Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ


Очередность постов в сюжетных эпизодах


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Соразмерность (18 апреля 1996)


Соразмерность (18 апреля 1996)

Сообщений 31 страница 37 из 37

1

Название эпизода: Соразмерность
Дата и время: 18 апреля 1996 и дальше
Участники: Эммалайн Вэнс, Рабастан Лестрейнджи

Средиземное море, Тунис, Алжир, Аравийская пустыня.

Ирем, Город Колонн… Этот загадочный город хотел найти еще Лоуренс Аравийский. Но не успел осуществить свою мечту. Арабы называют эту пустыню «серединой пустой луны». 777 тысяч квадратных километров песка и только песка. Враждебная всему живому, заброшенная земля расположена в султанате Оман, который всегда считался самым обжитым уголком Аравии. Было время, когда она напоминала роскошный цветник. Пять тысяч лет назад посреди песков пустыни возник таинственный город. Его назвали Убаром - Городом колонн. За укрепленными стенами надежно укрылись изящные минареты и лабиринты домов и базаров.

0

31

В темноте он видит так же хорошо, как и днем, и видит куда лучше, чем тот, кто считал, что в самом деле способен его удержать.
В темноте, по-прежнему жаркой, напоенной жаром, он чувствует себя уверенно, ему не нужны ни звезды, ни солнце, чтобы ориентироваться, и как и сказала женщина, чьи голые ноги переплелись с его во сне, их ждут.
Эмиссар немигающе смотрит на подходящую женщину, не двигаясь с места, пока она не устраивается перед его горбом, в высоком кожаном седле, широком, твердом. Родерик подходит следом, связывая лямки обоих рюкзаков, перекидывая их чрез шею верблюда, а затем забирается следом, приняв руку женщины.
Верблюд, не подавая вида, что двойная тяжесть его хоть сколько-то беспокоит, поднимается на ноги, сперва выпрямляя задние ноги, а затем - передние, и их встряхивает, бросает друг к другу, но седло держится, неизвестно кем и неизвестно когда надетое на убарского эмиссара.
Ночная пустыня, вопреки ожиданиям тех, кто боялся сгинуть в ней без следа, еще более безжизненна: закатившееся солнце отнюдь не пробудило тех, кто прятался днем. То, что сокрыто в песках Аравии, чуждо этому поверхностному представлению о жизни, и в Убаре знают, как тонка эта грань между живым и мертвым.
Покачиваясь, верблюд шагает по песку - верблюд это лишь одна из его масок, в которой он задержался, чтобы служить Убару, но он помнит, как летал над пустыней, широко раскинув мощные крылья, как вынюхивал заблудшие души, щеря шакалью пасть в зубастой ухмылке...

в темноте верблюд шагает мимо едва виднеющихся из-под песка остовов давно истлевших джипов, изъеденных ржавчиной и солнцем. Там, под футами песка, похоронены выбеленные кости в клочьях истлевшей одежды, среди одной из куч костей наверняка до сих пор похоронена платиновая франтоватая зажигалка...
Солнце поднимается и опускается вновь, ночь сменяет день, иногда ночь длится слишком долго, иногда - не длится и получаса. Времени здесь нет, как нет и жизни - смерть есть вечность, время в посмертии не имеет значения, и поэтому оно ведет себя здесь странно, будто в воспоминаниях дряхлого старца, уже плохо представляющего, что из его воспоминаний реально, а что - лишь игра воображения.
Верблюд идет вперед, потому что в этом его единственное предназначение - он проводник, эмиссар, и далеко не всем он выходит навстречу, и кости тех, кому он не явился, по-прежнему где-то здесь, в песке, хранят свои тайны и секреты, не надеясь, что кому-то откроют их.

Вода заканчивается немного позже пищи - несмотря на то, что всадники куда крепче и выносливее, чем те, кто привел их сюда, им все же нужна вода и еда ради поддержания хотя бы искры жизни в телах, которые они сейчас контролируют, но это путешествие не из тех, которые можно проделать с комфортом. Убар открывается только тем, кто готов - готов оставить последнюю ступень, спускаясь в царство, лишенное жизни.
У тех, кто следует пути, избранному для них силой, их породившей, кончаются силы - даже у них.
Щеки ввалились, глаза глубоко запали, почти теряясь в темных кругах под ними. Обветренная кожа облезает струпьями, ярко-розовая, будто вымоченная в отваре свежих ягод. Губы потрескались, лица шелушатся, как и кисти рук, голые ноги, плечи.
С каждым шагом верблюда ветер с песком соскабливает его немного жизни со скелетов, пока скрытых под плотью - но они идут вперед, то верхом, то шагая рядом с верблюдом, держась за его посеребренную сбрую, не давая себе заснуть, чтобы не дать вернуться тем, кому не удалось бы зайти так далеко.
Родерика гонит вперед уверенность в себе - та, которая не снилась даже человеку, называющему себя главой рода там, далеко.
Он знает, что доберется до места назначения - и знает, что убьет любого, кто станет на его пути.
Их пути - потому что с этой женщиной, чьи босые ноги ступают по песку день и ночь в такт его шагам, у них все общее, и в этом их сила, которую не могут ни осознать, ни подчинить те слабаки, боящиеся стать сильнее, взять свое.
Все, что ему нужно - это еще больше силы, и он может стать сильнее, может получить это, потому что есть третий элемент, потерянный теми неудачниками.
С его помощью все изменится.
Их станет трое - и те двое проиграют, и проиграют окончательно.
Их станет трое - и даже Хель не сможет противостоять им.

И когда впереди, будто мираж, которых здесь, по эту сторону реальности, не бывает, встают белые стены Убара, Родерик усмехается своей женщине, ловит ее ответную ухмылку.
Пустыня не могла не подчиниться им.

Вблизи мираж обращается дымкой: высокие белые стены на глазах превращаются в руины, колонны, покрытые цветной мозаикой, рассыпаются в прах, широкие мраморные ступени, мрамор для которых был привезен из долин Савы, темнеют, покрываются песком.
Роскошные фонтаны высыхают, их вычурные чаши и фигурные украшения покрываются плесенью, стремительно высыхающей на солнце, а затем трескаются, валятся на плиты площадей. Сады, поражающие благоуханием и разнообразием, сгнивают, обращаются в тлен, оставляя сухую растрескавшуюся землю, которая ничего больше не может родить.
Из дворцов, ранее достойных богов, выглядывают те, кто ныне сторожит память об Убаре - невысокие смуглолицые мужчины с суровыми выражениями на лицах.
Верблюд снова опускается на колени, затем заваливается набок - его миссия выполнена, он привел тех, кого должен был, и убарцы знают, что сулит его появление.
Они выходят к широкому обвалу на месте когда-то прекрасных ворот, смотрят на подходящих - мужчину и женщину в истрепанных одеждах, уверенно, рука об руку шагающих по песку.
Те, кто был обещан. Те, кто навсегда похоронят саму память об Убаре.
Верховный жрец, отличающийся от прочих лишь белым платком на голове, выходит вперед:
- Зачем вы пришли? - спрашивает он гортанно и резко, и эхо его голоса разносится по развалинам.

+1

32

Живые в мертвом городе. Эйлинед смотрит на них и видит в их глазах страх. Чувствует страх, истекающий из них, как вода из трещины в кувшине. Ей это нравится. Они – она и ее мужчина – и должны внушать страх. Должны внушать желание поскорее убраться с их пути.
Ее не трогает красота Убара, пусть от нее остались лишь жалкие крохи, но и их хватило бы кому-то другому, чтобы представить себе, как величественен был древний город. Он строился не на года, на тысячелетия – тысячелетия и простоял. Люди, живущие на его развалинах худы, прокалены солнцем до черноты, на рваных хламидах вызывающе смотрится дорогое оружие – легкие мечи и сабли, украшения – массивные браслеты и кольца. К золоту Эйлинед равнодушна, пришедшим из царства мертвых золото не нужно, но на оружие смотрит с любопытством.
А на жреца – или кто он тут? – с легким презрением.
- Ты знаешь, зачем мы пришли, - отвечает она.
- Нет, женщина. Каждый приходит в Убар за своим. Зачем пришли вы? Вам нужны его сокровища? Его мудрость?
Эйлинед усмехается.
- Оставьте их себе, смертные.
Люди в лохмотьях и золоте возмущенно шумят, подходят ближе.
Эйлинед не боится. Она стоит у левого плеча Родерика, готовая по его знаку и вместе с ним убить этих жалких, окрасить белый камень древних стен горячей кровью. Но сначала они все же должны получить то, за чем пришли.
- Нам нужно то, что вернет мертвого к жизни.
Последние (или первые?) жители Убара бормочут что-то, похожее на молитвы, осеняют себя охранительными знаками. Глупцы!

Жрец отходит к людям, те о чем-то тихо переговариваются. Пусть. Они могут и подождать. Они провели вечность, ледяную вечность, будучи всего лишь тенями живых в загробном мире, мучаясь вечным голодом, пока ритуал шамана не освободил их. Так что значат несколько минут? Пусть это слабое женское тело уже на пределе своих возможностей, Эйлинед в радость чувствовать раскаленный песок под ногами, чувствовать Родерика, чувствовать в воздухе привкус бури – родственницы той, что замела экспедицию Лео Хайнца, но сильнее, страшнее, неукротимее… пока что она далеко, но она скоро придет.
Жрец возвращается. Подходит совсем близко, настолько близко, что Эйлинед может увидеть, что глаза у него красные, в них словно пляшет огонь. И… кланяется, сложив руки крестом на груди.

- Убар не открывается случайно. Вы здесь, это начертано солью, не нам оспаривать предначертанное. Идемте, позвольте оказать вам гостеприимство.
Если бы Эйлинед могла взглянуть на Убар с высоты птичьего полета, она бы увидела огромный лабиринт, вернее, развалины огромного лабиринта, уходящие под землю, даже она бы поняла, что в этом городе скрыта мощь, и не зря Хель отправила Эммалайн и Рабастана именно сюда.
Но не важно, кого отправила Хель, владычица царства мертвых.
Важно, кто дошел.
- Позвольте нам вас почтить.
Мужчины выстроились в ряд, вытащили оружие из ножен -  оно невыносимо заблестело на солнце и Эйлинед недовольно шипит, этот блеск невыносимо бьет по глазам, но все же отворачивается.
Их еще никто не почитал. Эйлинед не уверена до конца, но, кажется, ей это нравится.

0

33

Пока жрецы совещаются, он стоит неподвижно, горделиво, посреди беломраморной площади, еще хранящей остатки былого великолепия. Сила, подаренная на другом конце мира, в вечной мерзлоте, пульсирует под его кожей, наделяя мощью, которой боятся и жрецы, и шаманы - ни их амулеты, ни их оградительные знаки не смогут противостоять ему и женщине, пришедшей с ним из-за черты, которую не пересечь тем, кто не был готов. Эта сила больше ничем не сдерживается - теперь, соединившись, они представляют собой единое целое, и их возможности возросли неимоверно, в десяток раз. Этого и боялся шаман на берегу моря, потому и поил их горьким усыпляющим зельем, но, благодаря съеденному сердцу, они не забыли, не потеряли путь, и смогли вернуться, а вернувшись - закончить ритуал так, как должно.
Те, двое, слабые, но упрямые. сопротивлялись достаточно, но исход был предрешен, и теперь это не имеет значения: сейчас нет в мире ничего, что было бы сильнее. И это еще не предел.
Есть третий - тот, за кем они пришли, и тогда они, все трое, станут подобны тем богам, которые когда-то создали, а затем, натешившись, уничтожили Убар.
Он не торопится. Все время мира в его власти, в этой пустыне они хозяева, и жрецы, приняв неизбежное, низко склоняются перед явившимися из пустыни.
Черный верблюд - вестник смерти - ждет у обломков колонн, и его пустые глаза смотрят вдаль, за гребни песка.

Сталь сверкает на солнце, он берет за руку женщину - от первого же прикосновения по венам бьет ток, чистая энергия распирает тело, слишком несовершенное для тех, кого вмещает, - и идет в указанном направлении. Останки главного храма куда больше пострадали снаружи, а внутри их встречает каменный спуск: сто ступеней вниз, освещаемых факелами, и воздух здесь сухой и пахнет так, как пахнет в той секции библиотеки, которую редко посещают, но эти воспоминания принадлежат другому, и Родерик отмахивается от них, как отмахивается от всего того, что принадлежит тому, кому больше здесь не место.
Они спускаются. Босые ноги мягко ступают по изъеденным временем ступеням, а жрецы тянутся за ними, молчаливые, переглядывающиеся. Все это было обещано, но за века, прошедшие со времен расцвета Убара, легенды потеряли точность, превратились в размытые сказки, однако в одном сомневаться не приходится: вместе с чужаками в Убар, будто в волшебном шаре запечатанном до сих пор, пришла смерть.
Это смерть спускается по ступеням лестницы, смерть жрецы чествуют у входа, смерть ждет верблюд, замерший наверху.

Они спускаются, и когда ступени заканчиваются, ступают на покрытый рисунками пол пещеры.
В центре, на невысокой каменной колонне стоит глиняная амфора. Как она оказалась здесь, в центре Аравии, за мили от Крита - не знают даже жрецы, но они стерегут эту амфору, ибо таков их удел - и проклятие.
- Там то, что вам нужно, - покорно говорит верховный жрец, делая знак рукой, и все остальные вновь обнажают изогнутые мечи. - Но вы этого не получите.
Родерик протягивает руку и амфора мягко качается на своем постаменте. С воинственными гортанными криками жрецы бросаются в бой, но их движения слишком медленны для тех, кто пришел из-за черты, а атаки слишком слабы для тех, кто убил абасы.
Бой короткий - это не бой, это бойня, последнее испытание, призванное доказать жрецам, что их миссия окончена.
Умирая, остановленные короткими ударами чужаков, они превращаются в прах, устилая пол останками, и только наточенные мечи с громким лязгом ударяются об камень, выпущенные истлевающей на глазах рукой.
Верховный жрец невозмутимо следит за тем, как редеет его армия, а когда остается один, идет за амфорой.
В пещере раздается глухой ропот.
Жрец снимает амфору и разворачивается к пришлым.
- Убар будет свободен, - говорит он, и ликование в его голосе подкрепляется ропотом.
Наверху, там, где подобие жизни еще сохраняется среди руин, убарцы один за другим останавливаются, поворачиваясь ко входу в главный храм, опускают руки, ждут.
Час их освобождения настал: их проклятие вот-вот сгинет.
Жрец поднимет над головой руки, сжимая амфору, а затем изо всех сил швыряет ее об пол.

+1

34

По глазам Вэнс бьет свет, такой бзжалостно-яркий, что от него не спасения, нет укрытия. Свет проникает даже сквозь плотно сомкнутые веки, вгрызается в мозг, заставляя ее упасть на колени, попытаться заслониться рукой... но постепенно он гаснет, теряет силу, отступает, но Эммалайн все еще боится открыть глаза, да и есть ли у нее глаза, или их выжгло этим белым слепящим пламенем. Она трогает свое лицо – кожа обветренная, шершавая, но по ней текут слезы и глаза – глаза целы.
Глаза целы.
Это хорошо.
Теперь нужно попытаться встать.
Голова кружится, но не только от того, что она чуть не ослепла. Голова кружится от ощущения какой-то нереальной, непоправимой неправильности. Такое бывает когда тело говорит тебе одно, разум другое... Разум подсказывал Эммалайн, что она уснула под брезентом в пустыне. Они с Рабастаном уснули вместе, устав бесконечно бродить под вечно-полуденным солнцем. Вокруг был песок, только песок, жар от песка и скудная тень от навеса. Тело говорило ей, что она стоит на прохладном камне, что воздух затхлый, как это бывает в старых подземельях.

Она открывает глаза, но перед глазами только всполохи алого и желтого. Палочка... палочка на месте, в креплении на руке – это хорошая новость. Но если есть хорошая, значит, будет и плохая, две, три плохих...
- Рабастан?
В голосе Вэнс тревога, почти паника. Эммалайн не знает, где она, но что если она здесь одна? Если Лестрейндж остался там, в пустыне? Не важно, как и почему, не важно, по какой причине, но если она здесь, а он – там?
Эммс слепо протягивает руку, шарит по воздуху, пытается вглядеться себе под ноги... все алое. Может быть, все же что-то с глазами? Но проходи еще несколько секунд и Вэнс понимает, что зрение уже восстановилось. Может быть, не полностью, но достаточно, чтобы понять – все действительно алое. Красное. Камень под ногами, стены вокруг – все красное, в красных подтеках. Вокруг все в крови. Она наступает на лужу, чуть не поскальзывается, пытается понять, кто из тех, что лежат в пещере жив, кто мертв...
Рабастан здесь, он жив, стоит за ее спиной и Вэнс может вздохнуть. До этого воздух не проходил в легкие, страх заполнял их, но теперь все хорошо. Даже если все плохо.
- Где мы? Что произошло? Ты помнишь что-нибудь?

У каменной колонны шевеление – слабое. Пошатываясь, из лужи крови, из клубка изувеченных тел встает человек.
Вэнс видит его лицо, узнает, но не может поверить тому, что видит.
Эван Розье.
Это Эван Розье и он живой.
Непонятно как – но им это удалось. Они сделали то, за чем пришли в Убар.

+1

35

Он тяжело дышит, опустив голову, согнувшись, упираясь ладонями в собственные колени. Перед глазами - алые круги, кожа на лице горит, будто он слишком долго стоял возле открытого огня.
Лестрейндж глотает воздух, чувствуя, как тугой узел внутри распускается, как отступает нечто, чему у него нет определения.
Слабый зов Эммалайн полон паники, и эта паника подстегивает его, не давая сознанию потерять связь с реальностью из-за того, что он не понимает, где он.
Почему он здесь.
Рукоятка палочки, зажатая в кулаке, холодна, хоть он и вцепился в нее так, что сейчас с трудом разгибает пальцы. Рукоять холодна, а он даже кожей чувствует магию вокруг, как, должно быть, крошечный морской микроорганизм чувствует только что схлынувшую приливную волну...
Стоп.
Усилием воли он возвращает себя к тому, что важно, распрямляется, оглядываясь - ища Вэнс, а не ответов на вопрос, где они.
Она оборачивается - изученное лицо, обожженные солнцем, как их не прячь, лоб и щеки, весь перед когда-то белого, наверняка очень дорогого платья залит подсыхающей кровью.
У него ком встает в горле, Лестрейндж шагает к ней, неловко обхватывая сразу обеими руками, мотает головой на вопросы - ничего он не знает, не сейчас.
Его руки оставляют на платье Вэнс новые кровавые отпечатки, но главное, что она тоже здесь, что не исчезла, как все остальное, что было ему дорого.
Отстраняясь, он думает, что у них проблемы: много проблем.
Почему они здесь, и все эти тела, мертвые тела, и кровь - что произошло?
Он точно знает, что не приходил сюда - точно помнит, что уснул в пустыне, после утомительного перехода через пески, лишенные времени и ориентиров, под замершим в небе солнцем, так какого драккла он здесь.
- Нет, - выплевывает Лестрейндж, пытаясь восстановить в голове возможную цепочку событий, приведшую их сюда, и кое-что ему приходит на ум. - Это не мы. Сюда добрались не мы.
Он не думает, что нужно объяснять - то, что они ничего не помнят, лучше прочего доказывает, кто именно пересек пустыню и нашел Убар, если это, конечно, Убар, но частью чего еще может быть этот зал, в котором колонны теряются во мраке, сколько хватает взгляда, пол облицован мрамором, а стены являются частью естественной пещеры.  Где они, мать их, еще могут оказаться, заснув под брезентом после того, как окончательно решили, что это их последняя приключение - путь к смерти.
Он не думает, что Вэнс нужно что-то пояснять - в том числе и потому, что ей никогда ничего не нужно пояснять, они думают одинаково, и раз они думают одинаково, то она, наверное, тоже понимает, что им нужно...
- Мы сделали то, что требовалось, - он имеет в виду сразу все, не понимая даже, насколько в самом деле прав. - Это Убар, и мы были готовы.
Мы были готовы, потому что перестали избегать очевидное, вот что он хочет сказать, но для этого неплохо бы, чтобы Вэнс на него посмотрела, а она смотрит за него, куда-то за его плечо, и даже если слушает, то куда больше ее занимает то, что происходит за его спиной. У нее вид человека, который увидел мечту, приходит в голову Рабастану.
Лестрейндж оборачивается, уверенный, что они смогут поговорить позже - немного позже, но обязательно, как только он разберется с тем, что ее отвлекает.

Не узнать Эвана невозможно - он выглядит едва ли старше себя двадцатилетнего, того, каким отпечатался навсегда в памяти Рабастана. Таким, каким был похоронен.
Абсолютно голый, покрытый слоем мерцающей в остывающем магическом фоне пещеры слизи, у колонны, опираясь на него, как если бы забыл, как стоять, Эван Розье.
Лестрейндж, не верящий в чудеса, но отчаянно желающий верить, мотает головой, разворачиваясь полностью, делает несколько шагов, не осознавая, что по-прежнему зажимает волшебную палочку в кулаке, а затем сует ее в ножны.
- Эван, драккл, Эван.
Его голос звучит не столько радостно, сколько ошеломленно, и это его удивляет - разве это верная эмоция? Разве он должен чувствовать именно так?
В голове пусто и тихо - Розье вскидывает голову, разводит в сторону руки.
- Как же я скучал по этому, - в его голосе столько ликования, столько восторга, что Лестрейндж чувствует родство - в конце концов, заключение Эвана длилось дольше и было куда страшнее, чем Азкабан.
Знакомый голос уничтожает любые сомнения, сметает удивление, и спустя мгновение Лестрейндж стискивает Розье в неуклюжем объятии, размазывая по его спине слизь вперемешку с кровью, закрывает глаза.
Он тоже скучал.
И теперь их снова трое.

+1

36

Отчего-то у этой победы какой-то странный привкус, и дело даже не в крови вокруг и на них. Вэнс смотрит на то, как Рабастан обнимает Эвана, как тот похлопывает Лестрейнджа по спине, слышит его смех – это смех Эвана, сомнения нет – но отчего-то счастливой себя не чувствует. Разве она не должна быть счастлива? Они вернули школьного друга, они вернули свою целостность… но, может быть, дело в том, что Вэнс уже привыкла чувствовать себя целой рядом с Рабастаном. И не только потому, что случилось с ними в пустыне, хотя, конечно, и потому тоже – драккл, они переспали, и это было так… правильно! В общем, стоя рядом с друзьями, своими единственными друзьями, Эммалайн чувствует постыдный страх, что теперь не будет вот этого чувства, что они с Рабастаном вдвоем против всего мира. Теперь с ними будет Эван.

Но разве это не то, чего они хотели?
Вэнс заставляет себя улыбнуться, шагнуть к Розье и тоже его обнять.
- С возвращением, Эван.
- Эммс!
Розье улыбается ей, обнимает ее, и Эммалайн заставляет мерзкий, недостойный страх заползти в самый темный и глубокий уголок ее разума и сидеть там смирно.
- Не знаю как вы это сделали, но спасибо вам за это. Смерть – худшее, что со мной случалось. Да, кстати, а тут у вас что? Неудачная вечеринка?
Эммс ловит себя на том, что начинает улыбаться ему в ответ уже искренне, как прежде. Эти его шуточки, не всегда приличные – но она все равно улыбалась им, трудно было устоять перед обаянием Эвана Розье, и трудно устоять сейчас.
Все будет хорошо – твердит она себе. Уже все хорошо. Они вернули Эвана, расплатившись за него с Хель жизнями тех, кто был на лайнере «Королева Кристина». Она считает, что только этим, что счет закрыт, сделка состоялась.

- Надо бы найти тебе одежду, и как-то выбираться отсюда.
И хорошо бы знать, как. Опять с помощью их темных двойников? И если так, им снова нужно заняться сексом?
Она смотрит на Рабастана и ловит себя на иррациональном желании встать к нему ближе, взять его за руку, вообще, как-то обозначить перед Эваном то, что они как бы вместе, ну, почти как друзья. Или почти как любовники. И вообще помолвлены, как недавно выяснилось.
Мерлин, да что с ней такое? Голову на солнце напекло?
Если уж так, то пусть лучше будет солнце. Вэнс согласна на тепловой удар, но не согласна признать, что у нее к Рабастану ну как бы чувства.
- Я чувствую магию... ты тоже Рабастан? Толкьо она какая-то странная. Но, может быть, ее хватит на аппарацию?
Очень смелое предположение, но Эммалайн старается быть оптимистичной.
У нее мало в этом опыта, но когда-то же надо начинать?

Отредактировано Emmeline Vance (8 декабря, 2018г. 16:12)

+1

37

Он все еще старается прикоснуться к Розье, просто чтобы увериться, что это не галлюцинация - это он-то, не любящий прикосновений даже до Азкабана - но Розье по-прежнему тут, по-прежнему с ним, улыбается как прежде, обнимает Эммалайн, называя ее школьным прозвищем, притягивая к себе близко-близко. Это кажется смутно неправильным - точнее, то, какую реакцию это вызывает у Лестрейнджа, но он поспешно отбрасывает все это в сторону, все эти свои реакции, которые еще нужно проверить на адекватность, ибо с генетикой шутки плохи.
Эван - их друг, они были близки с детства, не удивительно, что он рад встрече с Эммалайн, и не удивительно, что она рада встрече с ним, и то, что он, Рабастан, не может выкинуть из головы ту, зеркальную вторую Вэнс, и то, как сладко она терлась о плечо Розье, намекая, что их дружба приобрела куда-более заманчивые формы, только его проблемы.
И он не позволит своим проблемам вставать между ним и тем, что действительно важно.
К тому же, и это тоже напоминает о себе, едва Эммалайн кидает на него короткий, нечитаемый взгляд, задавая свой вопрос, Лестрейндж прекрасно помнит, как закончилась их попытка заставить Слизнорта признать свою вину в день похорон Эвана.
Чем закончилась.
Не слишком все кстати - но не напорятся же они с Эммалайн снова на те же грабли.
Потому Лестрейндж улыбается им обоим - и Эммалайн, и Эвану - широко-широко, так, что едва не вывихивает себе челюсть, до ломоты в непривычных к таким маневрам мышцах.
- Да, конечно, здесь полно магии.
Еще здесь полно трупов, но Лестрейндж иногда вспоминает о деликатности и про трупы деликатно молчит. К тому же, никого из них троих трупы не впечатляют: трупы всего лишь трупы, а последний раз он почувствовал дурноту при виде невестки Маккинон, из которой Беллатриса с любовью и азартом достала младенца, не особенно заботясь о непреложных фактах человеческой анатомии.
Некоторое количество трупов в пещере просто не может его смутить, даже если они - отчасти дело рук чужака, отлично повеселившегося в его теле.
- Давайте попробуем убрать отсюда. Одежду и все остальное достанем в Каире.
Он подробно изучил карту аравийского полуострова, а также послушал о том, где спокойнее относятся к безопасности, а потому, несмотря на очевидную близость Израиля, его выбор в пользу Египта.
Все остальное - это, скорее всего, еще один труп: аппарировать между континентами опаснее, и сейчас он не чувствует в себе достаточно сил, чтобы запросто махнуть прямиком в Англию, а просить помощи Хель нецелесообразно, поэтому Эвану потребуется паспорт, авиабилет и чужая внешность.
Он чувствует себя утомленным - эта чужая магия вокруг в самом деле чужая - но Каир - то совсем близко. Если, конечно, их захочет отпустить пустыня.
Впрочем, ему сейчас не кажется, что пустыня еще имеет на них каких-либо видов - в конце-концов, они достигли Убара, все кончено, и Эван рядом, живой, такой, как и двадцать лет назад.

Тем больше Лестрейндж удивлен, когда, представив себе давно виденный в газетах вид на Каир от сфинкса, оказывается не под столицей Египта, а среди руин, окруженных пустыней, на крыльце плохо сохранившегося величественного здания.
Здесь по-прежнему тянет чужим магическим фоном, и повсюду так же достаточно мертвых тел, уже полузанесенных песком, непрерывно тянущемся с порывами ветра из пустыни.
Здесь тела выглядят иначе - не в богатых одеждах, а в каких-то выгоревших на солнце тряпках, зато полно оружия: кривые сабли, сверкающие на солнце, длинные обоюдоострые кинжалы...
Все это выглядит не менее знакомо, чем пещера, но не теряется Розье.
- Это Убар, - поясняет он, и Лестрейндж не может не улыбнуться знакомым нотам самодовольства в голосе возродившегося друга. - Мы просто оказались наверху, у входа в главный храм.
Эван ведет себя так, будто для него все это - привычный сценарий, облачается в какой-то балахон, вытирает с лица остатки быстро сохнущей слизи. Лестрейндж знает, что эта самоуверенность - маска, способ скрыть волнение, не приставшее сыну Ансельма Розье, и пожимает плечами.
- Так как нам убраться отсюда?
Ему не то чтобы здесь не нравится - но он вовсе не хочет опять блуждать по пустыне, изнывая от жажды и солнца, и не хочет снова дать волю тому, второму. Достаточно и того, что уже сделано.
Он не смотрит на Вэнс - заставляет себя не смотреть.
- Дай мне волшебную палочку, - говорит Эван. - Я знаю, как покинуть это место.
Как можно отказать лучшему другу, который двадцать лет был мертв.

+1


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Соразмерность (18 апреля 1996)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC