдать это в жизни, еще когда не догадывалась, кто перед ней. Вот в том лесу да, ей стало страшно. Но даже тогда, ослепленная изумрудными вспышками, она не задавала Басту вопросов. Чтобы научиться вот так орудовать Непростительными, нужна хорошая практика, это любому понятно. Быть может, она давно была готова к тому, что ей в итоге стало известно о нем.
И бояться сейчас - это уже верх глупости.
Она все равно не отвечает. Потому что в его голове наверняка скрывается что-то большее, чем красочное подтверждение его приверженности определенным взглядам. Элизабет отчего-то уверена, что может найти там что-то если не худшее - куда, казалось бы, хуже - то тяжелое, неподъемное для нее. И отчаянно не желает рисковать.
Она все еще ходит на грани с тем, чтобы принимать то, кто он.

Она молчит, а Баст утвердительно отвечает на ее предложение - утвердительно и как-то неестественно весело. Элизабет даже немного передергивает от этого его странного тона, который даже ему наверняка показался фальшивым. Они могли бы поговорить об этом, обсудить, принять более гибкое решение, но на данный момент Элизабет не хочет углубляться в очередную сложную тему. Сейчас ей хватает его согласия, она кивает в ответ и усаживается за стол.
Это выгодное предложение, Баст должен прекрасно это понимать.
У них обоих есть темы, которые они хотят обходить стороной. Раньше об этом можно было просто молчать, сейчас же нет уверенности, что собственное сознание не приведет чужака прямо к эпицентру условно запретной темы. Когда-нибудь придет время, и они поговорят обо всем более доверительно. Наверное, придет. В случае Элизабет так и вовсе придет со стопроцентной уверенностью - она пообещала Басту рассказать о том Обливиэйте. И от этого ей уже не по себе.
Потому она так старательно пытается вернуть себе подобие легкомысленности и веселости - пьет чай и говорит о торте. Было бы прекрасно, подхвати сейчас Баст эту ее инициативу - но, наверное, слишком уж наивно было бы полагать, что он так поступит.
Элизабет заметно напрягается, когда Баст возвращает себе привычный серьезный тон, опускает взгляд на остывающий чай. Наверное, ее шутливое требование сейчас оказалось еще менее уместным, чем вчера. Элизабет смотрит на ладони Баста, молчит, стараясь погасить эмоции и не отвечать на его слова. Ей правда лучше не отвечать, зачем. Ему кажется, что хуже уже быть не может, в том числе и из-за легиллеменции. Элизабет дергает плечом - когда он упоминает Алису - и отпивает чай. Они делают это одновременно, пока Баст берет паузу.
Хмурится, когда Баст продолжает мысль. Нечего портить - неужели он правда так думает? Элизабет так не кажется, если честно. Сейчас они кое-как - порой кажется, что искусственно - поддерживают некое равновесие, в том числе, как считает Элизабет, за счет обхождения острых углов. Да, наверное, это не слишком правильная тактика, но у них и выбора-то никакого нет. Элизабет сознательно не дает себе погрузиться в их с Бастом ситуацию слишком глубоко - это как раз из разряда "все слишком сложно", как часто пишут в маггловских женских журналах. Наверное, просто им обоим нужно время.
- Что ж, тогда я буду готовиться к следующему уроку, - Элизабет кивает, допивает чай большими глотками.
Все, собственно, свелось к простой мысли, что хуже от уроков легиллеменции им не станет. Басту виднее, и Элизабет предпочитает довериться ему в этом вопросе. Хоть у нее и имеются некоторые сомнения.
С другой стороны - какая разница? Повредит или не повредит, это не изменит того, что она все равно приложит все усилия, чтобы научиться.
Но мысль, что желание довести до конца идею с Лонгботтомами может разрушить их с Бастом с позволения сказать дружбу, все равно гнетет Элизабет.
Ей кажется, что в какой-то момент что-то может пойти не так.

- Хорошо. Я тоже постараюсь лучше подготовиться. Поищу теорию, может, заставлю Брайана заглянуть ко мне на чай, - Элизабет с усилием выдавливает из себя веселую улыбку, наблюдает, как Баст встает из-за стола.
Ей не хочется, чтобы он уходил, но, пожалуй, это самое правильное решение сейчас.
Кивает, когда он говорит не экспериментировать на себе - "постарайся не экспериментировать одна". Просьба звучит странно, обтекаемо, контрастирует с прошлым разом. Тогда Баст был категоричен, в буквальном смысле запретил ей эти эксперименты. Либо он считает, что с тех пор Элизабет сильно продвинулась в своем эксперименте и лучше его контролирует, либо в прошлый раз им двигало опасение из-за своего Обливиэйта, а не ее способностях.
Элизабет поджимает губы, провожает Баста взглядом. Почти уже встает из-за стола, когда он говорит его не провожать. А вот и категоричность.
- До встречи, - говорит уже закрытой двери, продолжает сидеть за столом, постукивает пальцами по краю блюдца.
Ей больше понравился прошлый раз - когда Баст подбрасывал Брайана до камина. Тогда она их провожала, а он сказал ей "я скоро вернусь", и правда скоро вернулся, и...
Ох, ну нет.
Элизабет почти что зло подхватывает блюдце со стола и отправляет по сути нетронутый кусок торта в мусорный бак, сгребает все книги, справочники и блокноты в охапку и тащится наверх в спальню. Около часа Элизабет старательно расшифровывает записи диктофона, выписывает все выявленные закономерности, переписывает начисто рецепт зелья, уточняя на полях, что именно было не так с предыдущими модификациями.
Ручка соскальзывает со строчки и в этот момент Элизабет понимает, что пора бы оставить все это и поспать.
Мэрлин, какого драккла она отпустила Баста в таком состоянии? Надо было заставить его поспать хотя бы пару часов.
Элизабет злится на себя, бросает блокнот, падает на кровать. Приподнимается на локтях, когда слышит постукивание клювом по стеклу.
Небольшая записка на лапке бабулиной совы вызывает у Элизабет недоумение. Неужели она перестала злиться на нее? Но все оказывается куда проще - Брайан заглянул к бабушке по пути в Лондон.
"Он сказал, что не рассматривает твою Тэсс как потенциальную жену. Ну же, Лиз, не будь идиоткой".
- Боже, Брайан, да ну что же ты делаешь, - Элизабет смутно себе представляет, как брат вообще додумался до такого вопроса. И как Баст вообще стал отвечать.
Записка летит в мусор, Элизабет раздраженно кутается в одеяло.
Она слишком устала, чтобы думать обо всем этом. По-хорошему, она вообще не станет обо всем этом думать.
Слишком устала.

Ей снится пустой осенний парк с тяжелыми низкими тучами. Сладкий аромат белоснежных цветов и увядающая оранжерея. Кажется, скоро пойдет дождь.
На самой границе парка, среди вековых дубов, ее ждет огромный волк.

+1


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Завершенные эпизоды (альтернативные истории) » Бисквит с творожно-ягодным кремом


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC