Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ


Очередность постов в сюжетных эпизодах


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Соразмерность (18 апреля 1996)


Соразмерность (18 апреля 1996)

Сообщений 1 страница 30 из 37

1

Название эпизода: Соразмерность
Дата и время: 18 апреля 1996 и дальше
Участники: Эммалайн Вэнс, Рабастан Лестрейнджи

Средиземное море, Тунис, Алжир, Аравийская пустыня.

Ирем, Город Колонн… Этот загадочный город хотел найти еще Лоуренс Аравийский. Но не успел осуществить свою мечту. Арабы называют эту пустыню «серединой пустой луны». 777 тысяч квадратных километров песка и только песка. Враждебная всему живому, заброшенная земля расположена в султанате Оман, который всегда считался самым обжитым уголком Аравии. Было время, когда она напоминала роскошный цветник. Пять тысяч лет назад посреди песков пустыни возник таинственный город. Его назвали Убаром - Городом колонн. За укрепленными стенами надежно укрылись изящные минареты и лабиринты домов и базаров.

0

2

Уже к утру магловские газеты взорвутся броскими заголовками: «Крушение века»,  «Ужасная гибель «Королевы Кристины», «Королева идет ко дну». Уже через пару часов к месту крушения подтянутся спасатели, и, возможно, кого-то они даже спасут. Утонули не все, кто-то вот качается на волнах, оранжевый спасательный жилет в темноте придает ему сходство с гнилым мандарином, выброшенным в океан.  Есть и две спасательные шлюпки, и, погодите-ка, один надувной плот. Так что нет, утонули не все.
Правда, Эммалайн Вэнс этого уже не видит, как и Рабастан Лестрейндж, и Годит Макмиллан, и Антонин Долохов.
За секунду до крушения они аппарировали на побережье Туниса, к чистенькой первой линии беломраморных отелей в колониальном стиле.
За пару минут до крушения Антонин сообщил всем собравшимся ошеломительную новость.
За пятнадцать минут до крушения было что-то вроде короткой, но напряженной борьбы. Можно сказать, Эммалайн Вэнс сражалась за свою свободу. Так же за свободу Эммалайн Вэнс сражался Рабастан Лестрейндж, и Антонин, можно сказать, присудил им чистую победу по очкам. Годит, кстати, встретила поражение с достоинством.

- Антонин, позаботьтесь, пожалуйста, о моей крестной, - просит Эммалайн Долохова, но вряд ли Годит это слышит – все случившееся, похоже, сильно выбило ее из колеи.
Вэнс тоже чувствует себя выбитой из колеи,  но то, что она свободна, что она вернула себе палочку и снова может распоряжаться своей жизнью (вернее, как сказала бы Годит, губить свою жизнь) перевешивает все.
- И спасибо вам. Спасибо, что нашли меня.
Эйлинед  подсказывает, что поблагодарить надо и Рабастана, и даже готова помочь, но Эммалайн игнорирует ее – хотя, что уж там, если бы не Эйлинед и Родерик, если бы не связь между ними, она бы не смогла дать знать Рабастану, где она и что с ней. Но она достаточно переживала, отправляя из ночи в ночь Эйлинед гулять без поводка и намордника. Так что пусть помолчит.

Стараясь держаться как можно естественнее, Вэнс кладет руку на плечо Рабастана, пытаясь классифицировать его задумчивость как обычную задумчивость или же как мрачную задумчивость. Ладно, с этим они тоже разберутся – они, похоже, уже специалисты в этом.
Еще один хлопок, и лицо обдает жаром. Белое платье моментально высыхает – в пылу борьбы за свободу на него опрокинули графин с водой.
Эммалайн и Рабастан стоят на вершине песчаной дюны, а рядом – только руку протяни, сияет огнями город.
Касабланка.
Это звучит как тайный пароль и Вэнс вдыхает горячий воздух пустыни полной грудью, запоминает эти запахи, наслаждается вновь обретённой свободой.
У них есть план, у них есть бриллианты Годит, и у них есть Касабланка. Восхитительно.

Отредактировано Emmeline Vance (22 ноября, 2018г. 19:20)

+1

3

Кое-что ему становится понятнее - например, легкость, с которой он смог пройти по проложенной двойником дорожке, да еще прихватить с собой Антонина, но кое-что заставляет его задуматься: хоть убей его, он не может припомнить, как это и при каких обстоятельствах они с Эммалайн перескочили к настолько серьезным отношениям. Признаваться в этом кажется ему чем-то непристойным - реакция миссис Макмиллан дает понять, что лучше бы вообще пока оставить эту тему, и он оставляет. К тому же, пока Эйлинед выходила на связь, к этому каналу подключилась Хель, и Лестрейндж не сомневается, что Вэнс получила те же инструкции, что и он: найти Убар. Отправиться в Аравийскую пустыню и найти Убар.
В определенном смысле, это хорошо - Лестрейндж любит инструкции, как, в принципе, любит и старые легенды, хотя, конечно, принадлежность Убара к легендам наверняка помешает его поискам, но с Хель не спорят, и то, что она им пообещала... Ну, ради возможности вернуть Эвана он нашел бы и легендарный Авалон, не то что какой-то Убар.
Эммалайн наверняка настроена так же решительно - у нее очень решительный вид, констатирует Лестрейндж, когда они встречаются взглядами перед аппарацией подальше от берегов, у которых затонула "Королева Кристина". Такой решительный, что сразу ясно: сейчас лучше не выяснять обстоятельства, при которых они умудрились оказаться помолвленными. К тому же, у Лестрейнджа есть пара догадок, кто за это в ответе - хотя он не ждал от чужака такого следования приличиям.

Алжир встречает их жаром, будто он наклонился над горящей жаровней. Воздух над городом парит, размывает вид, но белые стены, характерные для построек еще колониальных времен, наполнены жизнью и величием.
Лестрейндж тянет Вэнс вниз, с дюны, не убирая далеко волшебную палочку - здесь, на другом материке, вдали от Англии и вездесущего Аврората с их отслеживанием, он чувствует себя весьма комфортно. Так, как, должно быть, мог бы чувствовать себя и в Лондоне, не обернись все так плохо еще в восемьдесят первом. Он не строит иллюзий - дело не во втором шансе и не в возможности идти не оглядываясь, скорее, ему нравится этот привкус свободы: здесь он едва ли в розыске, едва ли должен скрывать лицо или колдовать вполсилы.
Сбрасывая куртку на ходу, он не бросает ее на обочине дороги, ведущей через окружающую город промышленную зону, зато в первом же магазине, явно рассчитанном на туристов, прибегает к Империо - это восхитительное ощущение, и как его ему не хватало - и они с Эмаллайн обзаводятся необходимым для путешествия минимумом. В своем белом платье она и так выглядит весьма уместно - средиземноморский круиз, видимо, планировался миссис Макмиллан как вариант очень комфортного бегства - а шляпа и легкий шарф, чтобы накрыть плечи от солнца по совету продавца, дополняют ансамбль. Себя Лестрейндж тоже не обделяет легкими хлопковыми шмотками и небольшим рюкзаком, куда перекочевывают захваченные по требованию Хель вещи, и его амулет, с которым он не расстается и без которого не стал бы с Долоховым даже разговаривать.
- Нам нужен гид и автомобиль, - говорит Лестрейндж, когда они выходят из магазина - ничем не примечательная пара, каких полно на улицах Касабланки. - Мы не сможем аппарировать неизвестно куда. Придется прочесать пустыню.

В Аравийской пустыне нет культивируемых оазисов, уверяют их в первом же туристическом агентстве, там нечего искать и нечего делать. Туда не возят экскурсий, там нет туристических маршрутов.  Город Убар - легенда, всего лишь легенда. Аравия -мертвые пески и пустота.
То же самое повторяется в трех следующих агентствах, и Лестрейндж уже начинает подозревать, что слухи о них - двух сумасшедших англичанах - расходятся по округе, когда на выходе из последнего агентства, располагающегося в туристическом центре Касабланки, к ним подходит высокий моложавый мужчина. Его обветренное лицо и мелкие морщины вокруг глаз выдают, что в шляпе он проводит не так уж много времени. но держится он с апломбом и говорит по-английски очень чисто, хотя и с немецким акцентом. Он европеец - и Рабастан, который в окружении арабов уже успел приуныть, относится к нему благосклонно.
- Это вы желаете тур по пустыне? - спрашивает незнакомец, прикуривая. На его пальцах массивные перстни - подделка, но зажигалка выглядит действительно платиновой. - Здесь вам не предложат ничего стоящего.
- А вы? - переходит к делу Лестрейндж, который воспринимает их с Вэнс прогулку по Касабланке как трату времени.
- Если вы готовы платить, - незнакомец не скрывает своих намерений, и это очень симпатично Лестрейнджу, который плох в намеках и еще хуже там, где даже намеков ему не оставляют. - Обсудим? Маршрут Лоуренса Аравийского - через всю пустыню.
- Мы готовы.

Они в самом деле готовы, и если Лео Хайнц - так представился незнакомец, оказавшийся экстремальным экскурсоводом по его же собственному определению - и удивлен тем, что англичане обходятся без багажа так далеко от дома, то вида не подает: подробно инструктирует насчет всего, что может понадобиться в путешествии, подбрасывает через полгорода в магазиин со снаряжением, рассказывает обо всех этапах поездки, как только вопрос с оплатой решен. Он маггл - стопроценнтный, беспримесный маггл - и все его рассказы отдают насмешкой над ифритами, которыми будто бы кишит Аравия, над легендой об Убаре, над поисками затерянных оазисов. Лестрейндж, навостривший уши, ничем не выдает, что насмешек не одобряет - вежливо кивает в паузах, смотрит в лицо, задает уместные вопросы. К информации - пусть даже исходит из такого сомнительного источника - он относится серьезно, и только в самолете, крошечном, десятиместном АН-е, проносящемся над Сахарой, минуя наземные границы, оставляя левее Тунис, который у Лестрейнджа теперь всегда будет ассоциироваться с шокирующими новостями и шокированном же породистым лицом миссис Макмиллан, он думает, что, по сути, у них с Эммалайн нет ни единой гарантии, что Хель им не солгала.
Что, выполнив ее требования, они получат то, что хотят.
Наклонившись к Вэнс в полупустом самолете, Лестрейндж негромко спрашивает:
- Пять человек в группе, не считая нас. Плюс местные проводники. Плюс водители. Как минимум, два автомобиля. Немало - будут искать и искать хорошо. То, как нам повезло в России с обратным путем, здесь может не повториться, придется просить Хель еще и об этом. - И добавляет, не меняя ни тона, ни выражения лица. - У тебя есть догадки, о чем говорил Долохов? Это поэтому двойники... держатся вместе?
Держатся вместе - это очень мягкое определение, но с чего-то нужно начинать.

+1

4

Мерлин знает, кем их считает Лео Хайнц. Эксцентричными миллионерами, ненормальными учеными, супружеской парой – он вопросов не задает, а они не торопятся как-то обозначить свой статус. Со статусом сейчас все немного сложно, но зато просто во всем другом. Касабланка не Лондон. Тут царит ленивая суета, все торопятся за удовольствиями, но – медленно. Медленно пьют кофе в уличных кафе, под полосатыми тентами или горячий чай на деревянных террасах. Медленно перемещаются из кафе в ночные рестораны, медленно курят, выпуская в воздух клубы синеватого дыма. И европейцы через пару дней ничем не отличаются от местных – так же неторопливы.
Но вот Вэнс и Лестрейндж торопятся, торопится и Лео Хайнц, так что Касабланка не успела захватить их в свои сети, обвить кальянным дымом, очаровать фальшивым золотом, свисающим с поясов танцовщиц. Самолет взлетел, город остался.

В маленьком самолете почти пусто, но при этом все равно тесно. Деревянные ящики, тросы, сети, похожие на рыболовные. Люди неразговорчивы, никто не пытается познакомиться поближе с Эммалайн и Рабастаном, подружиться, пустить по кругу бутылку вина и раскрыть душу.
С одной стороны, Вэнс это одобряет. С другой стороны, во всем этом есть что-то, что ее тревожит.
- Похоже, они все тут не случайно, Рабастан. Они знакомы друг с другом и с Хайнцом, а мы нет. Они вооружены.
Если бы Эммалайн лучше разбиралась в маггловском оружии, она бы предположила больше – что в деревянных ящиках оружие, но так далеко в своих предположениях она не заходит.
- Это может стать проблемой.

Это не станет проблемой – лениво подает голос Эйлинед – их можно убить. Разве не так они поступали на заимке Агафьи на охотничьей базе? Убили всех, кто им мешал.
Эммалайн хочется думать, что в ней больше разумного, чем в ее зеркальном двойнике. Но, с другой стороны, разве не следует им быть готовыми к любому развитию событий?
Правда, как выяснилось, не ко всему можно подготовиться...

- Что бы это ни было, это появилось недавно. До нашей поездки к Детям моря Антонин учил меня ритуалу поиска, я видела все свои  родовые и магические связки. С родителями, с дедом, с Годит... у нас с тобой ничего такого не было.
Эммалайн старательно разглядывает свои руки, чувствуя себя несколько неловко. Как будто им с Рабастаном надо оправдаться друг перед другом за то, что они каким-то образом оказались помолвлены.
Как будто это болезнь, которой они друг друга заразили и теперь с этим жить.
- Значит, появилось это недавно. И скорее всего это связано с тем ритуалом в племени... есть такой обряд – посмертное венчание. Может быть, что-то такое сделали с нами.
Вэнс удерживается от того, чтобы огласить источник этих бесценных сведений, чтобы не создавать у Рабастана ложное впечатление, будто она в тайне от него бегает учиться к Долохову.
Не бегает и не в тайне, просто у них случаются очень плодотворные встречи.
- И, да, это объясняет, почему те двое так сильны. Они тоже, получается, помолвлены.
Лео Хайнц появляется из кабины пилота, довольно улыбается, и отчего-то особенно довольно улыбается, глядя на Рабастана и Эммалайн.

+1

5

Он согласен с тем, что их попутчики оказались в этом самолете не случайно, и хотя его, мага, по техническим причинам отдававшего тренировкам боевой магии большую часть своего свободного времени до Азкабана и не прекратившего время от времени этого и сейчас, мало беспокоит то, что они вооружены, иметь это в виду все же стоит, Эммалайн абсолютно права. Лестрейндж пытается припомнить все, что ему известно о политической ситуации в Северной Африке в мире магглов, но, даже касайся это магической Африки, ничего интересного припомнить не удается: "Ежедневный Пророк" уделяет не особенно много внимания мировой политической арене, да и неудивительно, а какие-то другие издания раздобыть в Лондоне куда труднее, если ты на нелегальном положении. Следовало бы ознакомиться с маггловской прессой, думает Лестрейндж, но это путешествие возникло на горизонте так внезапно, что он был куда больше озабочен различными другими сопутствующими проблемами с тех самых пор, когда понял, что Вэнс ушла и не вернулась.
Чувство так себе: что он должен был подумать об этом? Что должен был предпринять кроме того, что предпринял?
Ему все еще немного неуютно от того, что он обшарил ее комнату - буквально прошелся по каждому дюйму, вторгся в личное пространство самым недопустимым образом - и хотя в конечном итоге это все же принесло свои результаты, это не та вещь, рефлексию по поводу которой он приветствует.
Куда безопаснее размышлять об их спутниках.
Четверо молчаливых мужчин, по виду - бывалые путешественники - либо дремлют, либо курят, сбрасывая пепел прямо на пол, и система кондиционирования, и без того несовершенная в грузовом АН-е, наскоро переделанном для перевозки не только грузов, едва справляется. Лестрейнджа ничуть не напрягает запах табака - он прожил с Рудольфусом всю свою жизнь и имел время привыкнуть - но, опять таки по аналогии с братом, он хотел бы знать, о чем думают эти люди.
- Может, - соглашается он.
Пожалуй, соглашается несколько легкомысленнее, чем стоило бы, и поспешно опускает голову, чтобы Эммалайн не заметила проглянувшего в его глазах Родерика.
После этих четырех дней, наполненных подозрением, что Вэнс сбежала - это подозрение все равно было здесь, поблизости, как бы он не рационализировал невозможность этого - Родерик хочет добраться до нее еще сильнее, чем когда-либо, и Рабастан в определенном смысле разделяет его чувства.
Можно было бы устроить тотализатор - кто доберется первым.
Эта мысль не его, но и не Родерика - это наш старый добрый весельчак-Розье подает голос, и Лестрейндж заговаривает, чтобы заглушить это неуместное веселье в исполнении Эвана:
- Но вряд ли. Скорее, проблемой станем мы.
Слова Эммалайн он читает без труда - как, он уверен, и она его. Их спутникам придется умереть. Хель ни к чему свидетели, да и Лестрейндж с Вэнс ценят уединенность и конфиденциальность в своих увлечениях.

И как будто подтверждая его слова, Эммалайн возвращается к его второму вопросу - заботящему его настолько, что он даже решил хотя бы вскользь коснуться животрепещущей и в известном смысле табуированной темы.
- Я знаю, что недавно. В феврале, перед помолвкой... другой помолвкой, в смысле, той, где ребенок, - он, кажется, начинает путаться, и это звучит однозначно убого, поэтому Лестрейндж собирается с духом и продолжает, перескакивая с неудобной темы различения своих матримониальных связей, - Словом, в феврале Мелифлуа пытала меня на все подобные вещи - и да, ничего такого.
Его несколько беспокоит это легкое упоминание Долохова - как давно Вэнс на короткой ноге с правой рукой Темного Лорда?
Этот ужасающий каламбур приводит его в состояние фрустрации, но Лестрейндж берет себя в руки и подсчитывает: в марте, после проблемы с Рудольфусом, он просил Вэнс встретиться с Антонином - узнать, какие поисковые чары по магическим связям между магами тот знает. Тот, как теперь убедился и сам Рабастан, знал многое - и наверняка именно тогда поделился с Эммалайн, заодно показав ей... Ну, ее собственные магические контракты.
Лестрейндж сомневается, что и Мелифлуа, и Долохов пропустили бы что-то важное - а любые связи между чистокровными магами обычно важны - а значит, стоит признать: его первая, ничем не обоснованная догадка о том, что все случилось в той поездке к племени Грегорович, подтверждается.
Впрочем, что же удивительного: почти все их актуальные проблемы начались с той поездки, пора бы привыкнуть.

Привыкать ему не хочется. Хочется уронить дракклов самолет, желательно на городскую площадь Убара, но и в полумиле от его городских стен тоже сойдет, закончить все дела с Хель, избавиться от навязчивого присутствия Родерика и дать, наконец-то, голосу Эвана новое тело. План на "Превосходно", осталось только поэтапно пройти от первого до последнего пункта.
Он не улыбается в ответ на улыбку Хайнца, но когда тот машет, мол, пристегнитесь, все же следует этой рекомендации.
- Ну да, получается как-то так, - без следа энтузиазма соглашается он. - Расскажи про посмертное венчание. Это из-за якобы похорон?
Ну он так и думал, что будет какая-то херня. Их, конечно, опоили, но Лестрейндж все равно недоволен собой.
Чисто фамильный авантюризм в сочетании с рэйвенкловской рассудительностью - та еще смесь, из-за которой он понимает, что творит полную хрень, но остановиться не может. Даже приятно, что Вэнс, как оказалось, недалеко ушла - впрочем, все авантюрное в ней явно от деда.

Самолет плавно идет на посадку. Лестрейндж пытается рассмотреть в пыльном иллюминаторе хоть что-то, что может стать ориентиром, но под брюхом АН-а только серый песок, ничуть не похожий на блекло-розовые дюны Сахары, пересеченный серой лентой шоссе.
Самолет снижается, задирая хвост, ремни впиваются в тело, и вот в иллюминаторе появляются в окружении металлического забора скученные жалкие строения, больше всего похожие на коробки от игрушек, разбросанные заскучавшим ребенком, крошечная взлетная полоса и небольшой ангар.
Прибыли.

Несколько человек бодро разгружают самолет, передавая ящики по цепочке. Судя по всему, ящики весят немало - за некоторые берутся по двое. Лестрейндж и Эммалайн вслед за переставшим улыбаться Хайнцем спускаются по трапу.
Хайнц бегло о чем-то договаривается по-арабски с теми, кто ждал у полосы, а потом машет в сторону двух припаркованных джипов, явно видавших лучшие времена: на их брезентовых тентах грязные разводы, лобовое стекло одного пересекает зигзагообразная трещина.
- Транспорт. Не обращайте внимания на внешний вид, эти малышки идеальны для вашего маршрута. Не подведут ни в песке, ни на шоссе, доставят до места.
Лестрейндж к "малышкам" равнодушен. К тому же, вопреки тому, что известно Хайнцу, их вовсе не интересуют ни руины замка крестоносцев Эль-Карака, ни Мертвое море. Вглубь пустыни, вот чего требует от них Хель. Туда, где до сих пор скрыт от глаз Убар.
- Первая деревня вечером. Переночуем там, утром подберем проводников. Пока расслабьтесь, это почти Европа, - и Хайнц улыбается.

Они устраиваются на заднем сиденье. Багажник сзади набит всем тем, что поможет преодолеть пустыню, разделив ее на затяжные отрезки между бедуинскими поселениями: канистры с бензином, палатки, запасы воды и пищи.
Лео Хайнц едет во втором джипе, а пассажирское сидение рядом с водителем в джипе Лестрейнджа и Эммалайн занимает один из тех, кто проспал весь полет. В джипе он сворачивает свою куфию на манер подушки и снова заасыпает, привалившись к поднятому стеклу.
В салоне жарко и душно - это еще даже не начало четырехдневного путешествия, это всего лишь ворота в пустыню, но это уже настолько не Европа, что Рабастан впервые задается вопросом, не стоило ли ему задать Хель побольше вопросов, выясняя примерные ориентиры разыскиваемого города.

+1

6

К факту помолвки она еще не привыкла, хотя, что уж там, Долохов сумел эту новость преподнести максимально эффектно, с драматической паузой. И только сейчас, после слов Рабастана,  Эммалайн вспоминает, что да. У него есть еще одна помолвка и ребенок на подходе, который, вообще-то, очень важен для всех Лестрейнджей, и кто знает, как одна помолвка повлияет на другую, и что из всего этого выйдет. В смысле, что теперь они должны друг другу. 

Ладно, это не рационально, но Вэнс бы убила сейчас этого шамана, устроившего им такой опыт неожиданной помолвки – с чего он взял, что может вот так за них решать? Может, она бы не хотела так. Или хотела, но не так. Вэнс путается, чувствуя, что ее мысли прозрачнее льда для Эйлинед и что та откровенно развлекается, наблюдая за тем, как умненькая рейвенкло пытается по кусочкам собрать свою жизнь во что-то более-менее благопристойное.

- Посмертное венчание… насколько я знаю, устраивалось оно для того, чтобы и после смерти сила служила роду, - Вэна пытается анализировать те данные, что есть у них под рукой, их не так, чтобы  уж много.  – Это как магический контракт, только на послесмертие.
Не слишком много она знает, но в Хогвартсе этого не преподавали, а Антонин Долохов обмолвился об этом очень вскользь, когда они ворожили под яблонями.
- Раньше, если умирали неженатые, то их венчали после смерти и клали в одну могилу. Считалось, что так они обретут покой и не будут мстить живым.
Эйлинед выражает свое презрение. Живые ей совершенно неинтересны, она хочет добраться до Рабастана-Родерика. Почувствовать его на вкус. Во всех смыслах. Это, знаете ли, еще то испытание.

- Что ж, хоть какая-то польза от этого есть, - пытается демонстрировать оптимизм Эммалайн Вэнс. – зато ты меня нашел. Я очень боялась, что ты не будешь меня искать, что ты можешь подумать, что я сама ушла.
Это все звучит как Мерлин знает что, а не дружеская благодарность, и Вэнс вежливо просит себя заткнуться, затыкается, и с преувеличенным равнодушием рассматривает их спутников.
Тех, похоже, взгляд Вэна нервирует, хотя, казалось бы, с чего? Сейчас она выглядит как леди. Годит столько сил приложила, чтобы ее крестница выглядела как леди и забыла свой плен у Пожирателей. И сколько бы Эммалайн ни пыталась объяснить Годлит, что все не так, что это не плен а добровольное сотрудничество, все бесполезно.
Но все же появление Рабастана и на нее произвело впечатление…
Ладно, появление Рабастана и на Вэнс произвело впечатление.

Самолет снижается, садится. Эммалайн успевает мимолетно удивиться – все прошло очень гладко. Она уже привыкла, что, куда бы они ни двинулись, тут же начинаются какие-то нежелательные приключения. Абаса, шаманы, анимаги, ведьмы и странные ритуалы, из-за которых ты оказываешься невестой единственного друга. Ладно, одной из невест.

Эммалайн забирается на заднее сидение – внутри магловского автомобиля душно и пахнет бензином. Колени ведьмы обтянуты белым, на голове белый шарф.
И трудно представит себе место, более неподходящее для Хель. Когда Вэна видела ее в последний раз, это было царство холода, камня, льда и тьмы. Тут же жара и песок, который, кажется, готов расплавится в стекло прямо у тебя под ногами. Но ей виднее. Если для того, чтобы оживить Эвана им нужно оказаться в самом цетре этог раскаленного ада – они это сделают.
Водитель смотрит вперед, третий пассажир спит. Но ей все равно неспокойно. Эммалайн нащупывает крепление волшебной палочки под белым широким рукавом чего-то среднего между халатом и мантией.
Сзади, на неровностях дороги, подскакивает привязанный ящик и гремит чем-то железным.

Отредактировано Emmeline Vance (23 ноября, 2018г. 17:49)

+1

7

Трясясь в джипе, Лестрейндж пытается осмыслить то, что узнал о посмертном венчании. Информации не особенно много, буквально крохи, но что есть - то есть, и в целом, все сходится: и вопросы шамана о том, состоят ли они в браке, и вся эта ранее казавшаяся ему сущей глупостью идея с совместным захоронением. Вроде как символизм.
Лестрейндж в символизме не силен - но в целом умеет опознать его, когда припечет, а припекает сейчас нещадно, как в прямом, так и в переносном смысле. Сон в кургане был своеобразной брачной ночью, обряд, предшествующий тому моменту, как их валили камнями, - обрядом венчания. Они должны были умереть, так сказал шаман, и они в каком-то смысле умерли, чтобы на свет появились те двое, вот только потом что-то пошло не так.
Щадящая версия, вспоминает он недавний визит к гоблину с неожиданной злостью. Щадящая версия, вот что пошло не так.
Человеку вроде Рабастана - человеку, во главу угла ставящему не инстинкты, а рацио - трудно смириться с мыслью, что часть его проблем происходит по той причине, что он где-то когда-то кого-то не трахнул, не то девчонку из племени, не то школьную подругу. Трудно настолько, что он привычно отодвигает эту проблему в сторону, сосредотачиваясь на другой - правда, надолго его не хватает и через какие-то два с лишним часа он продолжает разговор, начатый еще в самолете - обычное дело такие паузы для них с Вэнс.
- Я так и подумал, - говорит он, расчесывая укус какой-то местной мошкары под щетиной. - Что ты сбежала.
Больше как бы говорить не о чем.
Как выяснилось, она не сбегала. Как выяснилось, он ошибся.
- Я бы тебя так и так нашел, - роняет Лестрейндж, заколачивая последний гвоздь в их дружбу - дружбу? - под мерное рычание мотора, несущего их джип через серые пески от небольшого частного аэропорта. - И без этого обряда или что это там такое.
Он же до последнего думал, что она сбежала - даже аппарируя на борт круизного лайнера, сосредоточившись на этой привязи, обнаруженной и укрепленной Долоховым. И когда увидел ее в этой роскошной каюте, в белом платье, в котором не ходят колдомедики и уж точно не ходят штатные колдомедики пожирателей смерти - был уверен. Двойник умело хранила интригу, нечего сказать. Знала, на что надавить, а впрочем, что же здесь удивительного, если Эйлинед - оборотная сторона Эммалайн, конечно, она знала.
Не особенно желая развивать эту тему, потому что не понимает, как именно ее развивать - ну в самом деле, что бы он сделал, если бы она сбежала? похитил бы ее снова? - Лестрейндж поворачивается к Вэнс, хотя не думает, что кому-либо в джипе, кроме Эммалайн, вообще есть дело до этих его нелепых проблем.

Между тем, джип сворачивает с шоссе, подпрыгивает, переваливаясь через насыпь, снижает скорость - впереди обещанная деревня, выделяющаяся на фоне яркого заката, отражающегося в дюнах.
- Хорошо, что ты не сбегала.
Вопреки его желанию, в голосе отчетливо звучит вопрос - они не успели поговорить об этом, и, зная, как у них все идет, вряд ли поговорят, но вот прямо сейчас, в другом полушарии, после утомительной совместной аппарации в Средиземное море по неясным координатам, после всех этих испепеляющих взглядов миссис Макмиллан, после внезапных новостей и перелета через всю Северную Африку, ему нужно, чтобы они об этом поговорили.
- Приехали, - информирует, просыпаясь от резкого торможения, третий пассажир, прекрасно, как выяснилось, говорящий по-английски, и вылезает из джипа, едва тот останавливается. Водитель раскрывает дверь, и в салон тут же заносит порывом ветра мелкий острый песок.
Лео Хайнц стучит по стеклу со стороны Вэнс, но Лестрейндж тянется через нее, нащупывая блокиратор, и запирает дверь.
- Не сбегала же?
Закрыли, так сказать, тему.

+1

8

Ну и что значит «не сбегала»?
То есть Рабастна еще и не уверен?
То есть, что это получается?!
Хайнц стучит по стеклу, Эммалайн отмахивается от него, как от назойливой мошки, смотрит на школьного друга – взгляды вообще не ее сильная сторона. И вообще, выяснение хоть каких-то отношений не ее сильная сторона. Но тут Вэнс чувствует потребность расставить точки над «и».
- Я не сбегала, - зло поясняет она, не обращая внимание на Леона Хайнца. – Годит меня опоила сонным зельем и забрала палочку. Ты что, всерьез думал, что я сбежала? Серьезно, Рабастан? После всего? Бросила тебя и вот так ушла?

Ну да. Похоже, именно так он и думает. И это уже ни в какие рамки не лезет.
Вэнс отворачивается, пожимает плечами, разблокирует дверь, Хайнц тут как тут, подает ей руку. Эммс этот скользкий тип не нравится, но она злится на Рабастана, и это очень новый для нее опыт, и очень неприятный. Так что Эммалайн подает Лео Хайнцу руку. Ветер подхватывает белый шелковый шарф, играет им…

- Вы слышали о берберах, мисс? О племенах, живущих в песке?
Вэнс практически ничего о них не слышала, но изображает на лице вежливую заинтересованность.
- Это у них на лице ритуальные татуировки?
Хайнц расцветает так, будто Вэнс ему только что пересказала секрет философского камня.
- Именно! У каждого племени свой узор.
Эммалайн, в сущности, все равно, но она улыбается.
Несколько напряженно, пожалуй, но улыбается.

Люди в синих одеждах возникают перед ними внезапно, словно порождения пустыни. Вэнс испуганно вздрагивает –  она не чувствует магии, и это пугает. Лео Хайнц поднимает руку вверх, в знаке приветствия.
- Здоровья тебе, Абулхамид!
Верблюды, на которых прибыли местные дикари, хрипят, трясут уздечками, украшенными дешевой позолотой.
Вэнс все это не нравится. Но все участники приключения, похоже, рады.
Дикари, которые с поразительной быстротой разбивают на песке лагерь, шатры, костры, брошенные на песок покрывала…
Деревянные ящики волочат по песку...
Вэнс отворачивается, размышляя, не стоит ли ей поговорить с Рабастаном обо всем здесь и сейчас, и решает, что не стоит, спасибо большое.
Хватит с них... трудностей.

+1

9

Он чувствует себя странно. Одновременно и правым, и неправым, и это порядком раздражает, как раздражает любое противоречие в его прежде достаточно упорядоченном мире.
Вот, например, Вэнс. С Вэнс не было никаких противоречий, а теперь она вся - сплошное противоречие.
Потому что как раз после всего сбежать и положить конец всем этим проблемам и неприятностям было бы самым разумным поступком. Но Вэнс очевидно имеет в виду что-то другое - может, то, что они наконец-то обрели друг в друге друзей спустя пятнадцать с лишним лет.
Выскакивает из джипа она очень даже резво и также резво удаляется под руку с Хайнцем по песку, не бросив на Лестрейнджа даже взгляда.
Ну охренеть просто.
Он чувствует себя странно.
Чувствует себя в отставке или как это называется.

Водитель что-то чирикает, белозубо улыбаясь из-под черной куфии, заводит глаза к небу. Рабастан смотрит на небо безо всякого выражения и вылезает из джипа. Его тут же пристраивают к распаковке - деревянные ящики из самолета в первом джипе, где ехал Хайнц, явно предназначены этим появившимся людям на верблюдах. Ящики тяжелые, но не слишком, и от них пахнет оружейным маслом - этот запах Лестрейндж изучил по карабинам из участка Хаммерсмита.
Он не протестует против найденного ему занятия - пока заняты руки, голове легче думается - и передает ящик за ящиком, не глядя по сторонам и то и дело ловя краем глаза белое платье Вэнс, ярким пятном выделяющееся на темном фоне одежды всех прочих.
Он попытался поделиться переживаниями. Намек понят, большое спасибо. Впредь не следует делать подобных глупостей.

Ящики ставят под навес, рядом с которым разбивают лагерь. Большой костер в окружении шатров не дает замерзнуть, хотя температура падает так резко, что Лестрейндж не без симпатии вспоминает свою оставленную в магазине куртку. Куртка служила ему верой и правдой, и теперь брошена где-то в Алжире.
Присоединившиеся - это берберы, как пояснил ему усевшийся рядом на циновку тот, кто проделал с ними весь путь сюда, притворяясь спящим или в самом деле уснув - немногочисленны, но очень шумны: они снуют туда-сюда между выцветшими шатрами и военными палатками с надписями на кириллице, в плоских мисках на огне готовят кус-кус с козлятиной, вываливают из корзин вяленые финики.
К финикам Лестрейндж равнодушен, он следит за Вэнс - та держится особняком, всем своим видом порицая его за допущенную ошибку. К третьему стакану кислого, отдающего теми же финиками пойла, немилосердно дерущего горло сивушным маслом, Лестрейнджу становится даже смешно: они как будто вернулись в Хогвартс и она недовольна, что он испортил их совместную лабораторную.
- Поссорились? - спрашивает попутчик, кивая на Эммалайн. Лестрейндж непонимающе смотрит в ответ.
- А. Да. Вроде того, - неопределенно выдавливает он, допивая содержимое пластикового стакана - эклектизм во всем его ужасающем великолепии.
- Женаты? - следует новый вопрос.
- Обручены, - Рабастан смотрит в пустой стакан, думая, что в его жизни пошло не так - почему какой-то маггл задает ему все эти тупые вопросы. Он даже тянется в палочке в креплениях в рукаве, но вовремя отдергивает руку. Успеется. - Целую неделю.
Собеседник хмыкает, наваливает себе еще кус-куса, но больше вопросов не задает. Какие уж тут вопросы, сумасшедшие англичане есть сумасшедшие англичане.

Спит Лестрейндж в шатре, воняющем верблюдом и полном других людей. Ему, привыкшему к одиночке, едва ли удалось бы уснуть, если бы не пойло - буха, как ему удалось выяснить. От нее он засыпает получше, чем от зелья сна без сновидений, зато просыпается с такой головной болью, что едва может переносить солнечный свет.
Оставляя ящики, Лео Хайнц выглядит куда довольнее - очевидно, доставка этого груза входила в его планы и теперь Рабастану интересно, что еще они с Вэнс спонсируют в этой пустыне. Военный переворот? Революцию? Разборки между местными племенами?
Утром оказывается, что ночью появился еще один джип - и в нем еще двое европейцев. Они явно знакомы с веселым Хайнцем, постоянно хлопают друг друга по плечам и на их поясах висит по кобуре.
- Охрана, - поясняет Хайнц, поймав взгляд Рабастана.
Два проводника, как и было обещано, присоединяются к путешественникам. Третий джип - появившийся ночью - замыкает колонну.
Они снова выезжают на шоссе, и теперь уже нет никаких причин ехать неспешно: следующий оазис, к которому они держат путь, находится за триста миль.
В джипе тихо-тихо. Соня снова спит, Лестрейндж с закрытыми глазами перечисляет про себя даты крупнейших гоблинских восстаний с жертвами со стороны магов - его это успокаивает. Если Эммалайн про себя занимается чем-то подобным, он к ней не лезет - пару раз подумал было, не заговорить ли о чем-то нейтральном, но нейтральных тем у них раз-два и обчелся, не хочется снова облажаться.
Ему не по себе, когда Вэнс на него злится.

На одной из коротких остановок к ним, вышедшем размять ноги, подходит Хайнц.
- Вчерашние берберы предупредили, грядет буря. По прогнозам мы должны были успеть миновать опасный участок, но заметили вчера, какими темно-розовыми были низкие облака? Буря будет раньше, чем мы ее ждали. Она пройдет восточнее, но может частично захватить и наш маршрут, когда мы сойдем с шоссе. Можем остаться здесь на пару-тройку дней, подождать, пока буря пройдет, затем продолжить путь. Берберы нагонят нас к завтрашнему вечеру, они тоже не сунутся в пустыню во время песчаной бури.
Лестрейндж, который отродясь на закаты не любовался, хмуро слушает все это, пытаясь понять, Хайнц ждет его одобрения или разрешения, а затем качает головой.
- Каковы шансы проскочить?
Хайнц совещается с проводником из бербер, пожимает плечами:
-  Пятьдесят на пятьдесят - либо проскочим, либо нет.
Безымянный пассажир фыркает, поднимает два пальца в интернациональном жесте победы.
- Я за то, чтобы ехать.
Лестрейндж снова кивает.
- Поддерживаю.
Два-три дня торчать здесь, теряя время и утопая в невыясненных отношениях? Уж лучше убежать прямиком в бурю.
К тому же, в отличие от магглов, Рабастан не особенно боится никогда им не виданной песчаной бури - на крайний случай, у него есть палочка, он в состоянии аппарировать куда-угодно при необходимости. Буря беспокоит его в последнюю очередь - намного меньше, чем нетерпение Хель.

Больше они не останавливаются: выжимая из подпрыгивающих на дюнах джипов все, что можно, гонят наперерез буре, которая уже проявляется, застилая собой горизонт. Сначала темнеет - не резко, а так, будто кто-то высасывает свет. Как будто они не днем в пустыне, а в осенних лондонских сумерках прокладывают себе дорогу.
Вскоре становится трудно дышать: воздух кажется лишенным кислорода, очень сухим. Буря встает все выше и выше по правую сторону, накрывает собой все небо - шум, будто миллиарды домовых эльфов потирают свои уши, становится все громче.
Проводник смотрит за окно не отрываясь.
- Не успеть, - говорит он неожиданно чистым, музыкальным голосом - под бурнусом было не понять, сколько ему лет, и теперь Лестрейндж с удивлением понимает, что ему никак не больше двадцати. - Надо остановиться. Прятаться под машины. Ждать. Сигналь.
Водитель жмет на гудок, другие джипы отзываются, будто живые существа. Вся колонна останавливается, и вот так, без шума моторов, раскрыв двери, отчетливо слышен постепенно надвигающийся на них с востока гул.

+1

10

Какое-то время Хайнц еще делает вид, будто они тут на экскурсии – примерно четверть часа распространяется о каких-то малозначительных фактах из жизни здешних племен, об их верованиях – Эммалайн слушает рассеяно. Ей нет дела до того, что некоторые племена оставляют своих мертвецов в пустыне, это, в конце-концов, личное дело каждого, но она чувствует себя неуютно.
Ладно, она чувствует себя растерянной – как так вышло, что они с Рабастаном потеряли способность вести конструктивный диалог? Это всегда было их преимуществом. Или это побочное следствие помолвки? Становишься вспыльчивой, раздражительной и…
«Дурой», - подсказывает Эйлинед.
Ну, спасибо большое за поддержку.

Самое неприятное – Вэнс не знает, что теперь делать. Нет у нее инструкции на этот случай. Подойти к Рабастану и попытаться еще раз поговорить? От одной мысли Эммалайн приходит в ужас. Раньше им не нужны были все эти разговоры.
Наверное, ей нужно время. Ей нужно все обдумать – ну, скажем, до утра. И Рабастану нужно время. Наверное. Вэнс приходит к выводу, что не знает, что в действительности нужно Лестрейнджу и вывод ни разу не утешительный.
Пока она, ну скажем так, гостила у Годит, все казалось просто и понятно – Рабастан ее найдет и все будет как раньше. Эксперименты, поиски сыворотки, воскрешение Эвана – список срочных дел у них весьма обширный и каждый день у Годит тяготил Вэнс чувством невосполнимой потери.
Но вот Рабастан ее нашел, и ничего непонятно и все очень непросто.

От костров тянет дымом, запахом мяса, жира, каких-то специй – Вэнс отворачивается. Она не ценительница вот этого вот всего. Люди в синих бурнусах скользят мимо как тени, ходят бесшумно, наЭммалайн не смотрят, будто она невидимка.
- Мы не предполагали, что с нами будет женщина, поэтому каких-то особых удобств не ждите, мисс, -  предупреждает Хайнц, отводит ее к палатке возле которой на корточках сидят женщины – тоже в синем, сосредоточенно колдуют над медным кофейником. Вэнс считает варварством пить кофе после четырех часов дня, но ей и не предлагают.
- И не ходите одна, а лучше всего, ложитесь спать, завтра будет трудный день.
Вэнс хочется послать Хайнца с его заботой, но она сдержанно кивает.
- Я так и поступлю.
- В таком случае, спокойной ночи, мисс.
Весь такой галантный Хайнц улыбается, раскланивается, уходит к кострам, где сидят мужчины.

Утро приходит своим чередом. Для Эммалайн недоброе какое-то утро, потому что она не смогла толком заснуть в шатре с другими женщинами – этот запах тел, духота, мысли, которые не заканчивались, только иногда становились снами – такими же тревожными. Солнце еще не взошло, они снова садятся по машинам. Вэнс оказывается рядом с Лестрейнджем и понимает, что им, видимо, нужно больше времени. Ночи явно не хватило. Поэтому они молчат – и не то, чтобы они раньше не молчали, но это молчание какое-то неконструктивное. Разрушающее молчание.

На остановке выясняется, что ожидается песчаная буря. Хайнц и прочие подсчитывают шансы, решают ехать дальше. Настроение у всех стремительно падает, их водитель тихо ругается, не на английском, но интонации интернациональные. Солнечный свет куда-то исчезает, его место занимает песчаная взвесь, кружащаяся в воздухе, и когда они выходят из машин – песок больно впивается в лицо и Вэнс торопливо заматывается в шарф – так вроде бы можно дышать. Ветер такой сильный, что сбивает с ног…
- Будет еще хуже, - предупреждает проводник. – Прячьтесь.
Эммалайн проверят палочку – та на месте. Смотрит на Рабастана. Кивает ему и лезет под машину. Им бы посоветоваться, что делать дальше.
Неожиданно Вэнс понимает, что рада этой песчаной буре, потому что теперь им снова можно разговаривать и это не будет выглядеть как-то не так.

Отредактировано Emmeline Vance (24 ноября, 2018г. 09:56)

+1

11

- Чего ждать? - уточняет Лестрейндж, проводив взглядом Вэнс. Она приняла правила, и это, в общем-то, положительный пример. - Почему под машину? Мы не можем остаться в ней?
Хайнц оборачивается к нему, отпуская рукав проводника, и торопливо заматывает нижнюю часть лица платком:
- Натяните на рот и нос что-нибудь... Не можем, от этих джипов будет мало пользы, слишком много щелей, да и брезент сорвет к черту при первом же порыве ветра. Не беспокойтесь, мы не попадем в самый эпицентр, я бывал в таких передрягах не раз. Просто переждем в укрытии, травя анекдоты, а потом вернемся на шоссе.
Очевидно, что остальные и в самом деле ведут себя за знанием дела, и Лестрейнджа это отчасти успокаивает: машины встают в круг, водители стаскивают с них брезентовые тенты, торопливо скидывают багаж в центр, образованный между капотами джипов, накрывают брезентом, заводя его под колеса.
Шум усиливается, как и ветер. Песок оставляет царапины, и Рабастан повыше поднимает платок, натягивая его до самых глаз, щурится и торопится за Вэнс. Один из проводников - кажется, тот самый, что ехал в их джипе, - бодро орудует лопаткой из багажника, расчищая под высокой посадкой джипа угубление, в которой мог бы поместиться человек, выбрасывая песок в ту сторону, с которой идет буря, образуя естественный рубеж.
Закатываясь под джип, Лестрейндж натыкается на Эммалайн.
Стремительное похолодание отмечает, что солнечные лучи больше не достигают земли, и это неожиданно напоминает ему их поездку к морю на другом материке - там было так же холодно, также тесно под каменной насыпью. Чувство дежа вю разрушает бербер, присоединяющийся к ним под днищем автомобиля. Голос Хайнца раздается совсем рядом:
- Проверю остальных и присоединюсь к вам.
Он хлопает лишенный оснастки автомобиль по металлическому боку, и последние его слова уносит ветер.

Буря обрушивается на небольшую вынужденную стоянку, будто специально преследовала их. В выкопанной яме становится темно, проводник шепчет что-то по-арабски - должно быть, молится. Лестрейндж наощупь подползает к Вэнс.
- Эммс, - детское прозвище звучит совсем иначе, оказывается, если произносишь его, лежа посреди пустыни, пока песчаная буря меняет ландшафт и раскачивает джип над твоей головой, заглушая голос, - насчет вчерашнего. Я был не прав. И не должен был выяснять.
Бербер замолкает, будто, сука, прислушивается, и Лестрейнджу сразу же становится неуютно в их ставшем казаться еще более тесным убежище. Он бы смирился с присутствием рядом Вэнс - ладно, с этим у него все в порядке уже давно - но проводник человек чужой, да еще и маггл. Мог бы выкопать себе другую яму, думает с раздражением Лестрейндж.
- Хель сказала, что Убар откроется нам, когда мы будем готовы. У тебя есть соображения на этот счет? - меняет он тему, вынужденный говорить в самое ухо Вэнс, потому что рокот над головой становится просто оглушительным. Бербер дергается рядом с ним, елозит по песку, дышит рвано и коротко, а затем, выкрикнув что-то невнятное, головой вперед бросается из их неуютной песчаной ямы, тараня кучу песка, загораживающую их от беснующейся снаружи бури.
Лестрейндж, не иначе как в порыв человеколюбия, хватает его за ноги, пытаясь удержать от самоубийственного желания прогуляться, но тот оборачивается, изо всех сил вырываясь:
- Убар проклят! Черный верблюд уже здесь!
Он рывком освобождает ногу и с силой пинает Рабастана в лицо ботинком. Рот тут же наполняется слюной и кровью - ублюдок рассадил ему губу. Не имея больше ни малейшего желания удерживать проводника, Лестрейндж отпускает его хламиду, откатываясь в сторону, пряча лицо от песка, тут же набрасывающегося в образовавшуюся после бегства бербера дыру, но успевает заметить, что паника заставила вылезти из укрытия не только их соседа: в буре видно, как движутся чьи-то фигуры, беспорядочная стрельба и очередями, и одиночными раздается все ближе и ближе.
Что бы там не происходило, буря - не главная их проблема.

+1

12

Не смотря на то, что, в общем-то, пока ничего катастрофического не случилось, у Вэнс дурные предчувствия. Хотя Предсказание не было ее любимым предметом, сложно игнорировать настойчивые сигналы, идущие откуда-то из солнечного сплетения.
Эйлинед тоже неспокойна – но тут еще играет свою роль то, что Рабастан так близко. Ее трудно сдерживать, особенно трудно потому, что сейчас их желания, в какой-то степени, совпадают. Вэнс чувствует облегчение от того, что они снова разговаривают и от того, что вчерашнее недопонимание можно оставить позади. И Вэнс рада тому, что, кажется, у них все нормально. Или стремится к той нормальности, к которой они оба привыкли. Ради того, чтобы все было как раньше, она на многое готова, в том числе игнорировать очевидное – как раньше уже не получится.

- Я тоже была не права, - отзывается она.
Лежать приходится так близко, что им можно шептаться, но Эммалайн куда больше смущает, что с ними третий – берберы ей не нравятся. Они смотрят на европейцев с неприятным превосходством. Чем-то они напоминают Вэнс Детей моря, и это не слишком приятное воспоминание.
Следует ли ей сказать что-то еще? Например, что он для нее много значит – как друг, разумеется. Наверное, нет. Сейчас неподходящее для этого  время.
А еще это неправда – безжалостно добавляет Эйлинед. – Не только как друг.

- Может, речь шла о каком-то испытании? – без особого энтузиазма предполагает она.
Хватит с них испытаний и таинственных обрядов с непредсказуемыми последствиями, но дело в том, что Хель диктует правила. Так что вряд ли у них есть выбор.
- Переждем бурю и попробуем поговорить с Хель? Ночью. Пусть скажет, что нам делать дальше. Убар можно искать долго…
Вряд ли у них есть время для того, чтобы бродить по пустыне, ожидая, когда город решит им открыться.

План, по мнению Эммалайн, вполне себе жизнеспособен, но переждать бурю не удается, их проводник, похоже, рехнулся. И, похоже, не только он – в их лагере паника, стрельба и крики. Вэнс, конечно, ждала, что неприятности их найдут, но на второй день путешествия – не рановато ли?
Джип над ними опасно шатается – это такой сильный ветер или что-то еще? Например, проклятие, о котором кричал их проводник. Что-то тяжелое падает на крышу автомобиля – один раз, второй, третий… Ветер воет так, что закладывает уши. А потом все стихает.
В одну секунду все стихает и воцаряется такая первозданная, первобытная тишина, что Вэнс чувствует что-то вроде паники – не должно быть так тихо. Всегда есть какие-то звуки.
- Выходим? – спрашивает она, вытаскивая палочку.
Кто знает, что их ждет? С их-то драккловым везением…

Но их никто не ждет.
Совсем.
Живых в лагере нет.
Вэнс, выбравшись из-под джипа, отряхивает платье от песка – но песок сейчас везде, в волосах, в одежде, а вот воздух снова чист, прозрачен и налит пустынным жаром.
На песке лежат тела – Хайнц, его друзья, водители, проводники – все мертвы. Хайнуа придавило опрокинутым джипом, но в основном, как понимает Эммалайн, их спутники просто перестреляли друг друга. То ли им что-то померещилось в буре, то ли что-то и вправду там было. Может быть, это и важно, но еще важнее то, что они с Рабастаном остались одни.
Двое против пустыни.

+1

13

Пока Вэнс осматривает тела, полузанесенные песком, не то в поисках живых, не то по привычке колдомедика, Лестрейндж больше занят пейзажем. Сейчас, когда буря ушла, все вокруг полностью изменилось, изменился ландшафт. Он не видит больше ни гребня, через который они перевалились, убегая от бури, ни каких-либо других ориентиров. Откуда они приехали? Где шоссе? Куда направлялись?
Вокруг, куда ни глянь, только песок - бесконечная серая пустыня, и солнце в зените, и кажется, что эта пустыня так и тянется до горизонта, а потом еще и за него.
- Попробуем вернуться на аэродром, - предлагает Лестрейндж, подходя к Эммалайн: очевидно, сейчас они не готовы, а значит, Убар им не откроется, что бы это и значило. На аэродроме, думает он, наверняка будут проблемы: коллеги Хайнца наверняка не ждут только англичан, без Лео, без оружия, без денег, если какие-то деньги здесь вообще фигурировали, но Лестрейндж уверен, что уж с такой-то ерундой они с Эммалайн справятся. Пара Обливиэйтов, пара Авад, пара Империо - это всего лишь магглы, у них нет ничего, что могло бы противостоять магии.
Он обхватывает Вэнс за талию, взмахивает палочкой - и перемещает их обоих максимум на десяток футов.
- Что за драккл.
Вторая попытка не дает и этого: футов пять, может, шесть. Третья попытка кидает их на перевернутый джип.
- Попробуй ты, - предлагает Лестрейндж.
И снова неудача.

Они сидят на капоте засыпанного песком джипа и размышляют. Перед ними откопанные трофеи: бутылки и бурдюки с водой, какие-то орехи, сухой паек из багажников, неработающие маггловские рации, несколько автоматов и личные рюкзаки каждого участника путешествия, ныне перешедшего в разряд потерь в пути. Спальные мешки, складные палатки, брезент - в соседней куче.
Обе кучи слишком большие.
Солнце продолжает свой путь по небосклону, и теперь хотя бы нет проблем с определением частей света. Жаль, что Лестрейндж не удосужился приметить, откуда они ехали: интуитивно ему кажется, что с запада на восток, но, Мерлин, это пустыня, и если они в самом деле хотят вернуться хотя бы к берберам, не говоря уж об аэродроме, до которого больше суток пути, им нужно определить направление несколько точнее, чем "куда-то на запад": лагерь берберов - это не Лондон, и даже не Касабланка. Его не заметить издалека, и ошибиться на пару градусов достаточно, чтобы просто пройти в миле от него, не заметив.
И вообще только в том случае, если берберы еще на том же месте, напоминает ему Розье. А они вроде как кочевники и вряд ли будут торчать несколько дней на одном и том же месте.

- У нас два пути, - озвучивает очевидное Лестрейндж. - Попробовать вернуться, или пойти вперед. У каждого есть свои плюсы. Вернемся - наймем других проводников, возьмем джип, сделаем вторую попытку. У тебя еще остались украшения миссис Макмиллан на тот случай, если не захотим прибегать к магии? Второй вариант - ну, он иррациональный. Тебе не понравится. В нем мы собираем самое необходимое и дальше идем сами. Ни один гид не знает, где Убар, никто не подвезет нас прямо к его воротам, сколько бы машин и людей мы не наняли. Если Хель сказала, что он откроется нам, когда мы будем готовы... Ну, может, это значило буквально, что нам и больше никому. И если с нами будут другие, ничего не выйдет.
Он знает, что это допущение из тех, которые не принято учитывать в планировании, и вообще-то за ним такие допущения не водятся, но Хель сама по себе - уже огромное допущение, и с ней плохо работают законы логики.
- Так вот о чем я. Если место назначение неизвестно и дело в нашей готовности, какая разница, идем мы пешком или едем? - задает Лестрейндж риторический вопрос. - Можем спросить у тех двоих. У меня с собой твое зеркало. Я, гм, заходил в твою комнату. Когда тебя не было. Пришло в голову, что Эйлинед может помочь, так и вышло.
Проговорив это признание, проговорив имя той, второй, Лестрейндж неосознанно проходится языком по внутренней поверхности губы, проверяя ссадину, морщится, поминая запаниковавшего проводника. Смотрит на Вэнс.
- Я бы не полез в твои вещи без необходимости, но тут необходимость вроде как была. Извини.

+1

14

Живых среди мертвых не обнаруживается, но Вэнс и не надеялась. Правда, пару штрихов к общей картине удалось добавить – на лицах их бывших спутников застыло выражение страха, как будто последнее, что они увидели перед смертью, их очень сильно напугало.
Что способно вызвать такой эффект – Эммалайн не знает и знать не хочет, и в целом считает, что попытку можно считать не засчитанной, а следует вернуться, выспаться, подготовиться получше и попробовать еще раз. Рабастан того же мнения, и уж тут-то Вэнс не ожидает подвоха, палочки при них, магия при них, что может пойти не так? Однако, оказывается, может.
Аппарация не удается. Ни в первый раз, ни во второй, ни в третий.
Это плохо. Это очень плохо.

- Похоже, это место заколдовано, - предполагает она. – Может быть, специально зачаровано, а может быть Убар и правда где-то поблизости.
Смелая теория, но вполне заслуживает внимания. К тому же – любопытное совпадение – буря застаёт их ни где-нибудь, а именно здесь. В месте, где аппарация невозможна. Буря – или что-то в буре – убило всех их спутников. Есть над чем поразмышлять, они и размышляют.
- Если мы вернемся, то второй раз можем не найти это место, так? А может быть это важно, может быть, мы не случайно здесь оказались… Мне кажется, надо рискнуть. Имеет смысл рискнуть.
Если Эммалайн хоть что-то понимает в богах и их капризах – второго шанса им могут и не дать. Хель может решить, что они недостойны или просто потерять к ним интерес.
- К тому же мы не знаем, насколько далеко распространяется эта слепая зона без аппараций. Может быть, ее границы совсем рядом, в десяти минутах ходьбы.
Вот так, сходу, Вэнс находит несколько аргументов «за», но это, конечно, ничего не значит – было бы желание, а аргументы найдутся.

Песок постепенно заносит тела, затягивает их в себя. Еще пара часов, и каждое получит свой курган. Эммалайн не привыкать к мертвецам, но соседство конкретно этих ее нервирует.
- Давай спросим у тех двоих, - соглашается она. – Хуже не будет, пока что они, вроде как, даже помогают.
Эйлинед намекает, что готова помочь еще больше, раз уж Эммалайн такая нерешительная, и даже подсказывает, как именно.
- Больно? – запоздало спохватывается целительница, не пропустив жест Рабастана. – Хочешь, залечу?
Мысль о том, что он заходил в ее комнату не вызывает особенно сильных эмоций. В смысле Вэнс воспринимает это ненормально нормально. При ее-то любви к границам, своим и чужим. Пожалуй, ей даже приятно,  что Рабастан это сделал – ну то есть он правда за нее волновался.
- Не за что извиняться, - Эммалайн делает вид, что ее очень занимает горизонт и очень внимательно его изучает. – Мне нужно было сказать тебе, куда я ухожу, тогда все было бы проще.
И ей бы не пришлось четыре дня мучиться ожиданием, гадая, захочет ли школьный друг украсть ее второй раз, или найдет другого штатного колдомедика. А школьному другу не пришлось бы гадать – попала она в беду, или все же решила исчезнуть, оставив его одного справляться со всеми проблемами, которые, вообще-то, у них общие. Совместно нажитое имущество – так, кажется, говорят?

+1

15

Вэнс так внимательно смотрит вдаль, что Лестрейндж тоже на всякий случай начинает туда посматривать.
- В следующий раз оставь записку, - примирительно говорит он, думая про себя, что и ему бы неплохо следовать своему же совету. Он, конечно, рассчитывал, что, случись что, Рудольфус не утаит от Вэнс причины его мартовского исчезновения - и так оно, кажется, и случилось - но намного лучше было бы, разумеется, обходиться своими силами. - Или бери меня с собой.
Ему очень хочется сказать что-то... Ну, смелое. Может быть, даже героическое. Что-то вроде - я никому не позволю встать между нами, в таком ключе, но Лестрейндж подозревает, что это прозвучит именно так убого, как ему кажется. А еще потому что так постоянно говорили в тех книжках, в которые он заглянул в комнате Эммалайн - книжках с мягкими переплетами, с яркими обложками, набранными очень крупным шрифтом, как для детей. Только эти книжки были не для детей. О нет, совсем не для детей - особенно если учитывать то, что случалось после того, как произносилась фраза вроде той, что так и просится с языка.
У него для рэйвенкловца достаточно богатое воображение - и поэтому Лестрейндж оставляет это желание высказаться при себе - не время сейчас усугублять, хотя, положа руку на сердце, нельзя не признать, что усугублять - это лучшее, что у них с Вэнс получается. Если бы за это платили, он бы давно мог просто выкупить свою амнистию у Министерства - золото есть золото.

Предложение Эммалайн помочь, от которого он едва не отказался - нет, не больно, все нормально - неожиданно ему нравится другим: им не удалось аппарировать, и он был настолько сбит с толка этим фактом, что ему не пришло в голову попробовать какие-то другие чары. Ну вот теперь есть повод.
- Да, давай. Хорошо, что не сломал нос. Терпеть не могу сращивать хрящ - дракклово больно, визг в ушах потом полчаса, да еще и сложно уследить, чтобы прямо вышло. - У него уже пересохло в горле, и как бы по понятным причинам воду имеет смысл экономить, особенно если они находятся в зоне, не просто защищенной от аппарации, а уничтожающей возможность колдовать в целом, так что будет лучше, если ему не придется тратить слюну еще и на то, чтобы постоянно сплевывать вытекающую из губы кровь.
Сплевывая, как он надеется, в последний раз, Лестрейндж поворачивается к Вэнс, на всякий случай еще раз проходясь языком по ссадине - терпимо, в любом случае. Не смертельно.
- Заодно выясним, действует ли тут магия.
В то, что Убар проклят, он не верит - мало ли, что болтают магглы - но все же предпочел бы отправляться туда, полагаясь на волшебные палочки, а не волочить с собой автомат.
Какой автомат, задается риторическим вопросом Эван, ставший неожиданно активным в этой пустыне, будто почувствовавший. к чему дело идет, ты собираешься, пойди что не так, использовать против Хель маггловское оружие?
Лестрейндж, который собирается использовать против Хель все, что найдет, если она будет доставлять ему неприятности, отмахивается. Розье, даром что мертв, ужасный сноб

+1

16

Вэнс кастует простое заклинание, которое должно устранить с лица Рабстана последствия встречи с ботинком проводника, но, к ее изумлению а потом и тревоге, палочка едва отвечает, магические чары ложатся слабо, неохотно. Эммалайн повторяет еще раз – тоже самое. Только с третьего раза ей удается как-то залечить ссадину и то слегка.
Очевидно, невозможность аппарации только часть их проблемы. Эммалайн никогда не слышала о месте, где магия не действует, или действует только частично, но вот оно, словно специально их поджидало.

- Попробуй ты, - предлагает она Лестрейнджу для чистоты эксперимента, уже преисполненная мрачной уверенности в том, что вряд ли у него дело с этим обстоит лучше. Но эксперимент есть эксперимент.
Рабастан рационально пытается наколдовать воду – вода на неопределенное время их самый ценный ресурс. Но получается плохо.
Насколько плохо? Ну, скажем так, рассчитывать на то, что водой они себя обеспечат, не приходится.

- От палочек толку мало, - констатирует она. – Попробуем зеркало? Может быть, и оно не работает.
С одой стороны, магия есть магия, а зеркало предмет магический. С другой стороны, она прекрасно чувствует Эйлинед, а та прекрасно чувствует Родерика в Рабастане. Какая-то сложная связь, но она есть, и никуда не исчезла.
Не то, чтобы Эммалайн соскучилась по зеркальным двойникам, но все же как-то немного легче от мысли, что они не совсем уж одни. И потом, они (или их двойники) убили абасы без помощи волшебных палочек. Не стоит, конечно, рассчитывать на повторение подвига, но все же кто знает – может быть, это их шанс.

+1

17

Он снова и снова трогает языком едва затянувшуюся ссадину, благодаря про себя Мерлина за то, что в самом деле не сломал нос. Вот это было бы большой проблемой здесь, без магии, без каких-то средств помощи. На маггловскую аптечку Лестрейндж не надеется - не приучен, а судя по тому, что он успел узнать о планах миссис Макмиллан, она тоже вряд ли дала бы Вэнс собрать с собой сумку целителя.
Трогает и трогает, а потом соскакивает с теплого капота джипа, небрежно засовывая палочку в крепление - да, толку от нее мало, но не бросать же.
Ищет среди багажа свой рюкзак, возвращается вместе с ним к Эммалайн, вытряхивает содержимое - амулет, уже порядком потрепанный и где только с ним не побывавший (нужно узнать у Нарциссы, нельзя ли сшить новый мешочек), фляжку с бухой, прощальный подарок вчерашних берберов, ножны со второй палочкой, которую он не носил с собой, чувствуя себя совершенно комфортно в этой части мира и без запасной деревяшки, а затем, завернутое в какой-то шарфик, принесенный эльфом Вэнс, зеркало.
- Она была рада меня видеть, - сухо комментирует Рабастан. - Когда я сказал, что мне нужно найти тебя, пришла в восторг.
Та, другая - Эйлинед - вообще щедра на эмоции, но это Вэнс, наверное, знает и без его указок.
- Моментально все мне выложила. Про Долохова тоже. Забавно, да? - говорит Лестрейндж тоном, который указывает, что ничего забавного на самом деле он не видит. - Ну, что тот сможет тебя найти с моей помощью. И с ее.
Так и вышло, конечно, но не очень-то приятно признавать, что в спасении принимала участие целая команда, даже если это уже не секрет.
- Когда я надеялся узнать что-нибудь про тебя, - закрывает тему командной игры Рабастан, - мне хватило одного взгляда - и она тут же появилась. Как будто ждала.
Он говорит это, потому что сейчас зеркало послушно отражает их лица - еще чуть чуть, и они столкнутся лбами над зеркалом на коленях Эммалайн - небо, уже не такой уж и белый шарф Вэнс, но это совершенно точно всего лишь их отражения: хмурые, выжидающие, порядком потрепанные.
- Эй, - Лестрейндж стучит пальцем по зеркалу, посыпая его песком - у него вообще впечатление, что песок у него повсюду, что он может блевать песком, испражняться песком, что он состоит из долбаного песка. Стряхивая песок, он снова нетерпеливо постукивает по зеркалу. - Эй, вы там?
Ничего - отражение Вэнс не подмигивает ему похабно, тот, второй, не начинает смотреть надменно и самоуверенно - так, как у Лестрейнджа получается только после долгих тренировок. В какой-то момент ему кажется, что по поверхности зеркала идет рябь, но он даже не успевает понять, не показалось ли ему это.
И в то же время, несмотря на то, что зеркало отчего-то не хочет связывать их с чужаками по ту сторону, он уверен, что дело в зеркале, а не в том, что чужаки исчезли - нет, они оба здесь, он чувствует их обоих. Чувствует, как тот, второй, принюхивается к Вэнс; при желании может досконально заглянуть в его простые и в каком-то смысле очень нормальные желания - только это все лишнее, потому что ни в один из двух вариантов дальнейшего развития событий не был включен секс на нагретом солнце капоте. Отчего-то Лестрейндж уверен, что пустыня не прощает таких вольностей.
И все же он решает убедиться - потому что вдруг то, что он себе чувствует, это что-то остаточного фона?
Кладет ладони на колени Вэнс, ведет вверх - ну да, все нормально. Не с зеркалом, а с тем, вторым.
С зеркалом все плохо.
- Извини, проверял, здесь ли еще наши попутчики, - Убирая руки, констатирует Лестрейндж. - Зеркало не работает. Волшебные палочки не работают. Магия не работает.
Здесь, не договаривает он, потому что торопливо задирает рукав, встряхивая рукой, ловя ладонью палочку, и прикасается к Метке - ничего.
Ни-че-го.
- Вот блядь, - совершенно спокойно говорит Лестрейндж. - Здесь ничего не работает.
Он нашел место, где может спрятаться от Темного Лорда - только сможет ли найти это место снова, когда это потребуется, вот хороший вопрос.
Лестрейндж оглядывается.
- Надо идти самим. Здесь явно какая-то аномалия, и я думаю, она и есть то, что мы ищем. Соберем то, что сможем унести, из самого необходимого. Хель не нужны наши смерти. Мы доберемся.

+1

18

Вэнс отодвигает зеркало – толку от него нет, это уже понятно. Их лица исчезли, лишь мутно поблескивает небо – как линялая голубая тряпка.
Эммалайн не то, чтобы смертельно разочарована, чего-то подобного она и ожидала, но все же новость скорее плохая - привычная им магия тут не работает. Они безоружны - это как раз очень плохо. Или почти безоружны, все же Эйлинед и Родерик все еще при них.

- Мы можем их вызвать и без зеркала. Я чувствую, что можем. Они очень хотят, чтобы мы их вызвали.
Эйлинед так буквально под кожей сидит, и когда Рабастан касается коленей Вэнс, с такой силой рвется наружу, что целительница стискивает зубы – эта дрянь явно считает, что не существует неподходящего места и времени чтобы отпраздновать их, так сказать, воссоединение.
Очень тяжело ее сдерживать. Еще и потому что Эммалайн эти желания понимает, в какой-то степени разделяет, но не приветствует.
Вэнс спускается с капота, отходит подальше от Рабастана, копается в вещах, чтобы как-то угомонить свое темное отражение.
- Значит, идем… Что с собой берем, кроме воды? У Хайнца был шоколад, он легкий и хорошо поддерживает силы. И что-то теплое из вещей, ночью тут, похоже, прохладно.

Даже если бы она решила сбежать, ну по-настоящему сбежать, затаиться от Пожирателей, вернуться к «нормальной» жизни, у нее бы ничего не получилось, пока Эйлинед и Родерик  рядом. Те двое прямо одно целое, кто бы мог подумать, что такое бывает. Но в загробном мире – или откуда они явились – видимо, да...
Любопытно, будут ли искать их экспедицию? Лео Хайнц и его спутники производили впечатление людей, которые не очень-то дружат с законом. Которые, скорее, сами себе закон. Но даже если кто-то ринется на их поиски, какие у них шансы? В пустыне, как понимает Эммалайн, направлений нет. И им с Рабастаном, по сути, можно двигаться в любую сторону – они либо выйдут к Убару, либо нет.
Либо выживут, либо нет.
Очень высокие ставки, но Вэнс признает, что это справедливо. Они тоже запросили немало. Воскрешения давно умершего друга.

Она старательно думает об этом следующие пару часов – а может быть, больше? Или меньше? Словом, все то время, пока ей хватает сил идти по песку. Тот ведет себя странно. То стелется под ноги почти удобной тропой, будто под ним есть дорога, только ее слегка замело. То становится рыхлым, и они проваливаются по колено. Далеко так не уйдешь, один раз Вэнс не выдерживает, оглядывается, и все еще может различить место их последней стоянки. Солнце издевательски-радостно поблескивает на стеклах джипов.
Она уже хочет отвернуться – лучше смотреть под ноги, так легче идти – но замечает неподалеку (а может быть, и далеко, тут трудно с расстояниями) что-то черное.
- Рабастан, посмотри. Ты тоже это видишь?
Что-то черное похоже на верблюда (хотя Эммалайн не специалист по верблюдам)и идет это «что-то» не к ним, а, скорее, мимо, но тот факт, что здесь, в пустыне, есть еще что-то живое кроме них двоих, отчего-то очень волнует Вэнс.

Отредактировано Emmeline Vance (25 ноября, 2018г. 09:17)

+1

19

Вэнс придирчиво осматривает их наследство, сортирует что-то, то наклоняясь, то выпрямляясь - надо бы перестать глазеть и занять себя тоже чем-то полезным.
Очень надо, потому что он тоже чувствует, что тот, второй, очень близко - с зеркалом или нет.
Аккуратно пакуя зеркало обратно, он присоединяется к сборам, перетряхивая первые попавшиеся рюкзаки тех, кто вылетел с ними из Касабланки. Мертвецам рюкзаки и их содержимое все равно не пригодятся, а вот выжившим - весьма.
- Если мы вызовем их без зеркала, как мы их потом угомоним? - риторически спрашивает Лестрейндж после долгого раздумья, делиться ли с Эммалайн своими опасениями, делая вид, что полностью поглощен сортировкой. - Зеркало служит для связи, не вытаскивая их сюда, это наше преимущество.
Наше - а не тех двоих.
Совет Вэнс он понимает расширенно - и запихивает в один рюкзак все, что находит подходящим под определение легкой и в то же время питательной пищи: орехи, сушеные финики, чипсы, шоколад и пакетики вяленого мяса. Взвешивает его на руке, начинает набивать второй - уже водой. Пластиковые бутылки, громоздкие, закрытые, занимают много места, но в конечном итоге их все равно слишком мало: сколько им придется бродить по пустыне, думает Лестрейндж с сомнением. Пол дня? День? Неделю?
Неделю без магии?
Он почти готов отказаться от самой идеи искать Убар вот так, без проводников, без транспорта - но все же молчит. Соразмерная цена, вот о чем говорили те двое. Нужно заплатить соразмерную цену - и она будет высока, но все же не будет смертью.

Остатки провизии они складывают в багажник одного из джипов, от мысли похоронить тела отказываются, обменявшись взглядами - нерациональная трата сил, которые им понадобятся.
Наскоро перекусывают из того, что было решено оставить. С наслаждением пьют воду из сумки-холодильника, обнаруженной в джипе, в котором ехал Хайнц. Она все равно скоро станет теплой, но сейчас дарит удовольствие.
Лестрейндж не строит иллюзий: без магии они долго не продержатся.
Четырнадцать лет, напоминает ему Розье. Ты продержался четырнадцать лет без магии.
Он прав, но сейчас ситуация иная.
Иная еще и потому, что сейчас у него есть цель: им нужно найти Убар.
Пустыня не настолько необитаема, подбадривает себя Лестрейндж. Не так уж далеко они съехали с шоссе.
Они не сгинут тут, наткнутся на кого-нибудь - на караван берберов, на оазис, но группу туристов.
Пополнят запасы - или вернутся с ними к цивилизации.
Ведомый этмми двумя соображениями - пустыня не так необитаема и, быть может, им придется забрать чью-то воду и еду - Лестрейндж подцепляет почти в последнюю минуту пред началом их с Вэнс пешего турне автомат с тела сони.
Вертит его в руках, разбираясь, отыскивая аналогии с полицейскими карабинами, не сразу находит предохранитель - но все же разбирается, вешает его за плечо, на рюкзак: они не беззащитные жертвы. Такого не будет.

Сколько они уже идут?
Если присмотреться, поднявшись на гребень, позади все еще виднеется лагерь мертвецов. Солнце будто застыло над левым плечом.
Рабастан уже думает, не завести ли какой-нибудь разговор, лишь бы не думать, и сколько еще им предстоит идти, как Эммалайн, будто читая его мысли, заговаривает сама.
Он смотрит в указанном направлении, прикладывает ладонь ко лбу над позаимствованными солнечными очками, а затем, ведомый, видимо, стремлением похвастать игрушкой, сбрасывает с плеча лямку автомата и, повозившись какое-то время, ловит в прицел голову неспешно двигающегося параллельно им верблюда.
- Сейчас узнаем, что именно мы видим, - обещает Лестрейндж и стреляет.
Переведенный на очереди, автомат действует с такой отдачей, что у Рабастана тут же немеет плечо, куда пришелся основной удар. Ствол уходит вверх сразу же, и все это едва ли причиняет верблюду вред - тот неторопливо трусит в сторону и вскоре пропадает из вида за очередной дюной.
Разочарованный, Лестрейндж опускает автомат, осматривает его с плохо скрытым осуждением, возвращает за плечо
- В следующий раз.
Он оглядывается: оглушительный звук выстрелов растворился в пустыне, был поглощен ею полностью. Ни стая птиц не сорвалась с насиженных мест, пятная небо размахом крыльев, ни ящерица не принялась зарываться в песок рядом с его ботинком. Никого, кроме них двоих - и этого дракклового верблюда.
- Наш проводник, перед тем как вылез из укрытия, говорил о верблюдах. Что-то о том, что верблюд уже здесь, - нехотя поясняет он, почему вообще решил сперва стрелять, потом разбираться. - Черный верблюд.
Он не суеверен - разве что совсем немного - и знает, что магглы очень суеверны и боятся всего на свете. Впрочем, будь он всего лишь магглом, то наверняка и сам боялся бы собственной тени, и раз магия пока - хочется верить, что это ограниченная зона подобной аномалии - недоступна лучше поучиться у магглов этим опасениям. Что бы там не было связано с черным верблюдом, явно ничего хорошего, так что пусть держится подальше, иначе получит пулю в глаз.
Пуля в глаз, как и любой другой предмет, достаточно глубоко засунутый в глаз, считает Лестрейндж, может убить практически кого-угодно, и это "практически" появилось совсем недавно, в качестве признания заслуг Темного Лорда.

Они снова идут. Жаркий ветер обдувает кожу, оставляя на ней царапины от микроскопических песчинок в воздухе. Как не кутайся в платок, солнце обжигает то уши, то лоб, то кисти. Следы, которые путники оставляют в песке, заметает через несколько минут, оставляя лишь малоразличимый пунктир на однообразном полотне аравийской пустыни. Редкие растения, сухие и низкорослые, которые еще встречались вокруг стоянки под вчерашний ночлег, больше не появляются.
Единственный ориентир - это солнце, но оно будто застыло на небе, пришпиленное чарами, и не движется - здесь нет магии, нет времени.
Только пустыня.
По его ощущениям, они идут уже несколько часов - с непривычки ноги напоминают о себе, мышцы горят. Лестрейндж, все чаще взглядывающий на небо, останавливается, убирая в крепление палочку - по дороге он периодически кастует простенькие чары вроде Агуаменти, но пока не добился и пригоршни воды:
- У тебя нет часов?
На Эммалайн, когда он явился прямо на лайнер, было достаточно побрякушек - может, кое-что было часами, которые она по счастливой случайности не заложила, превращая безделушки в маггловский нал.
Впрочем, он не ставит много на часы: наверное, подсознательно уже понимает, что часы здесь точно не работают.
- По моим прикидкам, солнце должно было сдвинуться как минимум на тридцать градусов к горизонту за то время, что мы идем. Но оно все там же - едва покинуло зенит. Я, конечно, не астроном, но это куда больше напоминает чары, а не естественный ход небесных тел - а при этом магией здесь и не пахнет.

+1

20

- Черный верблюд… да, помню, но я думала, это метафора.
Впрочем, Вэнс все равно, метафора это или нет, коль скоро верблюд не отвезет их в Убар, а именно этот, похоже, не собирается. Даже не срываясь на бег, он словно и не слышит выстрела, трусит себе дальше, неспешный, медлительный, как будто не от мира сего. Но может быть он знает, где найти воду. Как-то же он выживает в этой пустыне, значит, должен что-то пить.
Эммалайн отмечает, что подумала о воде третий раз за двадцать шагов. Это очень тревожный знак, но в их ситуации очень трудно не думать о воде и о хоть какой-то тени, но воды у них мало, а единственные тени, которые здесь есть – это их собственные.
Но у всего этого есть свой плюс, Эйлинед, хотя бы, угомонилась и Вэнс может надеяться, что ее мысли – это только ее.

Белое платье, уместно смотревшееся на борту «Королевы Кристины» и на улицах Касабланки, совсем не то, в чем стоит пытаться переходить пустыню, как и легкие туфли, в которые постоянно забивается горячий песок. Но она не жалуется – Рабастану тоже несладко, так что Эммалайн бредет рядом с ним молча, стиснув зубы, предчувствуя, что скоро с нее начнет слезать кожа. Слишком жарко. Слишком...
Следует признать, жизнь их к этому не готовила. Мерлин знает, к чему их вообще жизнь готовила, пока что они проходят образовательную программу экстерном и сразу на практике. Они упрямо идут вперед, и оба понимают, что надолго их так не хватит. Солнце словно прибили к небу гвоздями, вечный полдень над вечной пустыней…

- Нет, часов нет, - тяжело дыша, отвечает она, облизывает пересохшие губы.
Хотя, если бы и были, как можно доверять часам, когда вокруг твориться не пойми что. Их магия все слабее, солнце решило пожить своей жизнью. Еще пара часов такой жары, и они просто упадут и не смогут идти дальше.
Впереди дюна, которую им нужно либо обойти, либо подняться на нее, но скорее, все же, первое, Вэнс не чувствует в себе сил штурмовать эту гору песка. Ей даже кажется, что дюна как будто движется, медленно так, неспешно, но это, конечно, обман зрения. Солнце напечет голову – и не такое привидится.

- Нам нужно отдохнуть. Честно, Рабастан, еще немного и я и шагу не смогу сделать. Давай обойдем эту гору песка и на той стороне устроим привал.
Если большая цель неясна – где еще этот Убар – то нужно обозначить себе несколько маленьких, и идти от одной точки к другой. От сухих зарослей колючек до дюны, от дюны дальше… Эммалайн уверена, если она совсем немного посидит, вытряхнет песок из туфель, может быть, сделает глоток воды, то сможет идти дальше, даже если это дракклово солнце не сдвинется на небе больше никогда.
Помнится, в тайге, в Сибири, когда их вертолет упал, ей казалось, что нет ничего хуже холода. Ха-ха. Ошибка, мисс Вэнс. Большая ошибка.

+1

21

Вэнс выбилась из сил - ну что же, он тоже близок к этому, и если ход времени не распространяется на солнце, то на них сказывается и еще как.
Он снова смотрит на солнце - дракклово солнце, застывшее в том же положении, что и, кажется, пару-тройку часов назад.
- Да, - сипит он, откашливается - горло пересохло, - нужно отдохнуть.
Лестрейндж не договаривает, но думает про себя: если время здесь отчего-то прекратило свой ход, то ночь не настанет. Так какая разница, сколько они пройдут, пока не наткнутся на Убар.
Как мерить пройденное, если время исчезло, а пункт назначения - неизвестно где.
- Давай свой рюкзак.
Они поделили ношу сразу - он оценивает свои силы критически - но если Вэнс слишком быстро выбьется из сил, волоча свой рюкзак, это будут и его проблемы тоже.
Впрочем, мрачно думает Рабастан, скоро рюкзаки полегчают.
И будут легчать все больше и больше, если они не найдут Убар до того, как закончится вода и пища - или если не найдут, где пополнить запасы.
Он намеренно гонит мысль о том, как они будут возвращаться, потому что Убар не ассоциируется у него с жизнью, с городом, полным жителей, колодцев и коз. В Убар их послала Хель, тень смерти, и там они могут приблизиться к возвращению мертвого друга - он обоснованно сомневается, что в Убаре будет, где наполнить бутылки.
Они огибают дюну, не решившись штурмовать ее так - ее крутые склоны наверняка начнут осыпаться, стоит лишь не так поставить ногу, и проще обойти, экономя силы - и, ха-ха, время.

За дюной, возвышающейся на добрых два человеческих роста, и правда есть крошечный островок тени - Лестрейндж ускоряет шаг, когда видит его: он тоже хочет дать себе продых. Кто знает, что их ждет в Убаре, что потребуется.
Почти падает в тень, оставляя место для Эммалайн - ноги на солнце, но, Мерлин, до чего хорошо прекратить щуриться, до чего хорошо, когда голова в тени. Стаскивает куфию, но это приносит лишь секундное облегчение - здесь просто неоткуда получить свежего бриза.
Устраивая оба рюкзака плотнее друг к другу, Лестрейндж вытаскивает початую бутылку воды, встряхивает ее, откручивает крышку.
- Воды? - протягивает Вэнс, не понимая, как нелепо звучит вопрос - как будто хоть один из них откажется.
В тени он наконец-то может посмотреть на нее как следует и сняв эти дурацкие очки.
Ее белое платье уже окончательно потеряло вид - миссис Макмиллан, наверное, пришла бы в ужас.
- Тебе надо было переодеться, - сетует Лестрейндж на свою недогадливость - колени и икры у Вэнс ярко-розовые, как и подъем в открытых туфлях. Если они продолжат идти, с нее просто начнет слезать кожа.
В Англии в апреле даже близко не так, и тепло, которому он сперва так радовался, сменилось адской жарой - и они, кажется, в самом ее эпицентре.
- У нас пока много воды - хочешь, умойся, - ему не очень-то нужна станет вода, если Вэнс поймает солнечный удар, а ему уже начинает казаться, что все к тому идет: узкая полоска кожи над бровями, откуда постоянно поднимается платок, разводы от высохшего пота на платье. Они, как и платье, тоже потеряли вид - и сейчас ему это кажется смешным: он столько времени ненавидел ледяную вечность Азкабана, что теперь чувствует себя идиотом.
- Не знаю, как далеко мы уйдем сегодня, если здесь солнце не заходит, понимаешь, о чем я? - приступает Лестрейндж к мысли, которая его занимает уже некоторое время - с тех самых пор, как Эммалайн предложила устроить привал.
Он тоже пьет - делает большой глоток, задерживая воду во рту, а потом, вопреки собственному решению пить лишь по мере необходимости и не больше одного глотка, делает еще и еще - сила воли здесь уступает тупому инстинкту, желанию жить.
Вода уже теплая, что подтверждает его догадки о том, что прошло не меньше двух часов с тех пор, как они оставили джипы и мертвецов - но здесь, за дюной, оставленных больше не видно, и Лестрейндж выкидывает группу Лео Хайнца из головы.
- Давай подождем тут. Прямо тут. Понаблюдаем. Отоспимся.
Они встали до рассвета, чтобы выехать по холодку - а лег он совсем поздно, только после того, как подействовала буха. Если им опять придется идти вне времени куда-то, неизвестно куда, он предпочел бы делать это на ясную голову.
- Устроим временный бивак. У нас есть кусок брезента и эти халаты, чтобы укрыться.
Он, конечно, не скучает по Азкабану, но задается вопросом, сколько должно пройти времени, чтобы он начал скучать. Сколько они должны пройти - сто миль? Двести? - под этим незаходящим солнцем.

+1

22

Очень трудно заставить себя подняться, чтобы натянуть кусок брезента, но они это делают. После того, как Эммалайн выпила воды и протерла лицо влажным куском шарфа, ей вроде немного полегче, но все равно, чувствует она себя ужасно и, скорее всего, так и выглядит. При том, что Вэнс всегда старалась выглядеть если не безупречно, то хотя бы пристойно, это настоящая катастрофа. Тем более, тут Рабастан, и дружба-дружбой, но ей не все равно, что он видит ее такой – с красной кожей, в грязном платье. Она украдкой пробует сотворить очищающие чары, но результат предсказуем – никакого результата. Совершенно никакого.

Эммалайн забирается под брезентовый тент и понимает, что выбраться отсюда, снова идти по песку, под палящим солнцем, это будет подвиг. На который она, возможно, не способна.
Более, чем когда-либо, Вэнс не уверена в своих силах. В своей нужности. У нее нет ее сумки с зельями, волшебная палочка не работает, она устала и обгорела на солнце.
Она бесполезна – давайте называть вещи своими именами.
Обычно Эммалайн совершенно не склонна жалеть себя – это дает ей право не жалеть других, но под этим неподвижным солнцем все не так. Конечно, в своем стремлении быть безупречной во всем Вэнс просто не принимает в расчет четыре дня с Годит – эти четыре дня стоили ей четырех лет жизни. Да и то, что предшествовало этому – их приключения в Сибири, спешное перемещение, возвращение Рудольфуса из комы – все это не загородный пикник с музыкой. Не принимает, а потому злится на себя, потому что более неподходящего времени для вот этого вот всего найти трудно.

Эйлинед, кстати сказать, помалкивает, а пара ободряющих слов была бы кстати, пусть даже и от зеркального близнеца с того света.
В жизни каждой девушки, знаете ли, бывают периоды, когда ободряющие слова крайне нужны, и уже не так важно от кого.

Под брезентом тесно, но зато немного прохладнее и можно снять туфли. Платье противно липнет к телу.
- Странно, что Хель выбрала такое место.
Не то, чтобы ей прямо не терпелось это обсудить, но если она будет молчать, то точно разревется, а ей почему-то кажется, что вот этого их дружба с Рабастаном точно не выдержит. Они кое-как сумели обойти тему помолвки и поставить точку в истории с ее исчезновением, а тут слезы.
- В пустыне, наверное, своих богов хватало. Этот Убар... в нем же кто-то жил.
Кто жил и что случилось с теми, кто жил – это Вэнс не очень интересно. Может быть, они однажды проснулись, а солнце над их городом не заходит, ночь не наступает.
Эммалайн закрывает глаза. Под закрытыми веками плывут картины – высохшие фонтаны и источники, увядшие рощи и сады. Люди... одни прячутся в каменных домах, надеясь непонятно на что, другие решаются на переход через пустыню и исчезают навсегда. И город исчезает. И они с Рабастаном исчезнут – их просто заметет песком.

Из-под ресниц все же начинают течь слезы, почти сразу же высыхая– пустыня жадно забирает воду, оставляя соль.
Ладно, если уж все равно плохо...
Эммалайн протягивает руку, находит пальцы Рабастана, неловко пожимает их – непривычна она к таким жестам. Но странное дело, становится будто даже полегче от этого физического прямо доказательства что она не одна.
- Наверное, надо поспать, - тихо говорит она. – Хотя бы немного. Может быть, что-то изменится...
Для рейвенкло, конечно, стыд и позор вот так надеяться непонятно на что, но трудность в том, что ничего они сейчас не могут контролировать, ничем не могут управлять. Их роль сведена к минимуму – ждать. Ждать чуда, которое, может быть, случится, а может быть нет.

+1

23

Пока они устраиваются в ожидании неизвестно чего - ни Лестрейндж, ни Вэнс не из тех, кто кидается в авантюру сломя голову, даже если последние месяцы случат отрицанием этого факта, а потому идея передохнуть и обдумать дальнейшие шаги им обоим импонирует - Лестрейндж обходит дюну с той стороны, которую еще не видел, высматривая пологий склон, и ему в самом деле удается немного подняться на гребень, чтобы оглядеться.
Правда, это мало что дает: еще немного видны оставленные джипы, но больше ни единого следа человеческого присутствия.
Он задумчиво мочится, вспоминая давно прочитанный приключенческий рассказ - маггловский, подсунутый ему Бербидж - в котором герой повествования блуждал по пустыне и ради выживания был вынужден пить собственную мочу.
Перспективы отнюдь не вдохновляют, но выживание есть выживание, думает Рабастан, возвращаясь. Еще он думает, не обрадовать ли перспективами Эммалайн, но приходит к выводу, что в лучшем случае ему не представится возможность заводить такой разговор, а в худшем - момент будет более располагающим.

Эммалайн устроилась на небольшом пятачке, сняла туфли, совсем недавно наверняка бывшие шедевром и стоявшие полновесного золота. Лестрейндж подлезает под брезент, тоже стаскивает ботинки, вытряхивает из них песок, шевелит пальцами ног. Так определенно лучше.
- Если в нем вообще кто-то жил, - мрачно высказывается Лестрейндж, глядя вперед, устраиваясь с максимальным удобством, чувствуя под лопатками рюкзак. Его все еще не отпускает мысль о том, что Тварь послала их в город, в котором никогда не было жизни - в город, в котором правила сама.
Кажется, его фраза оказывается неудачной.
Тело Вэнс рядом становится странно напряженным, а потом она и вовсе неуверенно находит его пальцы - они успешно преодолели различные обстоятельства и вроде как справились с необходимостью иногда касаться друг друга, так что он переворачивает руку, чтобы Эммалайн было удобнее, пожимает в ответ.
Судя по ее голосу, дела у них совсем плохи: у него больше не получается смотреть в сторону.

Смотреть на Вэнс у него получается еще хуже: она выглядит разбитой. Несчастной. Вымотанной до предела - и дело, видимо, не только в этой кошмарной прогулке в неизвестность, но и последних днях, неделях, месяцах.
Лестрейндж и не припомнит сначала, видел ли ее когда-нибудь такой, но потом перед ним возникает ее лицо шестнадцатилетней давности. Он уже видел на нем такое же выражение - у Слизнорта, после смерти Розье.
Тогда им нелегко пришлось и они приняли, как он считал, наилучшее решение - прекратить общение, пока пустота после потери Эвана не затянется. Этого не произошло, и разлука затянулась куда дольше, чем ожидалось.
На целую жизнь, которую они прожили вдали, отрубив те связи, которые болезненно ныли, напоминая о хогвартских днях. О дружбе.
Наверное, они могут и сейчас сделать что-то подобное: он может сделать вид, что не видит, насколько Эммалайн напугана, и она, без сомнения, справится со всем сама, снова. Это не даст перейти еще одну из границ, которые они постоянно устанавливают и постоянно же нарушают, но у Лестрейнджа есть подозрение, что они ошиблись тогда, в восьмидесятом.
Что нужно было принять последствия своей ошибки, на которую им указал Слизнорт, а не трусливо отказываться от своей вины, потому что все, чего они добились, сделав это, так только того, что потеряли еще и друг друга.

Он тянет Вэнс к себе, и сам тоже подается ближе - сначала это просто желание обнять ее, дать знать, что она не одна - что они вместе, и если уж все обернется совсем плохо, она все равно не будет одна, и что даже умирать куда проще, если рядом есть... кто-то.
Кто-то, заканчивает он мысль, ужасаясь ее простоте и одновременно с этим глубине.
Его кто-то - это Вэнс?
Они в пустыне, изнемогают от жары, но кожа Вэнс кажется еще горячее, когда он касается ее плеча, убирая измызганный шарф. Тонкое платье, облепившее тело, только подчеркивает ее бедра - наверняка на это и был расчет портного, но до сих пор это волновало Лестрейнджа куда меньше, особенно на фоне постоянной необходимости что-то решать, что-то делать, искать способы выполнить приказ Хель.
Сейчас это становится второстепенным: да чего уж там, он может признать, что от них - от него - больше ничего не зависит. Убар либо откроется им, либо нет - а сейчас что они еще могут сделать?
- Мы можем тут умереть, - как о само собой разумеющемся, говорит Лестрейндж, продолжая вести свободной рукой по спине Вэнс. Его занимает проступающая под тканью застежка белья - удивительно, но белье Вэнс сейчас по увлекательности сравнимо с загадкой Убара. Раньше, кажется, его такие вещи не занимали.
- Хель вполне могла отправить нас на смерть, посчитав угрозой. Без магии, оказавшись в зоне магической аномалии, мы беспомощны, - продолжает он свою мысль. - И все будет кончено здесь. С нами.

+2

24

Наверное, это не очень-то логично, всерьез размышлять о смерти, обнимая друг друга, но Эммалайн проще принять эту мысль сейчас, уткнувшись носом в шею Рабастана, чем еще несколько секунд назад, лежа на довольно условном расстоянии от него. Может быть, потому, что они оба умеют делать даже условное расстояние чем-то вроде нейтральной приграничной полосы, заходить за которую стоит только в случае крайней необходимости.
Но оказалось, что перейти ее легче легкого и не случилось ничего страшного – просто стало спокойно, будто руки Рабастана могли защитить ее и от пустыни, и от Хель, и от невеселой перспективы смерти. Но даже если и нет, все равно – ей сейчас хорошо и все происходящее кажется и правильным, и нужным.

Она же этого хотела и раньше – так почему только сейчас разрешает себе прижаться всем телом, обнять в ответ, провести губами сначала по колючей щеке, еще несмело, но с каждой секундой убеждаясь в том, что Рабастану это тоже нужно.
- Мы сделали то, что считали правильным.
Для Эммалайн это достаточная причина... для всего. Когда знаешь, как должен поступить, не можешь иначе. У них был шанс, они им воспользовались. Рискнули. Рискнули с открытым финалом, понимая, что все может закончиться плохо. Как и во время их приключений в пещере с хроновротами, как и в племени Детей моря ,и позже, на заимке Агафьи.
- И я ни о чем не жалею. Даже если все закончится прямо здесь.

Все умирают, Вэнс никогда не считала, будто ее обойдет общий жребий и заботилась больше о том, чтобы в ее жизни был смысл. В последние годы получалось все хуже. Что уж там, по-настоящему смысл в ее жизнь вернулся, когда беглый преступник Рабастан Лестрейндж узнал и похитил школьную подругу, колдомедика Эммалайн Вэнс.
Сейчас у этого смысла появился новый смысл, потому что если уж Хель решила от них избавиться, они все равно могут друг другу что-то дать. Что-то важное. Прямо здесь, в самом сердце облитой смертельным жаром пустыни.

От нетерпения пальцы Эммалайн подрагивают, но она заставляет себя не торопиться, еще немного не торопиться. Она смотрит в лицо – осунувшееся от их перехода по пустыни и от всех их приключений и тревог – что-то сыплются они на выпускников Рейвенкло как из рога изобилия.
Если бы они тогда, после смерти Эвана, решили иначе, сложилась бы их жизнь по-другому?
Хороший вопрос, на полноценное эссе, но Вэнс неожиданно понимает, что ей все равно. Что там было, что могло быть – важнее, что сейчас.
С этой невысказанной мыслью Эммалайн окончательно попирает все писанные и неписанные правила, все границы и все, что можно попрать, и целует Рабастана.

В полусотне шагов от бивака, от того, что происходит под брезентовым пологом, лениво бредет черный верблюд. Иногда он опускает голову, словно принюхиваясь к следам на песке.

Отредактировано Emmeline Vance (26 ноября, 2018г. 13:33)

+1

25

Слова Вэнс накатывают приливной волной - он слышит их через одно, куда больше вслушиваясь в интонации, в голос, а не в смысл, хотя и смысл до Лестрейнджа доходит, случайно или нет, совпадая с тем, что он хочет слышать.
Он, наверное, тоже ни о чем не жалеет - уж точно не том, что находится сейчас здесь, на другом континенте. Из того, что произошло с ним после Азкабана, он вообще ни о чем не жалеет - даже призрачная, обернувшаяся, быть может, концом, надежда на воссоединение всех троих, стоит многого, а что уж говорить о Литературном клубе, о том, что он почти договорился об амнистии...
Ему не в чем себе упрекнуть в отношении важнейшего, он делал все, что мог, для рода - убивал, лгал, договаривался, искал возможности. Шел по головам - Эммалайн, Дрейк, Яэль, теперь эта Тварь, играющая с ними как кошка с мышью.
И если что-то и заслуживает упрека, так это то, что сейчас он так отчаянно хочет жить, так не хочет примириться с тем, что это окончание всего, что цепляется за любое проявление жизни, цепляется за Вэнс, которая, должно быть, платит по тем же долгам, что и он.
Утерянного не возвратишь, и если в этом урок, который Тварь хотела им дать, заманив в пустыню лживой надеждой на возвращение Розье, то она ошиблась, потому что кое-что можно вернуть.
Даже если совсем ненадолго.

Голос Вэнс раздается совсем близко - они совсем близко, и на этот раз нет в этом никакой необходимости, кроме желания этой близости, которая всегда удавалась им лучше, чем казалось на первый взгляд. Еще хогвартских времен, зависимость от мнения другого - в глазах Эммалайн ему всегда хотелось быть немного лучше, умнее, храбрее - и соревновательность, трансформировавшая в полноценное партнерство после того, как они выбрали путь совместной работы над лабораторными и домашним заданием, не разделяют их, а напротив, связывают, причем куда сильнее, чем они признавали.
Например, еще и этим - на этом уровне, уровне физики.
Это даже не вина того, второго - он все еще с трудом называет чужака по имени - потому что чужак сейчас молчит, и чужак хочет другого, не Вэнс.  Чужак хочет Эйлинед, но Эйлинед тоже отмалчивается, не принимая участия в происходящем - и это неожиданное ощущение, что они наедине - друг с другом, со смертью, с реальной перспективой того, что это финал их истории - придает Лестрейнджу решимости на этот раз не откладывать.
Нелепо - но второго раза может и не быть, и это действует на него не хуже, чем поцелуй Эммалайн, сначала осторожный, почти формальный, если бы он вообще разбирался в таких нюансах, но быстро перерастающий во что-то другое.

Под брезентом не особенно развернешься, от жары одежда липнет, не желая отдираться от тела. Прикосновения будто плавят кожу, раскаленный воздух не дает вздохнуть - но все это делает происходящее ярче.
Он не то чтобы никогда не думал об Эммалайн в этом ключе - Мерлин, у него было четырнадцать лет одиночного режима - но никогда не думал, что они в самом деле окажутся в подобной ситуации, а если и окажутся, что уж точно не так: не у драккла на куличках, не на пороге возможной смерти, по уши в песке, потные, обрученные, идущие на все ради приманки, обещания несбыточного.
Лестрейндж даже не стягивает с Вэнс платье - тискает ее, как будто хочет запомнить наощупь, укладывая на халаты, наваливается сверху, отвечая на поцелуй, целуя в ответ, просто вдыхая ее запах, чувствуя ее тело. Хорошо бы не спешить - тут, если уж на то пошло, все время мира в их распоряжении - но не спешить у него не выходит, разве что когда ремень цепляется за шлицу, и это притормаживает его, заставляет отвлечься, спустить обе руки к ремню, практически выдирая шлицу из пояса, придавливая Вэнс собой, отпуская ее бедра.

+1

26

Ей теперь так отчаянно нужно его чувствовать, будто от этого зависит все – и жизнь, и смерть, и проклятый Убар, хотя о нем-то Вэнс сейчас не думает. Она вообще ни о чем сейчас не думает, какой в этом смысл? Сейчас – никакого. Смерть дышит на них с неба неутихающим жаром, как будто сжечь их двоих ее первейшая задача. И это удивительно освобождает. От всего. От ее бесконечных страхов испортить их дружбу. От того, что нужно думать, прежде чем  притягивать к себе Рабастана – крепче, еще крепче. Не будет она думать. Их швырнуло сюда, их двоих, а значит, они имеют право друг на друга, и Вэнс целуется так, как никогда не целовалась – на их губах вкус отчаяния и какого-то мрачного торжества смертников. Еще желания, которое долго  где-то пряталось, или его прятали.
Она столько лет изводила Бишоп за ее фантазии о Рабастане, мучила ее… потому что еще со школы что-то было. Какое-то чувство единства, и Дейзи не имела права в него вторгаться со своей любовью – понимание этого выкристаллизовалось в сознании Вэнс.
В смысле предпосылок к случившемуся все оказалось сложнее, чем она думала…

И проще в смысле настоящего.
Потому что платье можно и не снимать, подол прекрасно задирается, а Эммалайн сейчас приличия не волнуют. Она добирается ладонями, потом губами до голого тела Рабастана, и ей нравится.
Да. Очень нравится.
Они вдвоем как-то хорошо складываются, логично совпадая там, где нужно. Это как прийти домой – понимает Вэнс - если чьи-то поцелуи, запах, тяжесть тела могут быть домом. Если могут, то да, это оно и есть.
И говорить ничего не надо.
Идеальное взаимопонимание, можно сказать.

Когда Рабастан отстраняется, ненадолго, она протестующе тянется за ним, как будто у них в распоряжении всего несколько секунд до конца света, и они решили провести их именно так, потом стягивает с себя белье, не слишком ловко, что уж там, но зато эффективно – у них же несколько секунд до конца света. А потом прикусывает его плечо, заглушая свой собственный стон, низкий, откровенный, настолько же неподходящий к этой пустыне, как жизнь к смерти.
А еще ей хочется смеяться, потому что они все же сделали эту гребаную пустыню и Хель. Они не проиграли.
Сдержанная, идеальная Эммалайн приглашающе приподнимает бедра навстречу откровенному, первобытному вторжению Рабастана, и это все, чего она сейчас хочет.
Все, что ей сейчас нужно.
А потом пожалуйста – несите ваш конец света.

+1

27

Что-то такое, видимо, всегда было, потому что действуют они весьма собрано, не мешая друг другу, а наоборот, и он перехватывает трусы Вэнс, когда у нее не хватает длины руки, сдергивает их еще ниже, через ее обожженые колени, вниз, пока они не повисают на одной щиколотке символом падения так долго и тщательно хранимых моральных принципов.
Принципы, впрочем, мало кого сейчас беспокоят - в пустыне не до принципов, так оно все и работает. И все работает даже еще лучше, и совсем короткая мысль о Рудольфусе появляется и исчезает, потому что - ну при чем тут вообще Рудольфус, при чем тут любой из тех, оставшихся в Англии, когда есть Эммалайн, и тело Эммалайн, и ее жаркий выдох на его коже, и ее зубы, и стон, который может означать все, что угодно, и который, кто бы мог подумать, издает Эммалайн Вэнс, и все это, конечно, уже  необратимо, зато обратно-поступательно, и дальше становится хорошо.
Наверное, ей жестко. Определенно, жарко. И утащенный с джипов брезент ссаживает кожу не хуже атакующих чар, но они оба научены опытом и знают, чем чревато откладывать до более комфортных условий.

Помогая, Эммалайн приподнимает бедра, подается навстречу - как будто всего остального недостаточно, чтобы дать ему понять, что она хочет того же. Лестрейндж опирается на локоть, меняя угол, стискивает зубы, потому что вот так еще лучше, еще глубже. Снова пытается притормозить, дать Вэнс возможность освоиться, если ей это нужно, задать правильный ритм - но это легче подумать, чем сделать, и сейчас не тот случай, чтобы в самом деле вспоминать даты гоблинских восстаний, у него в голове пусто и жарко, как будто солнце высушило его и внутри и снаружи.
Его - но не Вэнс, потому что у Вэнс влажные губы, соленые от слез отчаяния, и там, внизу, она тоже влажная, и жаркая, жарче, чем пустыня, наверное.
Ладно, ловит Лестрейндж в такт собственным движениями, концентрируясь на этом простом слове: лад-но.
Это не уступка - какие уж тут уступки, и если Эммалайн сейчас решит прекратить, вряд ли он даст это сделать - это констатация факта.
Сейчас нелепо вспоминать все те причины, которые мешали раньше - да и не до того, когда Вэнс снова ерзает под ним, но не пытаясь высвободиться, а наоборот, обхватывая его крепче, касаясь коленом его колена
Он ловит ее под колено, напоминая себе, что нельзя сжимать, что ожог, и все равно сжимает, проезжается ладонью выше, по бедру, не то гладит, не то сжимает, продолжая вколачиваться в Вэнс, с трудом поддерживая ранее заданный ритм. Вдыхая раскаленный воздух, Лестрейндж быстро сдается: это не занятие любовью, это что-то другое, намного более важное.
Может быть, занятие дружбой, кто сейчас разберет.
Нет места мыслям о том, что он должен, он вообще сейчас не уверен, что может точно сказать, где заканчивается он и начинается она - пустыня спаяла их в своем тигле, превратила в единое существо, зверя о двух спинах - и все эти попытки не торопиться, быть аккуратнее, нежнее теряют свой смысл, потому что он перестает понимать, для чего это, потому что есть только чистый, животный восторг, в котором нет места для какого-либо разделения.
Только движение, и с каждым рывком с него слетает все выморочные ограничения, которых было так много и которые были такими пустыми. С каждым рывком он выдыхает - рвано, жарко, - и ловит такие же рваные вздохи Эммалайн, и все эти звуки, что она издает, и каждое ее движение навстречу.

+1

28

Вряд ли это было бы лучше, случись это в другом месте и в другое время. Если это вообще могло случиться в другом месте и в другое время, хотя сейчас Вэнс не смогла бы сказать, а что, собственно, их сдерживало. Если все так хорошо, то зачем они ждали? Все причины, по которым они с Рабастаном скрупулёзно соблюдали границы, ими же и выстроенные, сейчас неважны. Нет причин, нет границ, есть только два тела, слившиеся в одно целое.
И, да, как же это хорошо.

Иногда она закрывает глаза, потому что трудно держать их открытыми, когда твое тело живет какой-то своей жизнью, а мыслей нет, ни одной – и это чудесно. Пусть лучше думает тело, оно лучше знает, что нужно им обоим. Откуда у него такие знания, это другой вопрос, воде бы ничего не предполагало, но с Рабастаном получается именно так…
Эммалайн иногда открывает глаза, только для того, чтобы встретиться с ним взглядом, чтобы убедиться – все так?
Все так.

Они занимаются этим как в первый и последний раз, потому что так оно, скорее всего, и есть.
Это как жажда – понимает Вэнс – чувствуя Лестрейнджа в себе, глубоко.
Что-то очень похожее на жажду. Просто она не понимала, а сейчас понимает, и оно все само получается, она то двигается вместе с Рабастаном, то откидывается и позволяет ему двигаться в ней, и в этом тоже удовольствие – смотреть на него и одновременно чувствовать его внутри.

Не чувствуется больше жар пустыни, не чувствуются ожоги - или же ей все равно. И долго, конечно, она не продержалась, хотя, что значит «долго», может быть, у них была целая вечность. Может быть пока два тела, скользкие от жары, пота и желания утверждали свои права на жизнь друг в друге, родились и канули в небытие целые цивилизации.
С каждым толчком, с каждым ее стоном, с каждым движением худого тела Рабастана что-то приближается и Эммалайн закрывает глаза, не зная и не видя, как меняется ее лицо, когда все внутри заполняет жаром. Как меняется лицо, когда удовольствие бьет снизу вверх, через живот до груди, и это почти страшно, но она крепче вцепляется в Рабастана, прижимается к нему бедрами, грудью, губами, и страх уходит. Остается чистейшее удовольствие, омытое близкой смертью, благословленное песками, отвоеванное ими у жизни.

Подобрать к такому слова трудно, а с мыслительным процессом сейчас все плохо, но Эммс хочет, чтобы и Рабастан знал, как это… как ей хорошо. Потому что они же вдвоем… И сжимая его собой, там, внизу, внутри, она заставляет себя открыть глаза.
- Да!
Да, мы живы.
Да, я хочу тебя.
Да, все так, как я хочу.

Пустыня затихает, внимательно вслушиваясь в этот вскрик, черный верблюд встряхивает головой, поднимает взгляд, словно только сейчас заметив что-то важное…

+1

29

Он упорно молчит, глотает желание не то застонать, не то зарычать, не то издать хоть какое-то связное восклицание, потому что и так балансирует на грани, но и этого мало: вскрик Вэнс будто отпускает до отказа взведенную пружину у него внутри, и она обхватывает его, открываясь полностью, и, читая в ее зрачках то же самое, что происходит сейчас с ним самим, Лестрейндж перестает сдерживаться: в ответ на ее вскрик, он делает еще несколько движений, вперед и вверх, глядя в ее запрокинутое лицо, а потом его сносит собственная песчаная буря, бросая на тело Эммалайн - в тело Эммалайн, - лишая остатков сомнений.
Кончая, вжимая локоть в брезент под ними, уже занесенный тонким слоем песка, Лестрейндж опускает голову все ниже, пока не утыкается лбом в висок Вэнс, медленно, едва ли не по одному пальцу разжимает хватку на ее бедрах, вспоминает, что у него есть руки, ноги. Вспоминает, что он - отдельное существо, и что он может откатиться, сдвинуться с Эммалайн, перестав придавливать ее, мешая дышать.
И только потом, все так же медленно, отпускает ее, откатывается набок, прикрывая глаза от слепящего даже через их импровизированный навес глаза солнца.
Пот на груди мгновенно высыхает, реальность накатывает неотвратимостью совсем иного рода.
Чувствуя себя слишком изменившимся - если это вообще то слово - Лестрейндж нехотя садится, подтягивая штаны на место, без сожаления откидывает в сторону треснувшие очки - он даже не заметил, когда они попались под руку, или они попались под руку Эммалайн, оглядывается на Вэнс.
Надо что-то сказать. Может быть, что-то легкое, или, напротив, что-то очень серьезное - но у него восхитительно пустая голова и восхитительное чувство, что ему на все наплевать.
Нет даже желания выяснять, повторят ли они еще хоть раз - или что это вообще на них нашло.

Находя бутылку, он снова пьет, передает ее Эммалайн, снова задерживается на ней взглядом, пытается улыбнуться, не особенно уверенный, что ему нужно делать, нужно ли делать вообще хоть что-то.
- Я думал, те двое не пропустят момент, - делится он соображениями, выбирая не самую нейтральную тему, но и не желая делать вид, что то, что между ними сейчас произошло, в порядке вещей или не достойно внимания.
Достойно.
Достойно, мать его, но он обдумает это позже, в Англии. Если будет это самое позже.
- Попробуй зеркало снова. Может, - Лестрейндж чует что-то не то в своих словах - как будто то, что он собирался сказать, может обесценить эту потрясающую пустоту и свободу, поэтому быстро исправляется, - мы прошли достаточно, чтобы зеркало заработало. Ты чувствуешь их? Я - нет.
Он чувствует только себя. Вэнс. Их смешанный запах.

Короткая иллюзия того, что он полон сил, быстро проходит, сменяясь удовлетворенной апатией.
Проклятое солнце не сдвинулось ни на дюйм.
Лестрейндж укладывается на бок, прижимая к себе спиной Вэнс - как ни удивительно, теперь ему хочется постоянно чувствовать ее рядом, чувствовать ее тело, как будто этот почти случайный секс запустил какой-то механизм, отвечающий за эту потребность - чувствуя предплечьем с мертвой меткой мягкость ее груди, закрывает глаза, уверенный, что не сможет уснуть, только не сегодня, не в этот день, полный невероятного.
Черный верблюд неторопливо разворачивается и движется в сторону бархана, под которым расположились маги.
Его копыта оставляют глубокие следы на неровном ландшафте пустыни, тут же заметаемые песком.
Добравшись до места стоянки, он опускается на покрытые жесткой коркой колени, ждет.
Пустыня для него подобна раскрытой книге, подробной карте, через которую проложен один-единственный верный маршрут, известный ему.
Он ходит этим маршрутом вечность под этим замершим солнцем, и будет ходить такую же вечность, и те, кто идут с ним, редко добираются до места назначения, но еще реже возвращаются обратно.

+1

30

Эммалайн согласно кивает – она обязательно проверит зеркало. Но, наверное, не прямо сейчас. Точно не прямо сейчас, потому что шевелиться ей не хочется. Разве что  приподняться для того, чтобы взять бутылку с водой, да без всякого смущения одернуть платье, прикрыв ноги до коленей. Пить хочется по-прежнему, и жара прежняя – совершенно невыносимая жара, но сейчас Вэнс как-то не расположена об этом думать. Она вообще не расположена сейчас думать, как будто закрылась в голове какая-то дверь.
Потом. Позже. Она всю жизнь только и делала, что думала, наверное, заслужила право на отдых.

Ведьма поудобнее устраивается, прижимаясь к Лестрейнджу уже без всякой рефлексии на тему того, допустимо ли такое. Прилично ли. Ей хорошо вот так, очень хорошо, а все остальное неважно. То есть было бы важно, будь они сейчас в Англии, но здесь – нет, и Вэнс это ценит.
Вэнс кладет свою руку поверх руки Рабастана, поглаживает кончиками пальцев, закрывает глаза и едва заметно улыбается. Не специально улыбается, оно само так выходит.
Еще Вэнс думает о том, что ей, наверное, нужно что-нибудь сказать Рабастану. Что-нибудь, что касается только их двоих, просто чтобы он знал, что все что произошло – это важно для нее. Даже начинает подбирать слова, но мягко проваливается в сон.

На небе происходит что-то совсем уж невообразимое, но они этого не видят. Солнце торопливо скатывается со своего места – можно сказать, неприлично торопливо, словно кто-то включил для него ускоренный режим. Так же торопливо небо затягивает мгла с россыпью звезд.
Смена декораций.
Второй акт.

Эйлинед открывает глаза, потягивается, смотрит в темноту – неподалеку от бивака их ждет черный верблюд. Ждет терпеливо. Ее это не удивляет. Но радует. Значить, все идет правильно. Она готова была появиться, когда Эммалайн достаточно ослабнет, когда больше не сможет идти, но все случилось быстрее и... интереснее.
- Пора.
Женщина кладет руку на плечо мужчины, так похожего на Рабастана Лестрейнджа. Наверное, и она похожа на Эммалайн Вэнс, но разве что издали. Они – не они и пришло их время. Наконец-то.
- Он ждет.
Эйлинед вдыхает ночной воздух – он еще горячий, пустыня не успела подстроиться под смену дня на внезапную ночь.

Черный верблюд готов повезти их обоих – Эйлинед подходит к нему босиком – туфли осталось под брезентом, они ей не нужны. Нужно, разве что, немного воды, двойник Вэнс помнит, что эти человеческие тела очень хрупкие, им нужно пить, иногда есть. Еще им зачем-то нужны деревяшки, волшебные палочки, но раз нужны – пусть будут. Они избавятся от них позже.
Эйлинед садится на верблюда, жар от песка поднимается по босым ступням, вверх. Это приятно. Протягивает руку Родерику и улыбается.

0


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Соразмерность (18 апреля 1996)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC