Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ


Очередность постов в сюжетных эпизодах


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Никто не уйдет голодным! (2 апреля 1996)


Никто не уйдет голодным! (2 апреля 1996)

Сообщений 31 страница 53 из 53

1

Название эпизода: Никто не уйдет голодным!
Дата и время: 2 апреля, ужин
Участники: Августа Лонгботтом, Молли Уизли, Энгус О'Рейли, Артур Уизли.

Нора, званый, но скромный ужин в честь спасителя Рона.

0

31

Он смотрит на нее пустым и в то же время жадным взглядом, не замечая, что ухмылка раздвигает губы. Так бешеный пес мог бы смотреть на брошенный в миску кусок мяса - уже не чувствуя благодарности за корм, но еще понимая, что нужно вонзить клыки.
Ее осторожное движение проходит мимо. Рудольфус слишком поглощен тем, что еще не случилось, что пока происходит только в его воображении, и он платит за это - и больше такой ошибки не совершит.
Вспышка заклинания бьет по глазам, удар отбрасывает его на стену, впрочем, приходясь вскользь. Доля секунды - и он уже вновь на ногах, но Молли действует решительно, быстро, показывая неожиданную скорость для погруженной в себя женщины, располневшей за те годы, что она без устали рожала сыновей рыжему ублюдку.
Эта мысль добавляет азарта, подстегивает Рудольфуса. Он редко чувствует себя проигравшим, обойденным, и Молли Прюэтт - живое напоминание именно об этом, и он хочет стереть с лица земли это напоминание, растоптать, уничтожить, обратить к собственной победе, безоговорочной, пирровой - но победе.
Без мантии он куда проворнее, без необходимости притворяться в дело вступают инстинкты и реакции, обычно дожидающиеся своего часа, скрытого под серебряной маской.
Рудольфус настигает ведьму уже в дверном проеме, не тратит время на чары - магия не нужна ему здесь, сейчас. В нем мало что есть от волшебника, к которому взывает Темный Лорд - Рудольфус никогда не руководствовался политическими или иными интересами, ублажая исключительно собственную жажду чужой крови.
Не снижая скорости, он обрушивается всей своей массой на Молли, по инерции швыряя их обоих на дверной косяк. Дом будто содрогается от удара, с потолка сыпется побелка вперемешку с деревянной крошкой, оседая на волосах, попадая в глаза.
Рудольфус сжимает кулак на кисти Молли, бьет ее головой о стену - еще удар, еще, и снова метель из побелки.
и даже сейчас он не хочет ее убить. И даже сейчас ее близость для него как предчувствие удара, но не сам удар.
В ушах низко поет предвкушение - твоя, твоя, наконец-то твоя.
Ее кожа, ее глаза, яркие пятна неровного румянца, будто отражения чуть поблекшей рыжины - а особенно ее сопротивление, иступленное, яростное - доводят его нетерпение до края, заставляют забывать дышать. Она выдирается, как будто понимая, что он не отступит, что стоит замереть лишь на миг, и все будет кончено, и это упрямство, эта готовность бороться до конца, чего бы ей это не стоило, сводит его с ума. Тем слаще будет ее покорность, тем глубже наслаждение.
Он отшатывается, бережет глаза - и Молли, выдираясь, оставляя в его руках рукав, все же выкручивается из его хватки. Отчаяние, должно быть, придает ей сил - она еще не знает, что из дома ей не выйти.
Рудольфус облизывает губы, отбрасывает назад спадающие на лоб пряди, лениво вскидывает палочку в самом безобидном жесте из своего арсенала. Экспеллиармус, обезоруживающее, бьет Молли в спину, подгоняя.
Отбрасывая палочку, Рудольфус вступает в игру - пытаясь ускользнуть, сбежать, она только сильнее растравляет в нем то, что до поры до времени скрывается за фасадом.
Он молчит, не нуждаясь в словах. С ее имени не произнес больше ни слова, и то, что Молли тоже молчит, принимая правила или зная, что слова бесполезны, заводит его так, как не заводят просьбы пощады.
И все же он знает, что заставит ее кричать. Слова ни к чему, но ее крики - вот то, что ему нужно, по-настоящему нужно. Они поддержат его то время, которое осталось до победы Организации, а после, когда он убьет ее мужа, посмевшего увести ее у него из-под руки, на ее глазах, он заставит ее кричать снова - и тогда уже убьет.
Ту, другую, в своем доме, он не может убить, хотя, видит Мерлин, так хочет этого иногда - и поэтому Молли Прюэтт ответит за них обеих.

+3

32

[nick]Molly Weasley[/nick][status]Мать-героиня[/status][icon]http://d.radikal.ru/d21/1803/8a/f28f6800a2c0.jpg[/icon][sign]Лучшие пироги Британии![/sign][info]<b>Молли Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>домохозяйка</i>[/info]В доме пусто  и тихо. Во всяком случае, никто не выбежал помочь ей, но никто и не пришел на помощь Лестрейнджу, так что они остались один на один. Но, при всем неравенстве сил – Молли давно не практикует иных заклятий, кроме тех, что помогают ей в хозяйстве – на его звериную злобу она отвечает своей яростью и решимостью спастись. Ей есть за что сражаться с этим чистокровным чудовищем. У нее дети, Артур, их дом и их любовь, и она не позволит все это разрушить, она не останется умирать в этом доме, пустом и страшном, как душа Лестрейнджа.
А то, что он ее убьет, она не сомневается.
В пустой дом не приглашают для того, чтобы выпить чаю и поболтать о школьных временах. Только не Рудольфус Лестрейндж.

Он настиг ее быстро, без всякой магии, припечатывая одним ударом к косяку, и у ведьмы перед глазами темнеет от силы удара и от боли, но она не позволяет себе ни секунды передышки, пытается оттолкнуть тяжелое, чужое тело с чужим, отвратительным запахом.
Никогда, ни на мгновение она не пожалела о том, что тогда, в школе отвергла Рудольфуса. Она и всегда чувствовала в нем угрозу, чувствовала темное и страшное за пристальным, голодным взглядом, хотя, были среди ее подруг и такие, кто считал это признаком мужественности, и был очень непрочь, чтобы наследник древнего имени почтил их своим вниманием. Но только не упрямая, рыжая Молли Прюэтт.
Она сбежала с Артуром, она построила свою жизнь, но он ее нашел…

Ненадолго обретя свободу, она тут же теряет палочку, но с палочкой или без, она сбежит из этого дома, главное, найти выход. Сердце бьется где-то в горле, когда она, через пустую комнату – только пара кресел в грязно-серых чехлах – выскакивает на лестницу. Везде пыль. От нее на губах затхлый привкус. Пыль оседает на ее платье, на рыжих волосах, в которых запуталась известковая крошка, выбелив их снежной сединой. Где-то на затылке – кровоточащая ссадина, но Молли некогда проверять, насколько она глубока. Если она не сумеет убежать…
Ведьма запрещает себе об этом думать. Должна. Сумеет. Молли никогда не сдавалась, не сдастся и теперь, а тем более, не будет плакать и просить пощады. Она скорее выцарапает глаза этому ублюдку, если он попробует еще раз к ней прикоснуться.

Она бежит по ступеням, вниз, и они кажутся ей бесконечными, а сзади –  тяжелые шаги и дыхание. Входная дверь заколочена – те, кто сюда приходит, дверью не пользуется. Только над ней блеклое пятно полукруглого оконца. Свобода – она близко. И возможность позвать на помощь. Совсем близко, какая жестокая шутка. Но Молли не тратит время и силы на сожаление, сворачивает в коридор, запирает дверь на засов, будто засов может остановить того, кто идет вслед за ней. Впереди то, что должно быть было кухней, грязные квадраты окна, пыльная мойка.  Если она сумеет выбить стекло, то сумеет и сбежать, хорошо бы найти стул, или что-то тяжелое, но если придется, Молли готова разбить окно собой, своим телом. Что угодно – только не оказаться снова лицом к лицу с тем, кто за ней идет.

Отредактировано Emmeline Vance (22 апреля, 2018г. 05:36)

+3

33

Рудольфусу не впервой участвовать в такой охоте - знак Мрака на его предплечье дает ему картбланш на развлечения, которые ему по вкусу. Убегающей женщине не спастись, и он слизывает с губ ухмылку, пока с каждым его шагом лестница, по которой они спускаются, проседает и скрипит.
Молли мечется по первому этажу, не тратит время на бесплодные попытки оторвать от входной двери грубо приколоченные доски, выбирает другой путь - может, считает, что ей повезет с черных входом.
Рудольфус, в чьих жилах легковоспламеняемый азарт, неотступно преследует ее, держась на небольшом расстоянии, давая ей почувствовать себя за спиной, проникнуться вкусом неизбежного итога.
На ходу он ослабляет воротник рубашки, дышит тяжело, полно. Нужно было трахнуть ее еще в Хогвартсе, послав к дракклу необходимость сохранять пристойность. Вышло же у него на шестом курсе кончить ту крикливую суку - как ее звали? - Саманту Джеральд?
Утопить, как ублюдочного щенка, и выйти - ха-ха - сухим из воды.
Воспоминания об этом огненным шаром растекаются в паху Рудольфуса, он снова вытирает рот о плечо, зная, что с Молли будет еще лучше: Джеральд была всего лишь тренировкой, вроде квиддича, а вот Молли он хочет по-настоящему.

Захлопнутая перед ним дверь кажется Рудольфусу ничуть не реальнее призрачных воспоминаний о Джеральд, и он не притормаживает, а наоборот, ускоряет шаг, развернувшись вполоборота, и налетает на дверь плечом. Дверное полотно трескается, петли выходят из пазов, неглубоко утопленных в откосах. Рудольфус едва чувствует удар, отходит на пару шагов, снова бьет в дверь - его тренированное, сильное тело отзывается на это усилие привкусом самодовольства, когда петли поддаются еще сильнее и дверь просаживается внутрь. В щелях между полотном и косяками уже видна Молли, ее шаги в пыли на полу - в этой части дома посетителей совсем не бывает.
Рудольфус снова налегает, и дверь вылетает, проваливается вовнутрь - сперва медленно, но затем рушится на пол, поднимая облако пыли, с треском и грохотом.
Он расправляет плечи, находит взглядом женщину, смотрит тяжело, без признака узнавания, однако шагает к ней твердо, уверенно, расставив руки в пародии на сеть.
Ей не уйти.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (10 марта, 2018г. 19:51)

+3

34

[nick]Molly Weasley[/nick][status]Мать-героиня[/status][icon]http://d.radikal.ru/d21/1803/8a/f28f6800a2c0.jpg[/icon][sign]Лучшие пироги Британии![/sign][info]<b>Молли Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>домохозяйка</i>[/info]Дверь трещит, содрогается, ее не хватает надолго. Ровно на три удара. Но даже три удара это несколько секунд передышки, возможности оглядеться, подумать! Молли сразу же кидается к окну, и разочарование полоснуло по сердцу – окно выходит в тупик, заваленный какой-то ветошью. Это не выход, это ловушка, через стену ей не перебраться, и вряд ли кто-то услышит ее, даже если она разобьет стекло и начнет кричать. А разбить стекло есть чем, словно специально тут оставлен стул. Старый, массивный, с вытертым бархатным сидением, приподняв его, Молли чувствует его тяжесть.
Дверь слетает с петель, падает с грохотом. В воздух взлетает пыль, кружится в тусклом свете, делая фигуру Рудольфуса нечеткой, полустертой, призрачной. Но, как бы ни хотелось Молли  поверить в то, что все это только страшный сон, такой слабости она позволить себе не может.

Еще и двух часов не прошло с тех пор, как она обняла перед уходом детей, велев вести себя хорошо. Не прошло и часа, как Артур, смущаясь и счастливо улыбаясь, поцеловал ее в висок, забирая из рук жены вкусно пахнущий сверток с пирогом. Как скоро все может быть смято, уничтожено чужой злой волей. Когда ее хватятся? К вечеру? Раньше? К ночи Артур, наверное, поднимет на ноги всех друзей и сослуживцев, и ее будут искать, но не найдут.
К ночи она, должно быть, будет уже мертва.
А Лестрейндж?
А кто сможет что-то доказать? Кто заподозрит хоть что-то? Этот зверь всегда вел себя так, будто во всем мире нет никого, кто мог бы призвать его к ответу, так, будто он единственная власть, и его желания единственная власть. И что самое страшное – сейчас так оно и было.

И тогда Молли хватает стул, делает несколько шагов навстречу своему кошмару, и бросает стул в Рудольфуса со всей силой, на какую способна, вкладывая туда и ненависть, и отчаяние, и ужас… Не перед Лестрейнджем, нет.
Ужас был в том, что она  может больше никогда не увидеть детей и Артура. Они – свет ее жизни, ее радость.
Молли не была жестока или кровожадна, но Рудольфус Лестрейндж… если сейчас она убьет его (если бы!), то не пожалеет об этом, никогда. Потому что то, что она угадывает в его пустом взгляде, взгляде из их школьного прошлого…
Молли старается не думать об этом. Иначе страх заползет в душу, парализует, лишит воли, превратит в загнанное, обезумевшее, беспомощное животное. А Лестрейндж как бешеный волк, он чует чужую боль, страх, слабость, и это только распаляет его азарт. 
И Молли, оставшись без всего, без палочки, без оружия, без надежды, все равно готова сражаться…

Отредактировано Emmeline Vance (11 марта, 2018г. 09:41)

+3

35

Тяжелый стул бьет его в грудь, но силы удара явно не хватает, чтобы нокаутировать Рудольфуса. Щепа, торчащая из спинки, царапает его под челюстью, но одного движения руки хватает, чтобы стул отлетел прочь, в кривой буфет, и осыпался на пол обломками.
Рудольфус дергает головой и ухмыляется - на сей раз не механически и бесконтрольно, а совершенно осознанно.
Ей больше некуда бежать, она загнана в угол, и хотя во всей позе, в лице и глазах Молли Уизли он читает протест и вызов, это уже в прошлом, таком же, как ее безопасность, ее победа.
Его поражение.
Все вышло бы проще, быстрее, безболезненнее, не будь между ними этой общей истории, не будь она настолько упрямой - но в этом случае он забыл бы о ней, едва все произошло, как забывал о тех, кто сдавался без боя, цепенея от страха.
Прыжок, рывок - и она снова в его руках, и теперь Рудольфус остро чувствует каждый миг, каждый ее удар, каждое движение сопротивляющегося тела.
Она безоружна, слишком слаба, а в охватывающем его безумии, в котором нет ничего святого, он мало чувствителен к боли, воспринимая ее как изысканную приправу подстать его дурным наклонностям - ей не оттолкнуть его, не избавиться, и это далеко не первая женщина, которую он возьмет силой, и Рудольфус наваливается, впечатывая ее спиной в старую мойку под протестующий скрип, всовывая колено между ее бедер, опуская тяжелую руку на горло.
Его пальцы сжимаются в железной хватке - ему нет необходимости оберегать ее внешность, это не его заботы. Горло проминается, усиливая ощущение, что перед ним не живой человек, не создание из плоти, и это внезапное ощущение - совсем не то, и Рудольфус наклоняется, изворачивается, чтобы оказаться ближе, пока прямо перед ним не оказывается ее плечо, обтянутое тонкой тканью летнего платья.
И он кусает, вонзая зубы в эту плоть перед его лицом, чувствуя упругое сопротивление, тепло кожи, дрожь, прошедшую по телу - не то своему, не то ее.
Это ближе к желаемому настолько, что он сжимает пальцы еще сильнее, забывая о том, что недавно еще одна мысль о сопротивлении его возбуждала. Сейчас все это лишнее - достаточно одного ее хрипа, вкуса пропитанной его слюной ткани, тепла тела.
Рудольфус вжимается еще сильнее в ее живот, сжимает пальцы, чтобы придушить - больше он не даст ей вырваться, время игр истекло.

+3

36

[nick]Molly Weasley[/nick][status]Мать-героиня[/status][icon]http://d.radikal.ru/d21/1803/8a/f28f6800a2c0.jpg[/icon][sign]Лучшие пироги Британии![/sign][info]<b>Молли Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>домохозяйка</i>[/info]Оказывается, когда нет воздуха, это страшно. Когда не хватает воздуха, тело паникует – оно хочет жить. Тело бьется, пытается освободиться, теряет силы... А рука на горле давит, и давит, и Молли уже не слышит тяжелого дыхания Лестрейнджа, слышит она только пульсацию собственной крови, пульс стучит, сердце заходится, просит, требует – воздуха. Женщина понимает, что еще немного, ну двадцать секунд или тридцать такой вот железной хватки, и она потеряет сознание, вот и ноги уже наливаются болезненной слабостью, и удары, которые приходятся на плечи Лестрейнджа – все тише, а голова становится тяжелой и только горло жжет огнем, как будто пятерня Рудольфуса из раскаленного железа.
Но все это прошло, мгновенно, сметенное вспышкой боли, когда он впился ей зубами в плечо. Тогда Молли, уже ни на что не надеясь, вспоминает грязный прием, которому ее, многозначительно посмеиваясь, научили братья и который ей так и не пригодился до сегодняшнего дня. Бьет коленом в пах, и, насколько хватает силы – в ухо.

Платье на плече промокло от слюны, Молли вздрагивает от отвращения, от шока. Само ощущение чужого тела, прижатого к ней так близко и недвусмысленно – это оскорбление Артуру и ей. Их браку, их ночам, полным нежности и любви.
Наука братьев не пропала, хватка ослабла, хотя, похоже, ничто не могло заставить Лестрейнджа разжать пальцы, и Молли получила тот самый, благословенный глоток воздуха.
Какое же это блаженство – дышать.
Узел рыжих волос расплелся, пряди спутались на шее, упали за спину неровной, изломанной волной, отлетела маленькая пуговица у ворота. Молли всего этого не видит, только краем глаза замечает их общее гротескное отражение в грязном оконном стекле.

В Хогвартсе одна девочка, Молли уже не помнила ее имени, плакалась, что Лестрендж был груб с ней, и показывала синяки на запястьях, но тогда большинство учениц Слизерина и даже Рейвенкло вынесли свой однозначный вердикт: сама виновата. Не нужно бегать за мальчиками, а если уж бегаешь – потом не жалуйся.

«Артур!»
Имя мужа билось на губах.
- Артур!
Отчаяние все же заставило Молли кричать.
Нет, она не надеялась на чудо. Появись здесь Артур, и это чудовище его убьет, как убьет ее. Нет, пусть живет. Он – лучшее, что могло с ней случиться.
А крик, это прощание.
И просьба о прощении.

Отредактировано Emmeline Vance (26 марта, 2018г. 13:08)

+4

37

Он едва успевает развернуться, и то больше уловив этот отчаянный рывок ее тела своим, чем в самом деле ожидая отпора, но даже так, даже с разворотом, колено Молли попадает в цель, и ощутимо.
Рудольфус трясет головой, и в ухе перестает гудеть, расцепляет пальцы - рыжая сука пользуется этой возможностью, но не только ради того, чтобы вдохнуть, для агонию. Она кричит - да скорее уж, хрипит, и он чувствует ладонью напряжение ее горла перед тем, как сомкнуть хватку снова.
И задерживается.
Она выкрикивает не просьбу отпустить, не мольбу, не проклятие.
Она выкрикивает имя.
Не его имя.
Здесь, где нет никого, кроме них двоих, где никого и не будет, на этой заброшенной кухне, она зовет своего ублюдка-мужа.
Вместо того, чтобы вновь сомкнуться на шее, пальцы Рудольфуса сжимаются в кулак.
Он бьет ведьму в лицо, впечатывая костяшки в податливую плоть с тихим хрустом, с таким же наслаждением, с каким чуть позже будет вбиваться между ее ногами.
Этот удар он уже не сдерживает - охватившая его ярость не знает узды, не знает границы.
Она не смеет звать другого.
Не смеет звать Уизли именно тогда, когда Рудольфус наконец-то взял восстановление верного порядка вещей в свои руки.
Разворачивая Молли спиной к себе, он вцепляется в волосы на ее затылке, оттягивает, прижимая ее бедра к мойке своими, и с силой опускает ее голову вниз, сбивая кран, покрытый ржавчиной из-за подтеков воды. Металл скрежещет, а Рудольфус коленом давит между ногами Молли, пинками раздвигая ей ноги, наваливается ниже, задирая сзади подол ее платья.
У него яйца все еще сводит от боли - это пройдет, но даже эта задержка сводит его с ума.
Он снова прикладывает ведьму лицом об мойку, снова рывком дергает ее волосы на себя, заставляя прогнуться, тянуться за его рукой, чтобы не лишиться волос.
- Еще раз издашь этот вой, и я откушу тебе язык, тупая сука, а потом затащу наверх, наложу Империо и заставлю не просто раздвинуть ноги, а благодарить меня за это - так ты хочешь? Этого?! - ее спина прижата к его груди, совсем близко - шея, где уже проступают следы его пальцев. Рудольфус прижимается ртом к этим следам, чувствуя языком дрожь ее горла, ее страх, ее желание жить - и отчаяние.
Ее волосы будто темнеют, мокрой медью обвивают его кулак, липнут к лицу, и он вдыхает этот сумасшедший, возбуждающий коктейль с ее кожи. Он знал, всегда знал, как она будет пахнуть для него - ржавчиной, отчаянием и победой.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (11 марта, 2018г. 18:34)

+4

38

[nick]Molly Weasley[/nick][status]Мать-героиня[/status][icon]http://d.radikal.ru/d21/1803/8a/f28f6800a2c0.jpg[/icon][sign]Лучшие пироги Британии![/sign][info]<b>Молли Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>домохозяйка</i>[/info]
Удар в лицо сначала ослепляет, потом оглушает, и вот уже Молли как тряпичная кукла в руках Рудольфуса, только во рту вкус крови, вкус страха, она от него задыхается.
Прижатая к мойке, ведьма все еще слабо дергается, но это уже просто инстинктивная реакция тела на боль, на хватку Лестрейнджа, на то, как жестяной край раковины врезается ей в живот. Только когда это чудовище задирает ей подол, Молли немного приходит в себя, но лучше бы нет, потому что она сразу понимает, что сейчас будет.
Будет то, чем он грозил ей в школе. Предвкушение чего она видела в его глазах, в его мерзкой ухмылке. То, от чего она (как ей казалось) надежно укрылась в Норе, в Артуре и его детях.

- Ублюдок, - хрипит она, и в раковину капает кровь, добавляя в разводы желтой ржавчины немного чистого, алого. Капля разбивается, растекается маленькой кляксой, а за ней вторая, третья… Молли видит это так близко, но, почему-то ей особенно лезет в глаза грязь, забившаяся в в сливной сток.
- Мерзкий ублюдок! Будь ты…
Еще один удар о мойку лицом прерывает проклятие ведьмы, и она только хрипит, когда Лестрейндж дергает ее за волосы. Кусает губы и глушит стон.
Не стонать.
Не кричать.
Не просить отпустить.
Сукин сын, такого удовольствия она ему не доставит. Молли не может дергаться, он ее скрутил так, что дышать получается через раз, но замолчит она только под Силенцио. Или если он и правда откусит ей язык, а у Лестрейнджа это не фигура речи. Это она в нем и чувствовала, это ее и пугало – нет для него границ. Ни своих, ни чужих.

- Без Империо уже не дают, да, Лестрейндж? Ну, еще бы…
Голос будто и не ее, голос сел, словно она кричала несколько часов, но тело – тело ее, и чувствовать, как это животное к ней прижимается сзади, хватает, лезет губами, языком – от этого ее тошнит и слезы на глазах. Молли, как может, пытается втянуть в себя шею, отстранится хоть чуть-чуть, невыносимо и отвратительно  быть вот так распластанной на ржавой мойке в заброшенной, чужой кухне. Унизительно и неправильно. Но, увы, в этой жизни каждый день случаются неправильные вещи, которые ломают все. Случилась она и с ней.
«Артур, прости, дорогой, я не хотела, правда не хотела».

+4

39

Оскорбления его оставляют равнодушным - сейчас оставляют, потому что оскорбления - это признак отчаяния, знак того, что ей не за чем укрыться, кроме как за пустыми словами, попытками оттолкнуть его хотя бы так.
Приходит мысль о Силенцио. Приходит и уходит, потому что это слишком чистенькая, слишком разумная мысль, как будто он хочет уйти от того, что в самом деле здесь происходит.
Силенцио - не для него, он хочет, чтобы она кричала, чтобы стонала от боли, чтобы реагировала на каждое его движение. Будь его прихотью ее безответность, он б убил ее еще наверху, но ее безвольное, несопротивляющееся тело, обмягшее под ним - не то, мысли о чем преследовали его с Хогвартса.
Пусть остается в сознании, без милосердного Империо, пусть оскорбляет его - пусть пройдет вместе с ним через каждое мгновение, которое она ему задолжала.
Она крупнее Беллатрисы - но не настолько, чтобы это имело какое-то значение для Рудольфуса, едва разменявшего четвертый десяток, все еще держащего себя в квиддичной форме, не брезгующего применением силы.
Удерживая раскрытой ладонью ее затылок, пригвождая к краю мойки, Рудольфус быстро расправляется с ее тряпками, расстегивает ремень, пуговицы на своих штанах. Рукав его рубашки на руке, которой он прижимает голову Молли, ползет вверх, обнажая край Темной Метки - хвост змеи, теряющийся под манжетами.
Содрав с нее белье, собрав в кулак подол ее юбки, вминая кулак в поясницу, Рудольфус подается вперед, сгибая ноги в коленях, чтобы компенсировать разницу в росте, пинком сапога по щиколотке придерживая ноги Молли разведенными.
Она, конечно, сухая.
Ему, конечно, плевать.
Это небольшое физическое сопротивление, уже не играющее никакой роли, имеющее отношение к той части Прюэтт, которая Лестрейнджа не интересует и которая принадлежит Уизли, он вообще едва замечает, переполняемый яростным восторгом.
Наваливаясь сильнее, резче, слыша и чувствуя, как содрогается и скрипит мойка, Рудольфус берет свое - обещанное и предательски отнятое - забывая и о жене, и о том, что должен избегать возможности быть арестованным или даже обвиненным в чем-либо противозаконном. Сейчас, когда Организация перешла к активным действиям, он не имеет права привлечь к себе внимание Аврората, каким бы малоотносящимся к деятельности Пожирателей Смерти не было обвинение. Метка на его предплечье свяжет его с теми Знаками Мрака, которые реют над домами с мертвыми членами семье или самими магами, продвигающими законы, противоречащими планами Темного Лорда. Никаких арестов, знает каждый, отмеченный Меткой.
Никаких арестов - лучше смерть. Лучше смерть, чем попасть живым в руки авроров и заговорить.
И Рудольфус осторожен, как мог бы быть осторожен хищник: он убивает всех, кто может свидетельствовать против него, оставляет лишь трупы, прислушивается к тому, что говорят в Министерстве и прикармливает этого здоровяка Арна из контроля и постановления на учет.
Только вот смерть была бы слишком быстрой расплатой для Молли Прюэтт - давно уже Уизли.
Когда-нибудь, без сомнения, он ее убьет - и передаст с рук на руки ее растерзанный труп ее мужу, чтобы ублюдок знал, понял, от кого и по какому поводу этот подарок...
От этой мысли, от запаха крови, от сопротивления, которым все еще полна Молли, Рудольфус кончает - и это еще лучше, чем он себе представлял, лучше, чем с любой рыжеволосой шлюхой из борделей, которые сквозь пальцы смотрят на жестокость Лестрейнджа, если золото льется рекой.
Когда-нибудь, растягивает удовольствие Рудольфус, тяжело наваливаясь на Молли, содрогаясь в ней, избавляясь до капли от этой одержимости и зная, что не сможет избавиться полностью, он принесет ее тело ее мужу и бросит перед ним, наслаждаясь каждым выражением на физиономии рыжего ублюдка.
Когда-нибудь, но не сейчас. Позже - когда вытрахает эту суку полностью.
Ему больше чем понравилось - та блаженная пустота в голове, откуда вымарались мысли о жене, о чем бы то ни было, становится все недостижимее с каждым днем: ни алкоголь, ни кровавые, жестокие рейды уже не помогают так как раньше, зато сейчас он будто заново родился.
Не так уж сложно будет выслеживать Молли впредь - когда ему захочется.
Пусть еще поживет, он успеет ее убить - и ее, и ее выводок. Пожалуй, его старый недруг предатель крови Артур Уизли заслуживает того, чтобы однажды вернуться из Министерства и увидеть Метку над домом.
- Не вздумай сейчас что-нибудь выкинуть, - предупреждает он, выпрямляясь и застегиваясь, а затем, без следа от миролюбия, которое не посещает его даже посл секса, дергает на ноги и Молли, накручивая на кисть ее волосы.
Не обращая внимания, может ли она вообще передвигать ноги, тащит ее обратно наверх, на ходу продумывая план - ему нужна его волшебная палочка, и лучше бы ей не упрямиться, пока он не передумал оставлять ее в живых.

+4

40

[nick]Molly Weasley[/nick][status]Мать-героиня[/status][icon]http://d.radikal.ru/d21/1803/8a/f28f6800a2c0.jpg[/icon][sign]Лучшие пироги Британии![/sign][info]<b>Молли Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>домохозяйка</i>[/info]
У нее не получилось ускользнуть.
Не получилось исчезнуть.
Не физически, конечно, Лестрейндж держит ее крепко. Молли не слабая женщина, но тут ей не вырваться, а каждая попытка оставляет синяки и чувство унижения и бессилия. И ненависти. Она дышит этой ненавистью, она задыхается ею, ненависть сжигает ей губы – ей, любящей матери, верной жене, хозяйке бедной, но уютной Норы, счастливой… счастливой, до сегодняшнего дня, до этого часа, который ломает все.
Молли пытается убежать в мысли об Артуре, зажмуривает глаза так сильно, что под веками плавают багровые круги. Пытается вызвать в памяти его голос. Его лицо. Но не получается! Не получается! Артур где-то там, далеко, а она здесь.
На пыльной, заброшенной кухне,  Лестрейндж – гореть ему в адовом пламени – засовывает в нее свой отросток. К горлу подкатывает тошнота, как будто каждый толчок его бедер марает ее в чем-то липком и мерзком, таком, что держать в себе невозможно. И вот это ощущение гнусного, творимого над ней насилия, куда ярче сейчас чем даже чувство вины перед Артуром и детьми. Когда нутро саднит, спину ломит, когда дыхание Рудольфуса Лестрейнджа так близко, что будь у Молли возможность – она бы вцепилась ему в горло и не отпускала, пока не выдавила бы оттуда последнюю искру жизни – до вины ли тут? Она погибает от невозможности прекратить, от невозможности вывернуться и убить… убить этого зверя!
Но ничего не может, и щека женщины пачкается о ржавчину мойки, и гадкое, горячее – стекает по ноге, как свидетельство – его – победы, и ее – поражения.
Ублюдок.
Ублюдок!
Она вцепляется в его руку, расцарапывая в кровь, пытаясь отвоевать себе хоть немного свободы, хоть секунду от боли и страха.
- Я убью тебя, - обещает она Лестейнджу. В этой мысли есть хоть что-то, хоть какой-то глоток воздуха, позволяющий ей жить дальше.
Что из того, что эта мысль так же чужда Молли Уизли, как Рудольфусу Лестрейнджу чужда мысль о милосердии?
Сейчас она ищет в ней спасение, ищет и находит.
– Убью, слышишь?
Путь наверх куда дольше, куда труднее, чем ее бегство вниз, хотя стены те же и ступени те же.
Но все уже другое, пусть она еще это не поняла в полной мере.

+4

41

Ее ногти пропахивают ему руку до крови - вот ведь рыжая сука, пустила кровь и ему.
Пьянящий восторг накатывает снова, только усиливается с каждой ее угрозой, каждым обещанием смерти во взгляде. Она все еще не сломлена.
Когда он придет за ней в следующий раз, она снова окажет сопротивление.
Рудольфус, не склонный к рефлексии, не понимает и не осознает этого за собой, но его подстегивает сопротивление, оно и лежит в основе его одержимости Молли Прюэтт. Она ускользнула в прошлом - и это не давало ему забыть о ней в первую очередь, накладываясь на воспоминания о ее высокой внушительной груди, широких бедрах и рыжих волосах.
Ему было бы недостаточно ее трахнуть - ему нужно было сделать это именно так: грубо, против воли, не то мстя, не то наказывая за побег.
Он останавливается, ища в ее лице подтверждение ее же словам. И находит.
Рудольфус готов поклясться, что находит.
И да, он слышит.
На этот раз он замахивается.
Ей все равно потребуется сводить следы от встречи с ним.

Наверх они поднимаются без приключений, разве что куда дольше, чем спускались.
Рудольфус вновь швыряет Молли в комнату, находит волшебные палочки. Оглушает женщину Петрификусом и вызывает Макнейра - тот не подает и вида, что удивлен встречей с бывшей однокурсницей. Уолден никогда не задает лишних вопросов и сводит синяки, царапины и ссадины на теле Молли с хирургической точностью, с которой делает все, за что берется. Она - предательница крови в его глазах, но, что важнее, он признает право Лестрейнджа распоряжаться ее жизнью.
Когда дело кончено, Макнейр уходит - такой же собранный, равнодушный, скрупулезный. Он верит Рудольфусу так же, как тот верит ему: если Молли Уизли пока жива, значит, так тому и быть.
Если его и наводят на мысли потеки на бедрах женщины, он оставляет это при себе: Рудольфус никогда не скрывал от Макнейра своих забав, и тот платил ему взаимностью.
Вновь оставшись наедине с Молли, Рудольфус, уже решивший, как растянуть удовольствие, подходит ближе к кровати.
Сейчас, когда она лежит как труп, она его не привлекает - и он потирает расцарапанную руку, оживляя в памяти волнующие моменты их встречи.
Ухмыляется дико, даже бешено.
- У меня есть для тебя кое-что еще, сука.
Обливиэйт - грубый, топорный - бьет Молли в лицо.
И, уже аппарировав вместе с ней в Лондон, неподалеку от того места, где он ее догнал, Рудольфус снимает Петрификус, опускает ее палочку ей в карман и подновляет чары Забвения, чтобы тут же исчезнуть с места - и из ее памяти, оставив после себя приступы головной боли, незапоминающиеся кошмары и ребенка.

+4

42

[nick]Molly Weasley[/nick][status]Мать-героиня[/status][icon]https://d.radikal.ru/d25/1803/41/495076070b0b.png[/icon][sign]Лучшие пироги Британии![/sign][info]<b>Молли Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>домохозяйка</i>[/info]
Из прошлого в настоящее Молли выбрасывает, резко и безжалостно. Она ловит ртом воздух, пытается встать, не понимая толком, где она и что с ней. Вроде бы она дома, в Норе. Вот Артур – она цепляется за него, заглядывает в глаза. Она не хочет верить, что все это было с ней, что все это случилось с ней на самом деле.
То, что столько долгих лет воспоминания были скрыты от нее, не делает их менее жестокими, менее болезненными.  Напротив, Молли кажется, что все произошло сегодня, сейчас, и это сейчас она очнулась в переулке после обливиэйта этого ублюдка, Лестрейнджа, после того, как…
Молли прячет лицо в ладони.
Лучше бы она не знала.
Лучше бы не вспоминала!
Эта мысль труслива, но миссис Уизли все же пытается спрятаться за ней, потому что теперь, когда она знает, ей придется с этим как-то жить. Ради детей, ради… ради Артура.
«Думаешь, ты ему теперь нужна?», - голос в голове очень похож на голос ненавистного Лестрейнджа, будь он проклят, и Молли трясет головой, пытаясь его прогнать.
Если бы этот ублюдок был мертв, ей бы сейчас было легче. Но он жив. Жив, и на свободе.

К чести миссис Уизли (и мистера Уизли) следует сказать, что Молли ни на мгновение не усомнилась в том, что мужу следует обо всем узнать. И уж тем более, она не думала о том, что можно солгать о случившимся. Они столько сил и любви вложили в их брак, в семью, они всегда были честны друг с другом, они всегда поддерживали друг друга… 
Миссис Уизли все эти годы была уверена в том, что их любовь – это стена, которую не разбить. Была.
Теперь, похоже, пришло время испытания на прочность.
Плакать будешь потом, Молли Уизли. Хотя, нет, ты не будешь плакать. Ни одной слезинки не прольешь.

По плечам, по груди проходит дрожь – это Молли загоняет слезы внутрь. Убрав руки от лица (сразу постаревшего), она смотрит вопросительно на Энгуса О’Рейли.
- Вы все видели, да?
Конечно, видел.
Молли встает и удивляется тому, что ноги ее, оказывается, держат. Плохо, но держат.
Зато головная боль прошла. Исчезла без следа – вот же ирония судьбы.
- Простите. Мне надо… я недолго.
Пошатываясь, она идет к лестнице наверх, в супружескую спальню. Нет у нее сил сейчас смотреть в глаза мужу, Августе и мистеру О’Рейли.
Угощение, наготовленное миссис Уизли с такой любовью, сиротливо стынет на столе, и уже нет никому дела до окорока, пирогов и хереса…
О главном Молли еще не знает. Еще никто не знает.

Отредактировано Emmeline Vance (3 мая, 2018г. 20:39)

+5

43

О господи.
Молли Уизли выглядела как женщина, в прошлом которой просто не могло быть какой-то серьезной беды, касающейся лично ее. Вот же выводок здоровых детей, домашний обед, уютный обустроенный дом, что там еще высматривать в ее прошлом. Но с того момента, как в ее воспоминаниях появился Рудольфус Лестрейндж, было ясно, что беда была. Энгус еще успел подумать, хорошо, что он не отправил Августу смотреть на это.
Это было не первое воспоминание об изнасиловании, которое он просматривал, чего стоила одна только Итон. Но это было слишком контрастно, после ужина, после разговоров с Артуром о штепселях и садовых гномах - оказаться в сознании женщины, которую бьют головой о мойку в задрипанном доме. Даже если он привычно сохранял нужную дистанцию - как-то слишком, словно воспоминание набрало силы после того, как годами пыталось прорваться наружу. Зараза.
Едва досмотрев, он принялся за работу: воспоминание, вырванное из канвы событий криворуким заклинанием Лестрейнджа, предстояло вернуть на место, приглушить яркость красок и цветов, убрать лишние гадостные детали, оставить только главное: Молли сопротивлялась до последнего, но Лестрейндж был сильнее. Видит бог, ей понадобится это оправдание хотя бы для самой себя. И по крайней мере, она больше не увидит эту сцену так, словно все произошло минуту назад.
Если бы Артур не сказал, что они оба дескать хотят знать, Энгус предпочел бы вообще все стереть к чертям.
Лето относительно неплохого семьдесят девятого, когда все еще были живы - где-то там воспоминание встало на место, между походами Молли на рынок и возней с детьми. Энгус еще раз убедился, что ликвидировал все последствия бездарного Обливиэйта, бегло просмотрел на год вперед, только чтобы убедиться, что не было других эпизодов - и их, слава богу, не было.
Он осторожно разорвал контакт, не зная, что сказать. Он несколько минут назад обещал Молли Уизли, что ничего страшного в ее памяти не покажут, и теперь чувствовал себя обманщиком из-за этого и из-за того, что проблема не решилась. Проблема, напротив, проявилась в полный рост.
Молли закрыла лицо руками. Энгус в ступоре медленно думал, как бы понезаметнее убраться отсюда, чтобы не напоминать, что теперь у ее изнасилования есть свидетель. Кажется, никак. Он чувствовал взгляды Артура и Августы, но не хотел к ним оборачиваться. Когда Молли отняла руки от лица и заговорила, он кивнул и удержался от дежурного "мне очень жаль". Ему действительно было очень жаль, но это ничего не меняло.
Ступор прошел, только когда Молли, пошатываясь, двинулась вверх по лестнице. Энгус повернулся к Артуру.
- Иди за ней. Живее.
Будет гораздо лучше, если он услышит все от жены, а не от постороннего. Варианты реакции могли быть разными, но... это же Артур Уизли. Он любит жену. Если Энгус еще что-то понимал в людях, Артуру можно было доверить женщину в таком состоянии и не бояться, что он усугубит.
Трансфигурированное кресло Молли теперь казалось каким-то нелепым. Энгус привел его в прежний вид и бесшумно придвинул к столу, вернул на место свой стул. Только после этого он снова взглянул на Августу и вполголоса сообщил:
- Все не очень хорошо.

+4

44

[nick]Arthur Weasley[/nick][status]предатель крови[/status][icon]http://s3.uploads.ru/UGban.jpg[/icon][sign]Воспитал собственную квиддичную команду.[/sign][info]<b>Артур Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>начальник Отдела по борьбе с незаконным использованием изобретений магглов (и к самим магглам)</i>[/info]
Даже не предложи ему Энгус остаться, Артур остался бы все равно. Он доверял начальнику, как доверял и миссис Лонгботтом, но не могло идти и речи, что он мог бы оставить Молли сейчас, когда она выглядела такой испуганной, неуверенной и смущенной.
Он подставил стул ближе к жене, сел и нежно взял ее за руку, удивляясь, отчего у нее такие холодные пальцы - у Молли обычно были теплые, мягкие руки, но сейчас, должно быть, сказывалась ситуация.
- Не бойся. Энгус прав: все позади и сейчас тебе ничто не угрожает, - подхватил он успокаивающие заверения О'Рейли и даже смог выдавить уверенную улыбку. Чем скорее они разберутся с тем, что мешало его дорогой Моллипусеньке, тем лучше, и с этой мыслью Артур приготовился ждать окончания легиллеменции.
Но это окончание, вопреки его надеждам, не принесло облегчения - он-то в самом деле думал, что после того, как Энгус закончит, Молли встанет из кресла и с улыбкой сообщит, что головная боль прошла, а на деле все обстояло совсем иначе: Молли дрожит, хватает ртом воздух, как будто задыхается, и на ее лице нет ни облегчения, ни радости, а только огромное потрясение и еще что-то, что Артур даже не может истолковать.
Она не смотрит на него, и это больше всего прочего сообщает Артуру, что дело плохо.
Что бы не таилось в памяти Молли, сейчас она оказалась не готова к этому - и он, не понимая, удивляясь, не зная, что и делать, в первый момент даже отпускает ее руку, не предпринимая ни единой попытке остановить ее, когда она уходит, прикрывшись каким-то нелепым оправданием.
Артур смотрит в спину пошатывающейся жене, которая едва переставляет ноги на пути к лестнице, ведущей на второй этаж - у них гости, Молли никогда не оставляет гостей внизу, никогда не забывает о том, что она хозяйка здесь, пусть даже это "здесь" совсем крошечное, состоящее из разномастных пристроек и не может похвастаться роскошной мебелью или отделкой.
Совет - а скорее, распоряжение - действует безотказно.
Артур вскакивает на ноги, как будто маггловская заводная игрушка.
- Что? Что с ней произошло? - спрашивает он, хотя чувствует, как смертельно раненое животное чувствует приближение смерти, что Энгус не скажет.
Уизли не извиняется - просто не соображает, что это нужно сделать. Тревога за жену сбивает его с толку, и, пока он поднимается по лестнице, перед глазами так и стоит мрачное лицо О'Рейли и медленно бредущая прочь Молли. Почему-то он думает, что это из-за детей: что с одним из их ребят случилась беда, что-то очень плохое и очень серьезное, и в этом состоянии Артур не понимает, что тогда и он бы знал - и его память была бы изувечена Обливиэйтом.
- Молли, дорогая, подожди, - догоняет он жену на крошечном тупичке площадки второго этажа. Ловит ее локоть, мягко придерживая, тянет к себе, останавливая, даже не догадываясь, как может в ней сейчас отозваться это невинное, в общем-то прикосновение, попытка остановить, удержать, сделать что-то, что противоречит ее желаниям. - На тебе лица нет, родная, неужели все так плохо?.. Расскажи мне, Молли, что-то с детьми?
Он так привык видеть ее сильной - даже когда весь мир, казалось, был против них и их брака, даже когда хоронили Гидеона и Фабиана, даже когда Чарли заявил, что уедет работать в Румынию, когда Перси ушел из дома, когда Рон раз за разом попадал в неприятности с Гарри, а близнецы, казалось, вовсе не знали, что такое спокойная жизнь - что сейчас пугается ее посеревшего лица, застывшего, замерзшего, как будто что-то рвется наружу, а она сдерживает это в себе, останавливает, как могла бы останавливать слезы, чтобы не пугать домашних.

+3

45

[nick]Molly Weasley[/nick][status]Мать-героиня[/status][icon]https://d.radikal.ru/d25/1803/41/495076070b0b.png[/icon][sign]Лучшие пироги Британии![/sign][info]<b>Молли Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>домохозяйка</i>[/info]Чувство вины мешается в Молли со стыдом, и, что совсем уж неправильно, с обидой на Артура, как будто он должен был суметь ее спасти, защитить от Рудольфуса Лестрейнджа. Она пытается доказать себе, что Артур не мог, он не знал, не мог знать. Она пытается напомнить себе о долгих годах счастливого брака. О том, что после всего этого они жили, и жили хорошо, чудесно жили… у них родилось после этого двое чудесных детей, Рон и Джинни, и они еще несколько дней назад всерьез задумывались, а не порадовать ли себя еще одним малышом…
Она должна думать об этом – об их семье, об их детях.
Должна… Но съеживается под ласковыми прикосновениями Артура, пытается ускользнуть от них, потому что перед глазами все еще стоит лицо Рудольфуса Лестрейнджа. Это было так давно и все же, как будто сегодня.

- Ох, нет. Не дети, Артур, не дети, - тихо, безутешно говорит она, отворачиваясь, пряча глаза.
Ей надо побыть одной. Это не та беда, которую можно разделить с Артуром, и как-то он еще сумеет со всем этим справиться? Артур сильный, наверное, только она одна знает, сколько в нем этой тихой силы, сколько в нем истинного мужества, но все же это удар в самое больное, самое сокровенное.
Мысли о муже помогают ей немного всплыть на поверхность, порвать паутину прошлого, и дверь их спальни – вот она, рядом. Там темно и тихо, покрывало и подушки пахнут фиалковым корнем, стены помнят много разговоров, откровенных, долгих. И о плохом, и о хорошем. Молли тянет Артура туда.

Она собирается сесть на край постели и, собравшись с силами и смелостью рассказать мужу обо всем. Это ее долг и это ее право – быть честной и искать утешения у самого родного ей человека. Собирается…
Но, едва за ними закрылась дверь, Молли разрыдалась – безудержно, горько, оглушенная тем, что ей открылось и тем, что теперь им с этим как-то жить. И дети… дети не должны ничего знать. Джинни – она такая впечатлительная девочка. И Рон… Они сразу заметят, что с родителями что-то не так!
- Все плохо, Артур, все так плохо! Прости, милый, я подвела тебя…
Полные плечи вздрагивают, слезы текут, их не остановить, как Моли ни старается.
- Это Лестрейндж, Артур, проклятый Лестрейндж…

Медленно, путанно, через всхлипы, через вспышки отчаяния, она начала рассказывать мужу о случившемся, а внутри собирался в тугой комок страх перед тем, что теперь будет. И «Нора» впервые казалась ей чужой и враждебной, словно отвергая, словно обвиняя…
А еще в голове сидела раскаленной иглой какая-то мысль, связанная с детьми, с младшими… но потрясенная открывшейся правдой Молли пока не может ее ухватить.

Отредактировано Emmeline Vance (12 мая, 2018г. 14:12)

+4

46

В какой момент уютный вечер перестал быть уютным? Когда у Молли заболела голова? Когда Августа не смогла возразить Энгусу и позволила залезть в голову Уизли, хотя еще каких-то пару дней назад у него были проблемы с этим? Она задала себе вопрос: не случись у них этой связи, она так же промолчала бы? Нет, раньше у нее не было проблем с возражениями О'Рейли, она не пожалела бы его даже при подчиненном. Впрочем, возможно, он перестал быть уютным еще до этого всего. Когда Молли поделилась своими мечтами на еще одного ребенка. Августа этого решительно не понимала и теперь, когда обстановка сменилась на напряженную, во всю смаковала свое несогласие, которое даже выразить было некому. Не стоило приходить. И уж точно не стоило приходить сюда с Энгусом. О чем она думала? Точнее: чем она думала? Уж наверняка не головой.
Она встала и отошла в сторону, чтобы не мешать Энгусу. Скрестила руки на груди и смотрела в окно так, будто бы пейзаж за ним оказался чрезвычайно интересным. Все лучше, чем наблюдать за страданиями Уизли. О Мерлин, если они собирались говорить с Энгусом об этих головных болях, то зачем позвали кого-то еще? Августа покосилась на Артура, держащего Молли за руку, и снова вернула взгляд на стекло. Видимо, не думал, насколько все плохо может быть. Лично ей было странно демонстрировать даже намек на слабость, а они устроили ради этого целый ужин.
Все длилось какое-то время, Августа не пыталась считать. Лишь перетирала пальцами несуществующие крупинки и слушала беспокойные, тревожные вздохи Молли. Наконец все закончилось. В каком-то смысле. Молли вскочила и побежала наверх. Стоило ожидать, конечно. Августа представляла картины одна страшнее другой, все то, что могла пережить Молли. Не представлять было невозможно. Но и лезть в это, пожалуй, тоже не нужно.
Она повернулась к Энгусу, когда Артур помчался следом за женой, посмотрела на него долго и задумчиво. Конечно, все не очень хорошо. Когда у них в жизни все было по-другому? Но она не даст себе расклеиться из-за такого. Во время войны не давала и сейчас не будет.
- Думаю, мне лучше уйти, - безапелляционно и твердо. Августа подошла к вешалке и надела мантию. Они ведь не собираются продолжать ужин и обсуждать эти проблемы все вчетвером? Энгус в курсе дела, хотя его это тоже наверняка не касается, а она явно лишний свидетель. - Передай, что еда была замечательная. Я напишу Молли позже, - ей кажется, что такая концовка куда лучше. По крайней мере, это вроде правильно в сложившихся обстоятельствах. Она прислушалась к звукам наверху. Ужасно хотелось уйти раньше, чем вернется Артур, и тогда ей не придется ему сочувствовать. С сочувствием у Августы так себе.
Она застегнула все пуговицы и почти вышла, собиралась аппартировать, но задержалась и зачем-то спросила:
- Энгус, кто это был? - кто, собственно, стер ей память? Быть может это кто-то из их знакомых? Вредноскоп на руке покачивался и был раздражающе спокоен последние года три, что вселило в нее неправильное чувство умиротворения.

Отредактировано Augusta Longbottom (3 мая, 2018г. 23:13)

+4

47

[nick]Arthur Weasley[/nick][status]предатель крови[/status][icon]http://s3.uploads.ru/UGban.jpg[/icon][sign]Воспитал собственную квиддичную команду.[/sign][info]<b>Артур Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>начальник Отдела по борьбе с незаконным использованием изобретений магглов (и к самим магглам)</i>[/info]
Артур вошел в спальню вслед за женой, бездумно прикрыв дверь - он не боялся, что у их разговора будут свидетели, просто не мог думать еще и об этом, а затем замер, вздрагивая от каждого рыдания, которыми разразилась Молли. Она ничего не могла сначала сказать - не хватало воздуха, а он молча стоял перед ней, ожидая самого худшего, боясь того, что мог услышать.
Не с детьми. Беда не с детьми - но отчего тогда Молли рыдает так, будто сердце ее разрывается на части?
Артур несколько раз поднял руку, чтобы попытаться утешить жену, но рука падала вниз еще до того, как он касался плеча женщины, как будто прикосновение могло убить ее, как будто он не хотел слышать то, что заставляло Молли так рыдать.
Только его желания сейчас не играли никакой роли. Сейчас вообще ничто не играло роли кроме того, что у них беда.
В Нору пришла беда и, хоть и с опозданием, он столкнулся с ней лицом к лицу.
Может, все эти головные боли и приступы слабости и были предостережением, но теперь осиное гнездо было разворошено и Артур Уизли мог только ждать. А еще мог сцепить зубы, сказать себе, что нет ничего, с чем бы они не справились, а потом поверить в это самому.
И он сцепил зубы, усадил захлебывающуюся рыданиями Молли на кровать - на их супружескую кровать, где они зачали всех своих семерых детей, где делились планами, радостями и горестями - и отвел с ее лица прилипшие к мокрым щекам пряди волос, нежно гладя щеки, касаясь подбородка, висков.
Он промолчал, не стал уверять ее, что подвести она его бы не смогла - просто дал ей высказаться, и, даже если пока она рассказывала то, что и сама заново узнала только что, в мыслях Артура и мелькнуло пару раз, что он должен оборвать ее рассказ, остановить ее, не слушать, ему достало и мужества, и любви, чтобы выслушать все, до последнего слова.
Достало мужества не измениться в лице, не отпрянуть от Молли, не закрыть лицо руками, чтобы скрыть слезы, которые пришли к нему вместе с гневом, вместе с непониманием - как же так. Как это могло случиться с ними. С ней.
Жена замолкла, и тишина, прерываемая их дыханием, показалась ему лишенной воздуха - этаким вакуумом, с которым так носятся магглы.
Артур снова погладил Молли по щеке, медленно и вдумчиво, как будто она была хрустальной, подаренной на свадьбу теми ее родственниками, которые признали ее брак с Уизли. Каждое движение давалось ему с невероятным трудом: он будто постарел разом на десять, двадцать лет, а в горле стояли слезы.
- Когда... Когда это случилось? - спросил он глухо, и этот вопрос, поначалу показавшийся ему пустым, заданным лишь для того, чтобы заполнить паузу, неожиданно приобрел новую глубину, ужасающую, роковую. - Когда это случилось, родная? Почему он стер тебе память?
Не потому что не хотел, чтобы она рассказала  хоть кому-то, о нет. Артур помнил Лестрейнджа по Хогвартсу, помнил, что предшествовало их с Молли побегу и спешному браку. Если бы Лестрейндж хотел отомстить, он оставил бы изувеченный труп Молли на пороге Норы дожидаться Артура из Министерства - при этой мысли Уизли замутило.
Вместо этого...
Разве что месть была в другом. Не в смерти Молли.
Артур сжал пальцы Молли, бережно поднес их к губам, пряча от нее глаза, пряча безумный вопрос.

+4

48

Уизли, к счастью, убежал за женой. Энгус собирался стоять до последнего, предоставляя Молли рассказать об этом самостоятельно. Это в интересах их обоих, черт возьми - честно поговорить между собой, не вынуждая его пересказывать. У него была своя проблема - он притащил сюда Августу и все обернулось как-то хреново.
Лучше бы снова в паб ее сводил.
Августа смотрела на него, Энгус смотрел на нее. А все так хорошо начиналось вчера вечером и так славно продолжалось сегодня утром. Он вообще не хотел выбираться из ее спальни, а если бы знал, что все так кончится, то и не стал бы выбираться. А теперь и она в идиотском положении, и он в идиотском - ничего ей не сказать после этой сцены плохо и рассказать тоже плохо, предложить остаться здесь - глупо и предложить уйти - глупо, потому что так не делается. Больше никаких долбаных посиделок с подчиненными. Пусть прямо просят помочь с какими-то проблемами, и он тогда поможет. Безо всяких глупостей.
Энгус слегка коснулся рукава Августы, как бы извиняясь за этот дурдом. Но да. Ей было лучше уйти.
Он пошел за ней к вешалке, прислонился к стене, пока она одевалась и застегивала мантию.
- Ладно. Передам.
Он пытался решить, что говорят в таких случаях. Что-то типа "завтра увидимся" или "помимо этого вечера, все остальное было прекрасно"? Завтра они, безусловно, увидятся, а все остальное, безусловно, было прекрасно, но. Ему казалось, что этого всего недостаточно и надо сказать что-то важное, чтобы все снова наладилось хотя бы для них двоих. К сожалению, чем именно все это наладить, он так и не придумал.
К тому же думать позитивно сильно мешало то, что он только что увидел. Воспоминания Молли перемешивались с его собственными воспоминаниями о стычке в доме Корморана. И он как никогда сожалел, что не убил младшего Лестрейнджа. Хотя бы младшего. Это ничего не исправило бы сейчас, но, наверное, могло бы внушить легкий оптимизм на будущее.
- Извини, - произнес Энгус наконец. - Больше никаких семейных ужинов.
Он был благодарен Августе уже за то, что она не задает вопросов, потому что вопросы сейчас только все усложнили бы. Разумеется, в последний момент она все-таки спросила. Все сегодня зачем-то хотели знать то, без чего и так прекрасно могли бы прожить.
Энгус, кстати, тоже бы прекрасно прожил и без этого знания, и без чужих вопросов. Но этот день срыва покровов плохо на него действовал. Он вполголоса отозвался:
- Рудольфус Лестрейндж.

+5

49

Лестрейндж.
Августа прищурилась и провела внутреннюю работу с собой. Эмоционально ее скорее накрыло куполом, чем взорвало. Она могла бы сейчас подойти к зеркалу, накрасить губы и в процессе выдать что-то вроде "Ну так и знала" или "Кто же еще". С другой стороны внутри что-то злилось и запело старую, надоедливую песню. Мотив незамысловатый, текст что-то вроде постоянно повторяющегося вопроса "почему-почему", а дальше - "он никак не сдохнет?". Она много раз размышляла обо всех Лестрейнджах, и это всегда было нездорово. То есть то, что они сделали ей, она представляла, умножая во сто крат, при чем всегда оставляла кого-то наблюдать. Как наблюдала она.
Теперь выходило, что от Лестрейнджа пострадали и Уизли. Августе было все равно, что он сделал. Убил, вероятно, еще кого-то. Но это, правда, было не важно. Заодно припомнилось очень кстати, что Энгус мог убить одного из ублюдков и не убил. Августа надеялась, что он не заметил этот взгляд, хотя не то, чтобы она собиралась сочувствовать и ему, раз уж не позволяла этого себе с Уизли. Ей захотелось оказаться подальше отсюда и лучше в одиночестве. Такие эмоциональные проблемы она предпочитала решать сама. Собственно, любые проблемы было лучше решать самой.
Завтра приедет Невилл, сказала она себе, и на нем это никак не отразится.
Хотела было попрощаться с Энгусом, но не смогла выдавить из себя ни слова. Он мог быть хоть миллионы раз не виноват в произошедшем, но вряд ли это бы поправило ее настроение и сделало его лучше в ее глазах. Августа молча аппартировала, надеясь, впрочем, слабо, что завтра его лицо не вызовет у нее столько же необоснованных претензий, сколько сейчас.

+4

50

[nick]Molly Weasley[/nick][status]Мать-героиня[/status][icon]https://d.radikal.ru/d25/1803/41/495076070b0b.png[/icon][sign]Лучшие пироги Британии![/sign][info]<b>Молли Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>домохозяйка</i>[/info]Молли еще не способна мыслить здраво, она еще долго будет не способна мыслить здраво. Поэтому вопросом, почему все случилось так, а не иначе, почему Лестрейндж ограничился изнасилованием и обливиэйтом, а не убил ее, ей в голову не приходит.
А он мог бы убить ее.
Молли вспоминает тот пустой дом, пыльные комнаты, грязную, ржавую мойку.
Мог. Совершенно безнаказанно. И скрыть следы.
Но чего она не может сделать, так это принять все случившееся и сказать себе и мужу «ну, могло же быть и хуже», потому что для нее не могло. Потому что – пусть это малодушно, пусть это предательство по отношению к детям и Артуру – но сейчас смерть кажется ей едва ли не более привлекательной, чем эта темнота в спальне и воспоминания, всплывшие спустя столько лет, и разъедающие их семейное счастье, подобно кислоте.
- Я не знаю, Артур, правда не знаю, - выдыхает она в ответ.
Пальцы подрагивают в руке Артура, мокрые от слез пальцы.
- Это ужасно… я понимаю, что это случилось давно – семьдесят девятый год, кажется… но такое чувство, будто только вчера.
Семьдесят девятый год.
Он не был спокойным, но Молли и Артур умели дать покой и любовь друг другу, и своим детям. тогда их было пятеро, Рональд появился на свет только в следующем году.
«Может быть, на этот раз у нас получится девочка, Артур, любимый», - сказала она, узнав о беременности. А Артур рассмеялся и сказал, что ему все равно, кто родится, мальчик или девочка, он всем будет рад.
Эти воспоминания – светлые и счастливые – сейчас окрашены в мрачные тона, и кажется непонятным: как же они не знали? Почему не поняли? Неужели, не почувствовали, что что-то не так?
Не почувствовали. Не поняли.
- Он ничего мне тогда не сказал. Вернее, сказал, что откусит мне язык или наложит Империо, когда я звала тебя… И все. Я не знаю, Артур. Прости, я не знаю. Давай не будем говорить об этом сейчас, давай поговорим потом? Пожалуйста!
Молли измучена, она устала и она в отчаянии. К тому же – вспоминает она – в доме чужие люди. Августа и мистер О’Рейли.
Хороший же обед они устроили!
- Давай сначала проводим гостей.
Голос Молли становится чуть крепче, чуть более похож на ее обычный голос. Как бы там ни было, она хозяйка Норы. Обед уже не спасти, да много чего уже не спасти, но попытаться следует.

+2

51

[nick]Arthur Weasley[/nick][status]предатель крови[/status][icon]http://s3.uploads.ru/UGban.jpg[/icon][sign]Воспитал собственную квиддичную команду.[/sign][info]<b>Артур Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>начальник Отдела по борьбе с незаконным использованием изобретений магглов (и к самим магглам)</i>[/info]
Ответ жены его радует - это хорошо, что она не знает. И хорошо, если не будет задумываться об этом. Достаточно и того, что Артур будет думать о возможных причинах милосердия Рудольфуса Лестрейнджа.
Острое желание, почти потребность, чтобы местонахождение Рудольфуса Лестрейнджа - Азкабан ли, маггловский ли ад - было известно, топит Уизли. Он отправился бы куда угодно, с позволения Боунс или нет, но нашел бы Лестрейнджа, чтобы спросить. И заставил бы его заговорить, заставил бы ответить.
Но куда отправляться?
Где искать?
Артур прячет дрожь в руках, сильнее сжимая мокрые от слез пальцы жены, снова целует ее ладонь, и когда поднимает голову, надеется, что выглядит как обычно. Ему инстинктивно кажется, что Молли нужно это, нужно знать, что между ними ничего не поменялось, что в Норе ничего не поменялось и не поменяется, несмотря на то, что они узнали. Артур боится, что это не так, что что-то все же изменилось - но тем сильнее его желание скрыть саму возможность этого от Молли.
Вот злая ирония - он никогда и подумать не мог, что столкнется с проблемой, подобной этой, а потому совершенно не знает, даже не предполагает, что делать, да и мудрено ли! Нет никаких брошюр, никаких министерских курсов на тему того, что делать и как себя вести, если вашу жену изнасиловал преступник и старый враг - и Артур полагается только а свою любовь к жене, которая все еще здесь, которая и дает ему силы держать Молли за руку сейчас. Если бы еще и ее любви к нему хватило!..
- Не будем говорить, родная, как скажешь, - Артур соглашается с женой. Он часто соглашается с Молли - и не делает из этого трагедию, не чувствует себя подкаблучником. Ему повезло, его моллипусенька мудра и удивительно прозорлива, и сейчас он тоже знает, что она права - нужно дать этому улечься.
- Я провожу, не беспокойся об этом. Энгус наверняка и сам понял, что...
Артур замолкает, подыскивая слова - кажется, впервые ужин в Норе обернулся такой катастрофой, и остается рассчитывать лишь на такт гостей.
- Я только обсужу с ним кое-что - договорюсь и останусь завтра дома, побуду с тобой. Петерсон справится, если не случится ничего из ряда вон выходящего, это не страшно. Провожу и сразу же поднимусь к тебе, родная. Принесу твое лекарство, вдруг мигрень усилится. Приляг, я быстро.
Он не станет делать вид, будто ничего не произошло - не станет смотреть, как Молли спускается к гостям, предлагает отрезать еще по куску окорока, вымучивает улыбку, расспрашивает Августу или Энгуса о том, как у них дела. Никто не заслуживает такого, а тем более - его любимая Молли. Они, хвала Мерлину, от этого и сбежали тридцать лет назад - от необходимости изображать счастье, которого не чувствуют, и никакому Лестрейнджу не заставить их притворяться.
- Я люблю тебя, Молл, - уже от порога говорит Артур, впервые за много лет называя жену так, как звал ее в Хогвартсе. - Этого ничто не изменит. Надеюсь, ты помнишь об этом.

Спустившись, он огляделся. С лестницы открывался отличный вид на входную дверь и вешалку, с которой исчезла мантия Августы Лонгботтом. Ну что же, значит, она не хлопочет на кухне, дирижируя палочкой и заставляя посуду мыться.
Зато О'Рейли выглядел несколько потерянным - впрочем, Артур предполагал, что сам выглядит еще хуже.
- Нам очень жаль, что все прошло так... так, - привычно объединив себя и Молли этим счастливым "мы", Артур не слишком преуспел в остальном: ему самому извинения показались надуманными и неискренними. - Хотите выпить? Вина? Чая? Домашней настойки?
И, потому что он этим предложением выпить хотел задержать О'Рейли, если тот тоже собрался немедленно покинуть Нору, Артур спросил, не переводя дыхания:
- Вы увидели в ее воспоминаниях, почему он это сделал? - Уточнять, кто он, было излишним, и Артур хотел не соболезнований или ужасных деталей, а ответа. - Почему именно Молли? Зачем стирать память?
Вряд ли, конечно, Рудольфус Лестрейндж - имя отозвалось памятным набатом - потратил время на то, чтобы произнести целый монолог, раскрывая свои мотивы, но Артур цеплялся за любую вероятность того, что дело было не в месте ему. Что это не он подверг Молли чудовищной каре за то, что она выбрала побег с ним, как будто мало ей было год за годом балансировать на границе между бедностью и настоящей бедностью, мало было осуждения родственников, домашней работы.

+4

52

Августа аппарировала не прощаясь. Энгус пробормотал ей вслед что-то бессмысленное, вроде "ну пока", и вернулся в столовую. Отчасти он ей завидовал. Ему надо было еще завершить каким-то образом эту встречу.
Еда остывала. Он все еще хотел есть, но теперь кусок не лез в горло. Энгус прошелся по столовой, подвинул свой стул как-то наискосок и уселся на край. Машинально отломил себе корочку хлеба и сунул в рот, просто чтобы заглушить это ощущение, что он как голодный идиот перед накрытым столом.
Сраный Лестрейндж снова выбил его из равновесия, найденного, казалось, с таким трудом. Еще, конечно, его выбило из равновесия лицо Августы, перед тем, как она ушла, да и сам контраст этого вечера с этим же утром, но все же. Воспоминания о том, как кто-то с ножом надвигается на него в коридоре, беспомощность, невозможность что-то противопоставить нападающему - все это резонировало с увиденным в разуме Молли и чертовски действовало на нервы. Хотелось напиться. Но наверное, он не должен был напиваться. Хотелось решить проблему прекрасным способом, открытым в последние дни - в постели Августы. Но сегодня этот способ был закрыт. Так что Энгус медленно жевал корочку хлеба и смотрел по сторонам. Ему пришло было в голову, что можно и убрать со стола, но это вряд ли сильно помогло бы хозяевам, да и жест тоже дурацкий.
Когда Артур наконец спустился, Энгус почти вздохнул с облегчением.
- Виски, - сказал он зачем-то, раз уж Уизли предлагал выпить. - Ну, или вино, если...  -он махнул рукой. - Да что хотите, в общем.
Вопрос был понятный, но неудобный. Если бы Энгус знал, то знала бы и Молли, и если она знала, но не сказала мужу, наверное, для этого были причины? А если не знала Молли, то Энгусу-то откуда знать. Но Артуру, пожалуй, было сейчас не до этих выкладок. Может, ему еще и не до того, чтобы его сейчас щадили, хотя Энгус был совершенно не уверен, что сейчас может отличить щадящее поведение от не щадящего.
- Потому что она бросила его в школе. А память он стер, чтобы это повторять время от времени. Но не повторял. Я проверил.
Он побарабанил пальцами по скатерти. Скатерть явно была старинной, как и большинство предметов в этом доме. Как и они с Уизли. Старые предметы, вокруг которых вечно происходит примерно одно и то же, а тут какой-то сбой.
- Слушай, Артур. Я могу стереть это все снова. И в ее воспоминаниях, и в твоих. Никакой головной боли не будет, и вы сможете... - он сделал неопределенный жест. - Как будто этого не было никогда.

+2

53

[nick]Arthur Weasley[/nick][status]предатель крови[/status][icon]http://s3.uploads.ru/UGban.jpg[/icon][sign]Воспитал собственную квиддичную команду.[/sign][info]<b>Артур Уизли, 46<sup>y.o.</sup></a></b><br><i>начальник Отдела по борьбе с незаконным использованием изобретений магглов (и к самим магглам)</i>[/info]
- Виски, да, виски, - ухватившись за поиск бутылки, Артур попытался спрятаться за такими домашними хлопотами и не обращать внимания на накрытый для гостей стол, к которому все потеряли аппетит.
И вот так, спиной к Энгусу, выслушал все остальное.
И только затем развернулся, неся к столу бутылку - не сокровище, но неплохой стандарт.
Горлышко звякнуло о пододвинутую рюмку, Артур некоторое время смотрел, как льется виски, а затем пододвинул и еще одну - он, пожалуй, тоже не откажется выпить.
- Это хорошо, - пусто сказал, потому что надо было ответить. - Хорошо, что не повторял.
На самом деле, ни черта это не было хорошо, и Артур лишь пытался убедить себя, что если Молли столько лет страдала от приступов мигрени из-за одно-единственного Обливиэйта, то что с ней было бы после нескольких. И думать о том, что скрывали бы эти несколько Обливиэйтов, он себе запретил.
- Я спрошу у нее, - забыв о том, что виски предлагалось главным образом Энгусу, Артур выпил свою рюмку, закашлялся, но перестал чувствовать себя деревянным человечком. - Спасибо за предложение, нет, правда, спасибо.
Предложение было щедрым - и наверняка незаконным: по крайней мере, воздействия на память обычно проводились с санкции Министерства, и хотя все полномочия у Энгуса на эту операцию были, им пришлось бы отразить и повод, и проведенную работу в документах.
Или нарушить закон.
И то, что Энгус предлагал сделать это, ни словом не обмолвившись о формальной процедуре, было очень по-дружески.
- Но мне не нужно. Даже если Молли захочет, я - нет, - через силы договорил Артур, подливая себе еще виски и, выпив, убрал рюмку: он нужен Молли, чтобы пережить все это, сегодня, завтра, послезавтра, но особенно сегодня, и должен быть сильным и уж точно трезвым. - Я хочу помнить.
Прозвучало как-то глупо - как будто он хочет помнить, что его жену изнасиловал окончательно взбесившийся старый недруг, но Артур снова повторил:
- Хочу помнить. Понимаешь? - он заглянул в лицо О'Рейли, как будто в самом деле искал там понимания. - И когда всех этих сволочей снова схватят и отправят к дементорам, я хочу знать, что все закончилось.
Более того, он хотел приложить руку к тому, чтобы это случилось как можно быстрее - но Энгус не состоял в Ордене, а потому едва ли мог ожидать от министерского чиновника средней руки подобных заявлений, поэтому Артур только покачал головой: не будучи ни жестоким, ни мстительным по своей природе, он впервые чувствовал нечто, похожее на злость. Злость на тех, кто позволил Лестрейнджам и прочим ускользнуть от Поцелуя еще в восьмидесятых.
Как будто они могли исправиться. Как будто могли измениться в Азкабане.
- Глупо было, да? Почему мы все были так уверены, что они навсегда останутся в тюрьме? - вырвалось против воли. С самой осени Артур задавался этим вопросом - и вопросом о том, почему никто не верил Альбусу и Гарри, когда пошли первые слухи о возвращении Того-кого-Нельзя-Называть.

+1


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Никто не уйдет голодным! (2 апреля 1996)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC