Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ


Очередность постов в сюжетных эпизодах


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Завершенные эпизоды (с 1996 года по настоящее) » Вместо знакомства с родителями (29 марта 1996)


Вместо знакомства с родителями (29 марта 1996)

Сообщений 91 страница 104 из 104

1

Название эпизода: Вместо знакомства с родителями
Дата и время: 29 марта 1996
Участники: Вейлин Арн, Дженис Итон, Дерек МакГрат (НПС)

Монтгомери, штат Алабама

0

91

Он лгал ей, когда говорил, что в состоянии контролировать себя, что в состоянии остановиться — лгал им обоим и, в первую очередь, самому себе. На самом деле у него давно нет никакого контроля во всем, что касалось Дженис, и если бы он признал это хотя бы месяц назад, им всем было бы проще.
А теперь уже слишком поздно.

Ее рука ложится неуверенно — дважды — остается пальцами в волосах, и оба раза Дженис его не останавливает, как если бы безуспешно боролась с выученной беспомощностью, но Арн, даже заметив это, не отступает. На что она надеялась, когда пришла к нему с этой глупой идеей, когда сказала, что принадлежит ему?
Он стягивает вниз белье, и время, с тем, чтобы не напугать ее, напряженную, как если бы она ждала с его стороны очередного удара, течет неотвратимо медленно.
Он ведет губами по внутренней стороне бедра вверх, следит за ней через полуприкрытые веки и благодарит всех богов за то, что у нее на глазах этот дракклов галстук: и он не видит ее взгляда, не видит ни ненависти, ни страха. Будь в нем хоть капля уважения к себе, он бы дал ей уйти, а не предавался этой иллюзии.
Вместо этого он терпением добивается от ее тела отклика, любовно оглаживает рукой бедро — лишь бы согнать с ее кожи страх.

Отредактировано Weylin Arn (14 августа, 2018г. 11:23)

0

92

Охваченная, скованная страхом как лихорадкой, Итон дрожит всем телом, и, когда Арн касается губами её бедра, она невольно пробует свести колени, пытается отодвинуться. Только вот ей некуда отодвигаться — и некуда бежать, — и она с трудом заставляет себя хотя бы дышать, когда горло сдавливает страхом вернее, чем рукой Арна.
Она как слепая. Она вглядывается в темноту под повязкой, и не видит в ней ничего, и гораздо проще представить, что это только новый кошмар, чем признать, что всё происходит на самом деле.
Она доверилась ему. Она обещала ему довериться, она сдержала слово, как и всегда, и сейчас он лезет к ней в трусы. И это странно — то, что она сейчас едва может пошевелиться. Она знает, что должна сказать ему что-то, должна оттолкнуть его, должна заставить его убраться, но у неё нет слов. Она знает, слова бесполезны. Он не остановился тогда, рядом с Рудольфусом, и не остановится сейчас.
Как она там предложила? Поиметь её напоследок?
Она сама приподнимает бёдра. На дюйм, не больше, но и этого хватает, и теперь, когда из одежды на ней только его галстук, против него, одетого полностью, ей совершенно нечего ему противопоставить. Так, наверное, было всегда: оказавшись без палочки, она уступала ему в силе, уступала каждый раз.
Там, в доках. Здесь, в ванной.
Он пытал и насиловал её там, и ему это нравилось. Он топил её, душил её, бил её здесь, и это нравилось ему тоже.
Ему понравилось причинять ей боль, и, если она будет сопротивляться, это только заведёт его сильнее. Он ударит её — снова, выебет — снова, и она снова позволит ему это.
Она уже позволяет.
Может быть, если она позволит ему сама, она перестанет бояться. Она ведь не должна больше бояться его — они ведь теперь… женаты.
Может быть, привычка убьёт страх. Ночь за ночью она перестанет бояться, и, как знать, если представить себе кого-то другого, ей, может быть, даже понравится. Он ведь нежен с ней сейчас — он очень хорошо притворяется, словно ему не всё равно, хочет она или нет, и она честно пытается представить себе кого угодно, хотя бы Тома, но перед глазами только темнота, а в тишине только их дыхание — ровное — его, сбивчивое — её, — и, закусив губу, Итон отворачивается в сторону.
Может быть, если не отталкивать его, не сопротивляться ему, она наскучит ему, и тогда, следующей ночью, он не тронет её.
Она надеется на это, когда согласно раздвигает перед ним ноги.

Отредактировано Janis Eaton (14 августа, 2018г. 12:51)

0

93

Она отворачивается.
Тогда — он слишком хорошо это запомнил — ему не осталось ничего, кроме разочарования. Потом — стыда. Следом — ненависти. Было в этом — в том, чтобы брать силой — какое-то горькое послевкусие, заставляющее злиться на себя и чувствовать себя еще более слабым, чем жертва.
Итон не сопротивляется, она, скорее, ведет себя как послушная податливая кукла, и в висках стучит, что вот оно — повторяется — он вновь для нее насильник, и ничто этого уже не изменит. Он не смог остановиться тогда, и он помнит, что в большей степени из-за того, что за его плечом стоял Лестрейндж — сейчас, когда она сама раздвигает ноги, он может позволить себе все, что угодно, и это разрешение сковывает хуже любой просьбы.

Он смотрит на Дженис — секунду, две, три — убирает руку с ее бедра и сходит в сторону. Нащупывает вслепую ее вывернутую наизнанку футболку и бросает ее Итон под руку.
Ах, да, галстук.
Он тянет его вверх, снимая с ее головы, и убедившись, что глаза у нее открыты предлагает ей больше, чем когда-либо мог предложить:
— Уходи, сейчас же.
Это не просьба, не отчаянное или исступленное — сухой приказ, растворяющийся в глухой тишине комнаты почти сразу.
— Уходи, Дженис, и больше никогда не возвращайся.

Отредактировано Weylin Arn (14 августа, 2018г. 12:52)

0

94

Когда Арн поднимается с постели, Дженис остаётся лежать, как была. Она не закрывается от него, не закрывается от его взгляда — она лежит, затаив дыхание, и ждёт. Она не знает, что ещё может прийти ему в голову, знает только то, что ему скучно, когда она не сопротивляется, когда не кричит, не умоляет его перестать.
Она ждёт худшего, и, когда Арн срывает с неё галстук, только судорожно, тихо выдыхает и чуть отклоняется в сторону, словно ждёт удара. Она в самом деле его ждёт, как ждёт того, что он вновь сожмёт руку у неё на горле и вновь раздвинет ей ноги — теперь уже силой, — и, когда он велит ей уходить, она просто не может поверить.
Ей приходится потерпеть, чтобы привыкнуть к сумеркам — по сравнению с кромешной тьмой, что её окружала, сейчас всё ясно как днём.
Она садится на постели, подобрав под себя ноги и прижав футболку к груди, смотрит на Арна снизу вверх. Она ждёт подвоха. Она ждёт того, что он поймает её, когда она будет уходить, и всё повторится снова, и в этот раз он заставит её кричать, потому что иначе ему будет слишком скучно. Он садист, она знает это.
Он рассчитывает, что она ошибётся, подорвётся к двери и тем продемонстрирует свой страх, позволит ему сыграть в любимую игру, но она ошибаться не станет.
Она ждёт молча — и ждёт худшего, как всегда ждала от него.

Отредактировано Janis Eaton (14 августа, 2018г. 14:07)

+1

95

Нет, она в самом деле никак не может этого усвоить, — того, что прошло пятнадцать лет, что не так уж и давно два месяца они жили под одной крышей и он ни разу не позволил себе причинить ей боль. Она видит в нем чудовище, способное только на жесткость и притворство, и даже если он заслужил это, то с него в самом деле хватит — с него достаточно.
Она не торопится, ведет себя осторожно, как если бы он угрожал ей снова, выжидает. Наверное, она не двинется с места, а когда откроет рот — скажет что-нибудь язвительное или едкое, как и всегда, потому что единственное, чем она всегда била метко, были слова.
Но она не говорит. Проходит минута, другая, но в комнате по-прежнему тихо, и Арн так же молча садится рядом с ней на край кровати. Ничего он не собирается делать, ничего.

Отредактировано Weylin Arn (14 августа, 2018г. 14:17)

0

96

Арн не делает ничего. Совсем ничего, и это, наверное, единственно правильный выход — он просто молча садится рядом, и в этот раз Дженис не пытается отодвинуться.
Она ещё ждёт, напряжённо, тихо, затаив дыхание, но время уходит, как уходит с отливом вода, и вместе с ним уходит её страх. Арн не трогает её, и, пусть не сразу, Дженис понимает: он больше не будет пытаться. Он всё же остановил себя.
Он, садист, наслаждающийся её болью, всё же остановил себя сам, когда ей было страшно так, что она не могла даже попросить его.
Он клялся ей, что больше не причинит ей вреда, и он в самом деле сумел удержаться. Даже там, в ванной, он мог зайти дальше — и хотел, она видела, чувствовала это, — но он, будучи сильнее неё, отказался от власти, что давала ему её беспомощность.
Он не тронул её, хотя знал, что сейчас она позволила бы ему всё. Она просто побоялась бы ему отказать, зная, что это может обернуться большей болью.
Дженис ждёт ещё немного, но Арн не движется, и она всё же выдыхает. Она тянется к нему, вслепую нашаривает оставшийся за его спиной галстук и, вложив тот Арну в ладонь, низко склоняет голову.
Решиться на это второй раз гораздо сложнее.

Отредактировано Janis Eaton (14 августа, 2018г. 14:37)

0

97

Он неспешно развязывает узел, чтобы хоть как-то отвлечься, потом второй, пропускает ткань между пальцев, разглаживая. Итон даже не думает напялить на себя чертову футболку, просто наклоняет голову, чтобы ему было удобнее завязать ей глаза: она ненормальная, в самом деле, пять минут назад ее трясло от того, что он находится рядом с ней, а теперь она вновь протягивает ему этот чертов галстук. Это безумие.
Она выглядит пошло с этой наносной покорностью, с этим тупым смирением, как будто всеми силами провоцирует его, и Арн пережидает еще долго, откладывает галстук в сторону, оставляя право решать за собой — продолжат они или нет.
— Почему ты не остановила меня?
Он не понимает — действительно не понимает — почему в этот раз она предпочла смолчать, оставив ему угадывать, считается это для нее изнасилованием или нет; почему, когда он сделал все, что мог, чтобы она не сравнивала с событиями пятнадцатилетней давности один единственный день, даже еще меньше, она все равно упрямо поступала так, чтобы плохо было им обоим; и почему, черт подери, он не может прикоснуться к собственной жене, не вызвав у нее ужас или отвращение, хотя хорошего — и он уверен, что не обманывает себя — было больше.

Отредактировано Weylin Arn (14 августа, 2018г. 18:05)

0

98

- Я не знаю, - тихо откликается Итон.
Перед Арном ей сложнее признаться в том, в чём она уже призналась себе: она боится его. Она знает, что ему нравится причинять ей боль, нравится одерживать над ней верх, нравится чувствовать свою власть.
- Не пойми меня неправильно, - начинает она, по-прежнему глядя куда-то мимо него, - я не пытаюсь оскорбить тебя. Не сейчас.
В нём есть то же самое, что и в ней - желание причинять боль. Сдерживаемое, не сводящее с ума - как её, но прорывающееся, снова и снова.
Дженис знает, насколько ему тяжело.
Дженис хорошо помнит, как это сложно - заставить себя прекратить, когда власть и сила так кружат голову, и человек под тобой кричит от боли.
- Ты садист, Арн. Тебе нравится делать мне больно. Ты можешь думать, что любишь меня, но больше, чем меня, ты любишь, когда я кричу. Может быть, мне просто идёт быть жертвой. Я не знаю.
Малыш Никки был уверен, она создана для него.
Малыш Никки считал, она шедевр.
- Я не пыталась остановить тебя потому, что боялась спровоцировать.

Отредактировано Janis Eaton (14 августа, 2018г. 19:47)

0

99

Она говорит долго, и Арн находит в себе терпение выслушать ее до конца, не перебивая, хотя — слово за словом — она несет полнейшую ахинею. На это даже глупо было бы обижаться или, как она сказала? Не пытается его оскорбить?
Что ж. Оскорбительной бывает только правда, а здесь ее — ни на кнат.
— Знаешь, чего я действительно не понимаю, Дженис? — после долгой паузы спрашивает Арн, и во взгляде его напополам с растерянностью сквозит что-то едва различимое, смешанное: удивление, ирония, раздражение. Он давно пытается пробиться сквозь глухую стену, которую она возвела — теперь ему ясно, из чего.
— Ты видела мое воспоминание, но все равно не заметила, верно?
Не заметила даже, насколько оно блеклое, выцветшее, грязное.
Как же можно быть такой слепой.
Усмехнувшись, он проводит ладонью по губам, потому что ему говорить не менее тяжело, чем ей — может быть, даже тяжелее. Но, видимо, это необходимо — она же упрямая дура и до сих пор хочет научиться ему доверять, вон, протягивала галстук, предлагала все и сразу — она же как всегда, боится и идет дальше.
Идиотка.

Он встает с постели, отходит к двери и, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди, говорит:
— Там не было ничего, что можно было бы описать словом "нравится", Дженис.
Господи, как же это нелепо звучит, но он все равно произносит вслух, сквозь рваный отчаянный смех:
— Извини, но мне не понравилось.
Он не знает как ей объяснить — объяснить, что нет никакой власти, что тот, кто причиняет боль — всегда слабее, всегда проигрывает. Когда нет другого выхода, кроме агрессии или насилия — вот где настоящая беспомощность, а не... Власть — это умение врачевать раны, а не наносить их.
Но ему это почти никогда не удавалось, не удается и сейчас.
— Извини, Дженис, — говорит он еще раз, чуть отвернувшись в сторону и пытаясь подобрать слова, которые то и дело крутятся на языке, но никогда не ложатся, не выстраиваются в верную фразу; разводит руками: — Но мы были вместе до января, и тебе не в чем меня упрекнуть — не было ни дня, где ты могла бы кинуть мне в лицо подобное обвинение. И если бы, как ты говоришь, я любил, когда ты кричишь — я бы этого от тебя добился. Но мне это не нужно.

Он трижды касается сжатым кулаком двери, потому что чувствует: все, что он говорит ей идет впустую. Все не так, он даже объяснить ей нормально не может, в чем дело.
Все не то.
— Я всегда был трусом, я боялся за свою жизнь, и когда убили Тома я не рискнул пойти к кому-либо еще, хотя возможность и время — все было на моей стороне.
В самом деле, тогда он еще не успел запачкать руки по локоть. Все только началось.
— Я знал, какое я дерьмо и больше этого я ненавидел только то, как ты меня воспринимаешь — что ты одна видишь меня насквозь. После МакКиннонов, не сразу, но из-за них, я решил, что нужно с этим покончить, но снова не довел дело до конца, все равно ведь задержал вызов и они смогли уйти — и мы оба знаем, к чему это привело в итоге. И там, Дженис, — он выдыхает, тяжело, глухо, — я боялся за свою жизнь еще больше, чем когда-либо, и остался только потому, что иначе он бы тебя убил — и этого я боялся ровно столько же. А теперь не будь дурой и сложи два и два, Джен.
Никогда не было ничего кроме страха.
Он, быть может, и хотел тогда ощутить власть, упиться ее болью — но власти не было тоже.
Никогда.

Отредактировано Weylin Arn (14 августа, 2018г. 23:47)

0

100

Когда Арн говорит, что не было ничего, что ему не понравилось, Итон хочется рассмеяться в ответ, но она только удивлённо вскидывает бровь. Она видела его там. Она видела его лицо тогда, и, когда он вжимал её в пол, он наслаждался каждой чёртовой минутой.
— Прекрати, — обрывает она его и нарочито неторопливо расслабляет ладонь, едва замечает, что впилась в ту ногтями, и подрывается с кровати. — Ты продал ему меня. Ты вытащил меня в доки не потому, что у тебя не было выбора, нет: ты ненавидел меня. Искренне ненавидел, Вейн: для Круцио нужно хотеть причинить боль, и ты хотел, хотя, видит Мерлин, я всегда думала о тебе лучше, чем ты есть.
Два месяца она спала с ним в одной постели. Два месяца.
Она потратила на него столько времени, и всё зря. Дженис, шокированная собственным озарением, удивлённо округляет глаза.
Вот ведь ублюдок.
— Я знаю, почему ты ни разу не поднял на меня руку в те два месяца, что я спала с тобой. Ты хотел подобраться к Скримджеру. Быть ценным, полезным. Многих ты трахал ради информации, Арн?
Впрочем, какая разница.
Он трахал ради информации её, и теперь, когда она перестала быть полезной, он мог позволить себе отвести душу.
— Подумать только, — в голосе Итон — чудовищное разочарование, — я почти полюбила тебя. Я почти полюбила тебя, а ты продал меня, предал меня, использовал меня, и, главное, лишил меня самой себя. Даже когда мне было страшно, мне никогда не было слишком страшно. Я не боялась ни Рудольфуса, ни Антонина, ни даже Тёмного Лорда, но тебя, Вейн, боюсь. Я боюсь того, на что ты способен, потому что не знаю, что ещё ты можешь сделать со мной. Я боюсь за себя, и это ты научил меня этому.
Медленно, очень медленно Итон стихает. Отворачивается снова, кусает губы, затем поднимает глаза:
— И я не знаю, что мне делать теперь, когда я твоя, да простит меня Мерлин, жена.

Отредактировано Janis Eaton (15 августа, 2018г. 12:24)

0

101

Арн смотрит на нее, и тупая боль, словно от удара, расползается по затылку: она не слышит его, все, о чем она говорит, окрашено в другие цвета, и для нее существует совсем другая правда. Он смотрит на нее безнадежно, понимая, что она не хочет его слышать — ей удобно считать, будто все было притворством, садисткой игрой, ей удобно различать только черное и белое — так ведь проще, понятнее.
— Я вытащил тебя, чтобы стереть тебе память. Его вообще не должно было там быть, — не повышая голос, вкрадчиво и жестко спорит он с ней, хоть и знает, что это бессмысленно. Даже если она исследует его голову вдоль и поперек, ничего не изменится: ей же никогда не удастся побывать в его шкуре, она же слишком правильная для этого всего.
— Ну и как, получился у меня тот Круциаутус? Хватило мне на него ненависти?
Он ничего тогда не помнил, кроме гнева, злости и страха. Он хотел отомстить ей за унижение унижением, но ненависть — слишком громкое слово.

Он следит за выражением ее лица, меняющимся так быстро, будто она сделала очередное идиотское открытие, и когда Дженис говорит вновь, Арн смотрит на нее, ошеломленный.
— Что? — переспрашивает он, не в силах понять, как все, что он говорил и все, что она знает о нем, она могла связать в этот бред. — Ты вообще себя слышишь? Ты... ты видела, что я отвечал ему под сывороткой: я остался в этой тупой стране с этой войной, чтобы искупить свою вину. Я не знал, что стану делать, когда они придут — но знал одно, что на этот раз я не стану им помогать. И ты, ты все это видела: но вместо того, чтобы обратиться к фактам, ты строишь нелепые теории.
Вдох-выдох.
Горло пересыхает с непривычки — он никогда еще так много не говорил и никогда не тратил свое время и слова столь бессмысленно.
— Твою мать, Дженис, я знаю Скримджера дольше, чем ты, и уж точно я не стал бы подбираться к нему через твою постель.

Он успевает сделать два шага в сторону окна, и вдруг замирает, как если бы вдруг расслышал ее сквозь шум.
Что она сказала?
Арн, оглушенный ее признанием, ловит взгляд Дженис: он считал, что она просто развлекалась, что она ушла, потому что он надоел ей — ведь так и должно было бы быть, он ведь ее недостоин. Но нет, сейчас Дженис говорит правду, и в ней столько же жесткости, сколько было в Лестрейндже, переступившим его порог с телом Мадлен.
Только не это, — малодушно думает он, закрывая глаза.
Лучше бы она никогда ему этого не говорила.

Когда он говорит, губы у него дрожат:
— Так вот, чего ты не можешь мне простить. Того, что ты все-таки была счастлива тогда.
А потом все вскрылось, и ее накрыл ужас от того — с кем.
— А я-то думал, тебе было на меня плевать. Как и всегда.
Оказывается, это больно: знать, сколько всего ты переломал сам.
Арн скользит по Дженис невидящим взглядом, и, натянуто улыбнувшись, говорит последнее:
— В следующий раз, когда тебе станет страшно, вспомни, что я трижды вытащил тебя с того света и остановился, когда ты была не в силах выдавить из себя не звука. Хотя тебе и это вряд ли поможет: тебе же нравится думать, что я хочу твоей боли.
Он, наверное, должен был все закончить раньше — семнадцатого.
— Не переживай, это продлится недолго. Я постараюсь умереть первым.

+1

102

С тяжёлым вздохом Итон сжимает виски ладонями, запрокидывает лицо к потолку: как они, оказывается, с Арном похожи. Вина, чудовищная, осознаваемая только ими, изничтожающая их изнутри — и против неё та сторона, заставляющая искать облегчение боли в чужих страданиях.
Вина и гнев.
Они похожи друг на друга так сильно, что это уже становится страшным.
— Тогда зачем?
Зачем иначе ему втираться ей в доверие? Сама по себе она не стоит ничего.
Она никто и ничто, и само её существование — нелепый выкидыш союза проклятых родов. Это не удивительно, что она могла быть счастлива только с таким же ничтожеством.

Спрятав глаза, Итон нашаривает сигареты. Поясняет, тихо и глухо:
— Я отказалась от тебя потому, что Скримджер вынудил меня занять его пост. Рано или поздно о тебе стало бы известно, и тебя бы убили, как убили Тома — мне в назидание.
Теперь она уже не знает, жаль ли ей, что он не умер тоже.
Она вообще ничего не знает.
Ничего.
— Хоффман считает, что я могу быть счастлива только тогда, когда несчастна, — признаётся она в том, в чём боялась признаться даже себе. — Считает, что меня мучает чувство вины. Считает, что из-за него я разрушаю всё, в том числе свою жизнь, и иногда мне кажется, что он прав.
Лучше всего она чувствовала себя на войне, тогда, когда в любой момент могла умереть и тем искупить свою вину перед всеми сразу. Прикрыв глаза, Итон цитирует на память:
— Чувство вины рождает в подсознании сценарии наказания, Дженис, и вся ваша жизнь подчинена желанию это наказание получить.
Зажигалка срабатывает с третьего щелчка. Итон затягивается, выдыхает — с истерическим смешком:
— Мы с тобой прекрасная пара.
Просто прекрасная.
— Просто перестань лгать и мне, и себе. Ты хочешь моей боли. Тебе нравится причинять боль, и я прекрасно понимаю тебя в этом: я знаю, как это заводит. Признайся хотя бы себе, что ты садист — точно такой же, как я, — и нам обоим станет проще.
Она же нашла в себе достаточно храбрости, чтобы принять правду о себе — пусть даже и с опозданием.
Хотя бы на это её ещё хватило.
— Я больше не хочу становиться вдовой, Вейн.

Отредактировано Janis Eaton (15 августа, 2018г. 15:01)

0

103

Он взрывается, устав бороться с ее глухотой, взрывается, в очередной раз заслышав это упрямое неверие в ее голосе:
— Зачем? Ты спрашиваешь меня — зачем?!
Нет, действительно, это невыносимо. Он даже не может понять, кто из них больший эгоист: он, которому во что бы то ни стало была нужна именно Дженис, чтобы чувствовать себя хоть сколько-нибудь живым, или Итон, которая заставляла его каждый раз вынимать все новые признания, рвать жилы и получать в ответ только презрение? Кто из них?
Я люблю тебя, Дженис. Сколько раз мне нужно повторить тебе это? Что мне сделать, чтобы ты услышала меня — прислать тебе голову Рудольфуса в коробке и ленточкой перевязать?
Что ему сделать, чтобы закрыть перед ней свой долг?
Но потом он все-таки понимает, почему она никак не может поверить ему — вспоминает свои слова перед тем, как она пыталась покончить с собой, и все сразу становится на свои места.
«Твоя любовь - худшее, что со мной было».
Какой же он дурак.
— Не тогда, Дженис. Почти через пятнадцать лет — после Парижа.
Он не слышит, не замечает, как она подставляет его в уравнение вместо Итона — он не верит ей, слишком долго она доказывала ему, что для нее всегда будет существовать только мертвый муж и бесконечная вина перед ним, и ее «отказалась» сейчас звучит как пощечина. Она никогда не воспринимала его всерьез — всегда было только почти, почти, почти, — и все, что он мог вызвать в ней настоящего оказалось лишь страхом.
Только потом, когда она упоминает Хоффмана, Арн вдруг смотрит на нее совсем другими глазами. Мозгоправу стоило бы сдать свой диплом назад.
— Конечно, тебе проще процитировать Хоффмана, чем... — начинает Арн и осекается. Дженис ведь в самом деле верит в это, верит, что должна себя наказать, но он уверен, что это не более — чем нитки поверх незаживающей раны, иллюзия, которой придерживаться легче, чем признаться в том, что так и не оправился после первой потери.
Она нервно щелкает зажигалкой, и, когда она все-таки срабатывает, Арн решается сказать:
— Ты просто боишься разрешить себе — боишься лишиться этого снова, вот и все. Когда ты несчастлива постоянно — только это притупляет боль.
Но что там — разве она поймет? — только снова заводит свою волынку.
Арн тяжело вздыхает, но в нем не осталось ни раздражения, ни злости, ни даже отчаяния — какое-то опустошение, словно бы он действительно отдал ей все, что у него было.
— Я не хочу твоей боли. Я хочу, чтобы ты была счастлива.
Он шагает в ее сторону, сокращая расстояние медленно, разве что не подняв руки ладонями вверх — как ему еще показать ей, что он для нее не угроза? — и сначала едва касается ее плеча, чтобы потом — обнять.
— Хоть бы оделась, честное слово.

Отредактировано Weylin Arn (15 августа, 2018г. 17:27)

0

104

Молча, вывернувшись из его рук, Итон тянется за футболкой и надевает ту как есть — наизнанку, задом наперёд, сбив рукавом тлеющий уголь сигареты. Только потом — она не отходит далеко, стоит на расстоянии вытянутой руки, — запрокидывает голову и смотрит Арну в лицо, и в глазах её столько тоски, что впору удавиться.
— Ты не понимаешь.
Он говорил с её дедом, говорил с её братом, прошёл через оба её дома, но ничего не вынес.
Ничего.
— Я не заслуживаю ничего, кроме наказания, Вейн. Я живу потому, что за меня умирает кто-то другой. Я живу за чужой счёт, с самого рождения, с материнской утробы, где я сожрала собственного брата. Моя мать покончила с собой из-за меня, мой отец спился — из-за меня, — мои братья умерли потому, что я родилась первой. Я уничтожила оба рода, давших мне жизнь, предала их, смешала их с грязью и я никогда не прощу себя за это.
Её долгом было дать новую жизнь той кислоте, что текла в её венах вместо крови, но она предпочла надеяться, что судьба изменит своё русло.
Она в самом деле верила в это — пока Том был жив.
— Я предала свою кровь, и я плачу за это. Если ты хочешь любить меня — люби. Если хочешь, я полюблю тебя снова — это всё равно не имеет значения, потому что рано или поздно ты умрёшь за меня, как умер Том. Все умирают.
Даже Мадлен — и та мертва по её вине.
Они все, все до единого, мертвы из-за неё.
— Но мне было бы намного проще, если бы я ненавидела тебя.

Отредактировано Janis Eaton (15 августа, 2018г. 19:38)

+1


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Завершенные эпизоды (с 1996 года по настоящее) » Вместо знакомства с родителями (29 марта 1996)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC