Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ


Очередность постов в сюжетных эпизодах


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Невозвращение (20 марта 1996)


Невозвращение (20 марта 1996)

Сообщений 1 страница 30 из 106

1

Название эпизода: Невозвращение
Дата и время: 20 марта 1996 года
Участники: Яэль Гамп, Рабастан Лестрейндж + Рудольфус Лестрейндж, Беллатриса Лестрейндж, Эммалайн Вэнс

Хакни-Уик, дом Яэль Гамп + Лестрейндж-Холл

+1

2

Итон - ее двойник - не соврала ему о сроках: на третий день эффект зелья и впрямь начинает сглаживаться.
Эффект зелья да, но не озлобленность, которую Лестрейндж заполучил в Баварии.
Не ощущение собственного бессилия.
Слабости, окружающей лжи, безвыходности.
И ощущения, что его крупно поимели.
Не то чтобы он привык по жизни быть победителем - а если бы и привык, четырнадцать лет Азкабана расставили бы точки на и - но обычно не допускал, чтобы эти жалкие слабости приводили к проигрышам. Привязанность, сентиментальность, доверие, не подкрепленное Обетом, влечение - все это иррациональное, лишнее, опасное, и он знал об этом, и все равно позволил амортенции обмануть себя.
Может, он хотел обмануться - и эта мысль Рабастану вообще становится поперек горла, а потому он не торопится увидеться с невестой.
В первые дни он вообще не уверен, что сможет вытерпеть ее общество - она, как и Итон, хочет от него того, что он не может дать, не ограничиваясь ребенком. Итон поила его амортенцией - будет ли он теперь принимать чашку чая из рук Яэль?

Лестрейндж отдает себе отчет, что это паранойя - но он прилично выхлебал зелья в Баварии, и теперь получает полный спектр физической и ментальной отдачи: легкий тремор левой руки, навязчивые состояния, желание разбить себе голову о ближайшую стену.
Он даже догадывается, что и последнее  - не из-за амортенции, но это уже мало на что влияет. И если с Нарциссой он связывается мысленно, чтобы кратко и почти грубо сообщить ей, что он в порядке и вскоре они увидятся, то невеста не получает даже такого привета.
Какого драккла, она получила его доверие - которое, кстати, обманула, обратившись к МакГонагалл, - его ребенка и получит его имя. Она тоже его поимела - и что же он может сделать? Приползти к ней, сесть на цепь, играть в эти игры про чувства?
Именно так он и поступит - между ними же договор.
Но до того он вскармливает в себе эту горечь: Яэль не та, кому это все предназначено, но ей некуда деться.

Только двадцатого он находит в себе силы аппарировать в Хакни-Уик.
Яэль не слышно - может, в Хогвартсе, может, наверху, ему нет до этого никакого дела. Он пьян, но сыт - Питер воцарился на кухне и сменил брюквенное меню на что-то съедобное, а Рудольфус, не то из желания загладить вину, не то в самом деле на радостях, заставляет его пить. Алкоголь  - крепкий и в огромных дозах - выводит из организма амортенцию быстрее, чем любым другим способом, а Лестрейндж готов на все, чтобы вернуться в свое привычное отстраненное состояние, и забывает, что пить ему противопоказано.
Аппарировав удачно, что вообще успех, он шугает вышедших навстречу котов, стягивает куртку в прихожей, поднимается на второй этаж, в комнату, к которой привык больше всего - в библиотеку. На ходу проглядывает корешки книг, вытаскивает ту, что о магических контрактах - у него была такая же, в библиотеке Холла, - и почти падает на диван, производя достаточно шума, чтобы разбудить и мертвого.
На движение за спиной, в дверях библиотеки, почти не реагирует.
- С ребенком все в порядке? - этот ребенок - его плата брату. Он с радостью бы затолкал его Рудольфусу в глотку. Возможно, он так и поступит - только позже, много позже.

+3

3

В конце концов, то, что остается между ней и Мелифлуа, оказывается почти бесполезным - Рабастан возвращается сам. Об этом Яэль узнает самым прозаичным из способов: хлопает дверь в доме, слышатся шаги на лестнице. Она выше - на чердаке, готовилась отправлять письмо Эммалайн, не решаясь самолично и просто, без предупреждения, заявиться к Лестрейнджам - век бы туда не аппарировала, но нужно следить за ребенком, нужно ожидать новостей.
Но никто не сообщает мисс Гамп о том, что всё уже закончилось.

Это может быть только Рабастан - у каждого характерные шаги, манеры. Это не может быть Рабастан - он, обычно, движется аккуратнее.
Лиса, как маленькая девочка, которая пытается тихо прокрасться мимо скандалящих родителей, замирает, наблюдая с лестницы на чердак, как мужчина скрывается в библиотеке.
Это может быть только он - другого защита не пропустит.

Поправляя волосы, взволнованно скручивая мягкую медь в пучок на затылке, закрепляя его, Яэль ловит себя на мысли, что оттягивает время.
Ей не хочется оказаться в комнате и понять, что всё очень плохо?
Оказаться там и понять, что Баст просто до драконьего рёва устал и лучше не мешаться?
Оказаться в комнате и понять, что без своего жениха было легче?
Страх - это глупо... сейчас.
Ведьма поправляет домашнюю светлую мантию и проходит в комнату, замирая на пороге.
Как уже было... не раз.

К этом тоже можно привыкнуть. Лисы тоже территориальные.
Вопрос и ответ в том, что уже поздно выбирать привыкать или не привыкать. И это, отчасти, несколько жестко и страшно, нравится рыжей ведьме.
- Да. С ребёнком всё хорошо. - Ребенку пошла почти четвертая неделя. Яэль очень радуется хорошей вентиляции в Большом Зале Хогвартса и перестала готовить дома, потому что иначе начинает мутить. Рабастан этого еще не знает, но если бы он ходил на кухню, его бы встретил холодильник, забитый овощами и фруктами. И маггловскими баночками с солеными орешками.

Мисс Гамп внимательно смотрит на Лестрейнджа. Это так нелепо, после всего, что случилось и выяснилось.
После того как Араминта подтвердила, что клятва, данная главе рода в первый день принятия в Род - это вам не пёрышки чистить. Только Лиса тогда едва-едва нашла себе лазейку. Она поклялась родить сына. Это единственное. Единственный малый шанс. Слишком малый, но теперь Лиса почти готова им воспользоваться.

Женщина проходит в комнату - по вечерам она хромает больше обычного, с усталости, но сейчас старается идти ровно, чтобы присесть в кресло, стоящее чуть наискось от облюбованного Рабастаном места.
- Я рада, что ты жив. Я тоже искала тебя. - Но не нашла, хотя очень хотела то сделать и посмотреть в глаза мужчине.
- От этого ребенка зависит твоя жизнь, да? - Без обиняков.
Целой недели одиночества и страха хватает, чтобы пересобрать все свои ошибки и выложить "вечность" из них. Только эта "вечность" очень похожа на что-то матерное.

+3

4

- И твоя тоже, - ухмыляется он - так быстро, что можно решить, что показалось. - Но моя, пожалуй, зависит... Больше.
Он пропускает мимо ушей, что она рада и что она искала - люди говорят это. Это только слова - такие же слова, какими Дженис подкармливала его напополам с амортенцией. Такие же, какими сыпал он - под властью зелья.
Слова - лживы. Все лгут, вот о чем ему нужно помнить постоянно. И не забывать, что Яэль использует его - и не позволить себе помешать нелепым, иррациональным симпатиям.
- Его жизнь - плата за жизнь наследника. И лучше он, чем я.
То, что она уже знает обо всем - догадалась или просветил Рудольфус? А может, Беллатриса, с той станется? - даже к лучшему. Он до смерти устал от необходимости притворяться, лгать и молчать о том, что важно - он вообще устал от людей и их запутанных переживаний, страстей, поступков.
Небрежно откладывая книгу, раскрытую на главе о брачных магических контрактах - намного небрежнее, чем обычно делал это - Лестрейндж наконец-то смотрит на невесту, походя фиксируя, как спокойно она держится, прямо смотрит. Она ничуть не похожа на Итон - а чего он, собственно ожидал? Он вернулся из Баварии. Сбежал. Вот что принадлежит ему: этот маггловский коттедж, эта крохотная по сравнению с другими известными ему библиотеками, эта женщина, которая вряд ли хоть когда-то сможет по-настоящему стать частью его рода.
- Закончим все сегодня. Сегодня подходящий день.
От алкоголя его речь еще медленнее, чем обычно, но лишена эмоциональности, которая иногда проявлялась, стоило ему напиться.
Вся его злость внутри, наливается, зреет, не находя выхода. Больше всего в последнее время Лестрейндж жалеет, что он не лишен способности чувствовать что бы то ни было, даже эту нелепую, недостойную жалость.

+3

5

В какой-то мере, если бы Рабастан солгал, Лиса бы его возненавидела. Изо всей силы, как может ненавидеть человек, у которого пытаются отобрать последний шанс и загоняют в угол.
Но Лестрейндж не врет.
Хотя угол остается, все тем же - очень острым, а Яэль чувствует себя бесконечно-тупой и, кажется, ее красиво поимели, но уже поздно кричать о поруганной "чести" - сама всё начала.
- Тогда скажи мне честно - ты собираешься потом исполнить свою часть уговора - ребенок для Гампов..? - В отличие от Рабастана, Яэль трезва. Трезва уже неделю намеренно и осознанно и почти не хватается за сигареты, что бесит отдельно.
На самом деле, одно части души хочется орать и бить посуду; иная сторона ехидно и желчно замечает, что иного, кроме грубого пользования, ждать не приходилось - с самого начала в этом доме была только одна влюбленная идиотка и, с каждым днем, эта влюбленность хирела и трансформировалась во что-то другое.
Рыжая пока не могла подобрать слов - что же это.

Закончить всё сегодня. Взять чужое имя, когда давно уже слила кровь и отдала себя для чужой цели. Даже раньше, чем был проведен ритуал... Сняв голову, по волосам не плачут.
Ведьма на миг закрывает зеленые глаза, вспоминает как бывало спокойно - чужие руки на предплечье, ощущение, что дом не остывает в пустоте, спокойный свет из библиотеки.
Ей нужно что-то помнить.
Свою жизнь почти на год, свое здоровье и свою кровь она меняет на это.
Меняет... иных бы считала больными ублюдками.
К себе Яэль милостива.

Открывая глаза, ведьма упирается ладонями в оббивку кресла и встает.
- Каждый раз, когда я вздумаю об этом пожалеть, тебя не будет рядом. Тебя не будет рядом, когда мне будет страшно. Возможно, и свои радости я узнаю вдали от тебя. Но все это, когда-то, я придумала и предложила, потому что, и правда, не хочу оказаться последней в роду. Я согласна, Рабастан. Только дай мне второго ребенка. Мне. И никогда не смей заявлять на него права. - Если она когда-то это расскажет хоть кому-то, её убьют. Нельзя не убивать матерей, что расплачиваются за свою жизнь жизнью детей.
"Да я же хуже него..."
Лисе больно смотреть на мужчину, она отворачивается.
- Я переоденусь. А ты приведи себя в порядок. От тебя разит.

+3

6

Ну конечно, она немедленно требует от него подтверждения, что не останется в накладе. Это разумно, но сейчас Лестрейндж не хочет ни признавать этой разумности, ни соглашаться с ней. Он знает, что ведет себя глупо - может, даже по-ребячьи, но и драккл с ним. Все, буквально все в этом драккловом мире позволяют себе это, так с чего бы ему сдерживаться.
К дракклам.
Не отвечая, он поднимается на ноги, проводит ладонью по щетине - договоры, обязательства, долги. Он загнал себя в такую паутину, что не выжечь и адским пламенем, но с этого момента все пойдет иначе. Больше никаких договоров. Никаких соглашений. Никаких компромиссов.
Расплатившись по старым счетам, он будет только брать - так, как делает его брат. Так, как Рудольфус всегда делал - и что же мы видим? Преуспел ли Рабастан, выбрав другую стратегию? Может быть, занимает кресло Министра? Или глава рода? Или ему принадлежит женщина, которую он до сих пор видит в зачарованном зеркале Шарлотты Трэверс? Куда там.
А значит, он принял неверное решение.

- Ты не поняла, - он даже не собирается смолчать, останавливая ее жесткой хваткой на запястье. Оскорбление не проходит втуне - он никогда в жизни не чувствовал себя в большем порядке, чем сейчас, и Яэль лучше придержать свои заключения и рекомендации для того, кому они в самом деле будут нужны. - Мне не нужно твое согласие. Больше  - не нужно.
Втолковывая ей это медленно, тщательно артикулируя, Лестрейндж придвигается ближе - тяжело, но ровно, без следа сомнений или колебаний - пока не загоняет ее в угол, заставляя прижаться к тяжелой спинке кресла.
- Это ты предложила. И я согласился. Я. Потому что мне нужен этот младенец. Потому что я хочу жить. Любой ценой хочу. И буду жить, чего бы мне это ни стоило. Чего бы тебе это ни стоило, - так же размеренно продолжает он, продолжая удерживать Яэль на месте - куда им, собственно, торопиться, без них не начнут. - Ты родишь мне этого ребенка во что бы то ни стало. А потом отдашь. И забудешь о нем навсегда, потому что он - ничто, он цена, которую мы оба заплатим. И никаких больше вариантов. Ты родишь мне этого ребенка, даже если мне придется привязать тебя к кровати на весь дракклов срок и держать под Империо. Я могу это. Я могу все. Ты даже не представляешь, на что я способен на самом деле, если награда того стоит.
Он старался быть предельно нормальным рядом с ней - правда, старался. Ему нравился этот привкус нормальности. Ему вообще много что нравилось в прошлом.
- Но ты не останешься в проигрыше, - тут он в самом деле ухмыляется, уже не пряча зубы. - Я дам тебе второго ребенка - для твоего дракклова рода. Почему нет. Я хорош в этом, правда? Дженис Итон считала, что хорош, а у нее нет причин лгать по этому поводу.
Упоминая Итон, он мотает головой, дергает Яэль на себя в смутном желании избавиться, вытряхнуть из головы Итон. Вытряхнуть из головы ее причины, которых миллион - два, три миллиона.
Ничего, он справится. Выбьет все это лишнее, теперь он знает, что делать.

Разит от него, как же.
Его рука рывком поднимается, вцепляется в пучок на затылке Яэль, пальцы сжимаются сильнее, он помнит это ощущение по тем, до-итоновским дням.
Целуя Яэль почти изучающе, он ждет - но ничего не происходит. Нет больше этого ослепительного опьянения, которое пришло к нему в Баварии - нет и не будет, потому что вот так правильно, вот так, без лихорадочности, без одержимости. Без всего.
Если она рванется прочь, он, наверное, ее ударит - почему он вообще считал, что то, что подходит Рудольфусу, не подойдет ему?
Почему он вообще так много думал, так много заботился о том, чтобы не чувствовать лишнего, когда все лишнее можно утопить в злости, холодной, лавиной сходящей на спящий город злости.

+3

7

"Что я не поняла?" - Дергается Яэль и, цепенея, чувствуя, как внутри вскидывается и закипает волна чувств, дергает свою руку, крепко зажатую чужой ладонью. Пятится и кривится, потому что то, что несет Рабастан - само собой уже ей разумеется.
Да, родит, да, сама виновата. Да, он воспользуется ею.
"ЭТО Я УЖЕ ПОНЯЛА! НЕ СМЕЙ ПОВТОРЯТЬ И УКАЗЫВАТЬ НА МОИ ОШИБКИ!" - Кричит молча, перекошенным выражением лица, яростным блеском глаз ведьма.
Её толкают в этом неравно-рваном недо-танце ненависти. Здесь кружат парами. Эти двое не приходятся друг другу ночными кошмарами, не приходились, но Яэль сейчас, узнавая в Рабастане его брата, слишком много узнавая в Рабастане от его брата, уже не видит в нём того, кого звала Бастом.

И белой вспышкой, будто поперек глаз выбеленной силой чужой Авадой - упоминание Дженис Итон. Дженис Итон, с которой её дракклов жених спал и был в этом хорош.
Будто мало было поводов для ярости. Мало было поводов ненавидеть его вот именно сейчас, когда Рабастан выдыхает в лицо горько-кислой вонью своего безумия. Когда он дергает за волосы и толкает язык между зубов Лисы.
Что он чувствует? Ему нравится? Нравится пытаться втереться в другого человека помимо его воли.

А ей, Яэль, это нравилось - именно так она и лезла к младшему Лестрейнджу.
Сейчас ведьма чувствует это - не чувствуя больше ничего, слепо глядя вперед, пока чужая колючая кожа, горячие горькие губы, пустые глаза не становятся невыносимы.
Никто не смеет становиться между нелюбимой женщиной и тем, кого она пыталась полюбить. даже тот самый человек. Тем более - тот самый человек, который заявляет ей об измене.
Опять измена. Опять. И опять.
И еще.
Потому что не за что её, убийцу нерожденного еще своего ребенка, любить.

И Яэль дергается, отталкивает рывком от себя Лестрейнджа, чтобы влепить пощечину. Со всей злостью и болью. С криком - вместо стона, с криком на высокой протяжной ноте.
Разрываясь от этой ненависти теперь.
- Хорош?! Так хорош? Заткнись. Ненавижу. - Лисе сейчас кажется, что нет силы, способной ее удержать. И она бросается в ответ на своего жениха, пытаясь не то ухватить за ворот и хорошенько так потрясти, не то просто удушить или располосовать его кожу. Хочется превратиться зверем и взгрызться в его лицо, раздирая на лоскуты кожи. Чтобы никогда не смел больше принести ей боль.
Не он.
Не кто-либо еще.
- не
- на
-ви
- жу - вторя ударам.

+3

8

Пощечину он едва замечает - это тоже признано лишним.
Яэль рвется прочь и в тот же самый момент набрасывается на него, дико, остервенело, с воплем, больше похожим на вопль баньши - он никогда не слышал ничего подобного в ее исполнении.
Она так отрицает его слова, что это выдает ее с головой: ненавидеть его за что? За то, что он делал то, что ей было нужно? За то что он - это сумма имени, чистоты крови и живого семени?
Поперек горла ему быть только совокупностью этих качеств. Поперек горла ему это притворство, с которым ведьма обвиняет его, говорит о ненависти.
И ей, и Дженис нужно было от него только это: кровь, имя и сын. Так и обстоят дела, и лучше ей признаться в этом хотя бы перед самой собой, не перед ним даже, и все сразу станет намного проще. Она же раньше говорила, что неравнодушна к нему - ложь. Заглядывала в глаза, льнула к рукам - ложь.
Ей нужна его кровь и его семя. Нет смысла делать вид, что это не так, что есть что-то больше, что-то еще.
Какой-то удар он перехватывает, выворачивая ей кисть, опасно балансируя на этом краю, за которым наслаждение своей властью и возможностью причинить боль.
Так вот как с этим чувством борется Рудольфус. Вот как он заявляет о себе, выходя за границы суммы качеств, таких же, как у младшего брата, только отягощенных еще и статусом главы рода - способ, конечно, дикий, с отстраненным исследовательским удовольствием констатирует Лестрейндж, но не лишен эффективности.
Эффективность, а не рациональность - вот что он должен поставить на первое место.
Одна рациональность делает его беззащитным, уязвимым - нужно что-то еще. На первом месте должно быть другое.
- Лжешь! - он снова толкает ее, отпуская перехваченную кисть, шагает ближе, вжимая и ее, и себя в спинку кресла - путь бьет, пусть царапается. Пусть делает вид, что ей нужно что-то еще кроме этого дракклова ребенка - второго, первого, уже без разницы. Он-то знает, что она лжет - и больше не позволит себе обманываться.
Снова обхватывает кисти рук, находя их наощупь, наваливается всей тяжестью, не давая ни вывернуться, ни увернуться, вжимается так близко, что почти перестает чувствовать, где заканчивается его тело и начинается ее - она нравится ему на этом уровне, нравится ее близость, тепло и вкус кожи, они провели достаточно ночей вместе, вот в этом самом доме, чтобы Лестрейндж ждал того, чем обычно сопровождалась их близость - но не сейчас. Сейчас он не чувствует ничего, вообще ничего, кроме злости, а злость не заменит ему возбуждения.
Закрывая глаза, он снова накрывает рот Яэль своим, вжимаясь в нее бедрами, животом - ну же. Какого драккла.
Он не мог пожаловаться на подобное раньше - и уж точно не после Азкабана, после того голода, с которым он сжился за четырнадцать лет, а теперь...
Это слишком - даже для него. Для того, кто только что пообещал второго ребенка ведьме, которая вот-вот получит его имя.
Это уже слишком.
- Замолчи, - требует он куда-то в шею, сдавливая пальцы, причиняя боль намеренно и расчетливо.
Но дело не в криках, не в сопротивлении - это все ерунда, он и сильнее, и отчаяннее. Он не боится боли, не боится зайти далеко - он в самом деле способен на все. Но только не на то, чтобы трахнуть свою невесту, только что чуть не пообещав ей это - какая отвратительная ирония.
Лестрейндж отшатывается, расцепляет пальцы, тяжело дышит, глядя на Яэль.

+3

9

За нападками озверевшей женщины не следует ответ. Яэль бы хотела ответа. Она бы хотела почувствовать как во рту солоно от собственной крови - может быть, это бы отрезвило, заставило ненавидеть обосновано и сильнее, чем эта ее ненависть и порыв бессилия. Чем это всё, перечеркнутое отвержением.
Лиса больше не кричит. Даже когда выгибается с подвернутой кистью.
И дальше.
Дергается слабо, трепыхается, как давно уже пару раз стукнутая по тупой башке рыбина на льду. Пора бы затихнуть и замерзнуть, пора бы упасть, куда следует, пора бы перестать.
бессильная ярость не находит иного огня - мисс Гамп нечем кричать. Незачем продолжать дергаться, но она дергается, уже не стремясь причинить боль, показывая лишь, что она еще здесь.

Они снова вжаты друг в друга, так близко, что Лиса выбрасывает вновь "ненавижу", слетающее и оседающее на чужих горьких губах. Женщина не видит глаз Лестрейнджа, ни лица толком - она сейчас вообще ничего не видит и не чувствует.
Не чувствует, кроме тисков и тяжести.
Тяжести. Тупой и ноющей тяжести, когда тебя раздавливают, похоронив под могильной плитой из мрамора.
Яэль не сразу понимает в чем дело. Почему ее ярость и злость Рабастана приводят к тому, что ничего не остается.
Лиса помнила другое.
Она никогда не вырвется из проклятой памяти - она помнила, с другим, как разбитые окна и заломленные руки не были знаком разрухи. Что в этом всем, дурном, от которого она откачивалась алкоголем и сигаретами, когда не хватало работы, было куда больше желания, чем в спокойных буднях.
Яэль трепает головой - она раньше не вспоминала.
Ей хватило месяца, условно-рядом, чтобы постараться не вспоминать.
И теперь все вернулось.
И теперь всё без толку.
Потому что Рабастан...
Потому что она...

Ведьма замирает, а потом едва дергает пальцами, прежде чем открыть глаза и посмотреть на Лестрейнджа. Тот шокирован и зол.
Она... Яэль не знает. Она не хочет знать, что она чувствует.
Устала чувствовать. И как бы заткнуть этот звенящий крик в собственной голове.
- Что она с тобой сделала? - Помимо воли, смотря на будущего мужа, потом сьеживаясь, хватая себя пальцами за встрепанные волосы, запуская ладони у корней, сжимая крепко, будто желая рвать на себе, в трауре. В безумии. Как в древности.
"Она?"
"Я?!"
"Он сам?"
"Кто виноват?"

- Рабастан... - Лучше бы он Лису бил. Так было бы просто ненавидеть. А теперь это хуже. Стократ хуже. Потому что невозможно, не получается ненавидеть за измену, потому что всё не так. Всё не должно быть так!
- Я запуталась... - Какая уже разница в чем признаваться. Это вся очень жестокая шутка.
- Я не хотела тебе зла... никогда. - Убирая руки и оседая в кресле. Поднимая глаза на Лестрейнджа. У того таки разодрана, мелкими лунками следов от ногтей, правая щека.

+3

10

Он, пожалуй, в ужасе, и этот ужас вытесняет злость, не оставляя места больше ни для чего.
- Ничего. Она ничего со мной не сделала, - говорит он, лишь бы не сказать другого. Не начать просить, жалко умолять сделать что-то, чтобы все стало нормально - чтобы он вновь стал нормальным. Физический аспект никогда не играл в его жизни особой роли - до сих пор. Подобно человеку, который, лишь потеряв способность ходить, понимает, чем была для него это способность, Лестрейндж шокирован тем, что его предало даже собственное тело. - Ничего такого, что могло бы привести...
Он не договаривает. Яэль не нужны от него слова. Даже ему не нужна эта несостоявшаяся попытка рассказать - и он скорее откусит себя язык, чем расскажет Яэль об амортенции, потому что ее это не касается.
Лестрейндж сторонится, чтобы дать ведьме пройти, но она никуда не уходит - напротив, остается на месте, даже сейчас, когда он, очевидно, больше ни на что не годен.
Пытается с ним разговаривать, как будто им есть, о чем. Как будто кому-то из них это в самом деле нужно.
Он опирается о кресло, лишь бы деть куда-то руки, вгоняет пальцы глубоко в обивку, дергает головой.
Ее последние слова звучат как эпитафия. Так, будто она с ним прощается - но она все еще на месте, все еще тут, рядом.
Лестрейндж и не подозревал, как можно чувствовать себя настолько далеко от человека, находясь от него едва ли в футе.
- Я, должно быть...
Он снова замолкает. Как оправдаться в этом - в этом действительно жалком бессилии, он даже не представляет. Как оправдаться перед женщиной, которая вправе требовать от него совсем другого.  Между ними договор. Он должен ей второго сына - заключая это соглашение, он, разумеется, не мог и подумать, что когда-то окажется не способен к этому.

Снова механически поднимает руку - щека саднит, и лишь потерев ее и взглянув мельком на ладонь, он понимает, из-за чего - Лестрейндж отворачивается, медленно возвращается к дивану, трезвея с каждой минутой. Уж лучше ничего не соображать, залившись маггловским пойлом Рудольфуса, чем это, и об этом нужно будет подумать, что-то решить, как-то исправить проблему.
У него на зубах вязнет это слово - проблема.
А еще то, что он снова - снова! - проиграл.
То, что подходит для Рудольфуса, ни драккла ему не годится.
Он оставил в Баварии больше, чем думал.
И понятия не имеет, как это вернуть.
- Я не...
Он замолкает. Слова не складываются, осыпаются пеплом, едва ему кажется, что он подобрал верное.
- Пройдет, - упрямо заканчивает Лестрейндж, черпая эту уверенность с самого дна пересохшего колодца. Там больше ничего нет, он выскребает остатки - март забрал все.
Страх, что он подцепил ликантропию, волнение из-за ненаступающей беременности, необходимость защитить Нарциссу, найдя кого-нибудь на роль козла отпущения, Мелифлуа со своей ожившей легендой - и, наконец, дракклова не-Дженис Итон.
Все это требовало сил, уверенности в успехе, которых у него не было - и теперь вот он, итог.

+3

11

Гамп смотрит на Лестрейнджа, будто впервые, будто только-только узнавая человека.
Что она видит: шок, разодранную щеку, помятую одежду, небритое лицо, обувь, которая не должна быть у чистокровного мужчины, который принадлежит к фракции,что всерьез рассчитывает на победу, судя по тому, что они творят в стране.
Что она видит, пытаясь представить себя со стороны: растрепанные волосы, вытянутое, наверное, безобразное, в красных пятнах медленно сходящего румянца лицо, растрепанную домашнюю мантию, дурацкие, но удобные, домашние мягкие лодочки без каблука.
Что она может думать о таком мужчине?
Что она может думать о себе самой?

Яэль смотрит немигающе, пока не чувствует как горят глаза от жжения, но это - случайные слезы. И ведьма моргает раз, другой, пока не приходит в порядок, хотя бы, глазами. Не выражением глаз.
А потом смотрит на свои руки - покрасневшие запястья и кисти так просто не сойдут. Под ногтями ощущается... грязь - чужие частички кожи.

Лисе противно с себя самой.
Она вновь вскидывает взгляд на уставшего и разбитого мужчину.
Раз-би-то-го.
Да. Точно.

Яэль никогда не была лекарем.
- Пройдет, да. - У нее теперь голос сер и тих. - Принести воды или... нет. Я принесу бадьян. У нас осталось. - Случайная оговорка, потому что в ванной бадьяном пользовалась не она. Она - лишь раз, когда резали ладони слишком глубоко.
Сейчас - лучше бы ладони.
Ей не нужно рабастаново прощение, потому мисс Гамп не просит о том.
Медленно встает с кресла.
"Он не поверит, что все было подогнано под реальность, только чтобы Баст оставался рядом. Не поверит."
И потому Яэль не говорит.

+3

12

До него не сразу доходит, почему она говорит о бадьяне - что, Мерлин ее задери, она собирается лечить бадьяном?
Однако доходит.
Лестрейндж снова потирает щеку, странно немеющую под пальцами, бессознательно вытирает руку о бедро - так дико ощущать себя, свое тело, и в то же время знать, что это всего лишь фикция, как если бы он был всего лишь статуей, манекеном.
- Не нужно, - у нее такой голос, будто он разговаривает с мертвой. Да что там, даже Розье звучит намного живее в его голове. - Не нужно бадьяна.
Царапины на щеке напоминают о себе, только когда он открывает рот. Это не проблема: Лестрейнджу кажется, что он вполне способен замолчать прямо сейчас и промолчать по крайней мере до конца года.
Как только закончит здесь.
- Не беспокойся о нашем уговоре, - разумеется, она беспокоится - он тоже в начале месяца смотрел на нее с плохо скрытым опасением, боясь услышать, что по каким-либо причинам она не сможет забеременеть, и теперь, когда сам оказался в роли того из партнеров, который может поставить под удар все оговоренное, прекрасно понимает ее возможные чувства. - Все в силе.
Все, кроме него - но у него есть время, чтобы придумать выход. Чтобы дать себе время забыть о драккловой Баварии, вернуть привычный покой, привычное отношение к миру. Достаточно времени, чтобы найти решение, в чем бы оно не заключалось.
Рудольфус, думает Лестрейндж без каких-либо эмоций. Рудольфус вполне может сделать то, что нужно, если он окажется не способен на это. Чистая, сильная кровь, имя Лестрейнджа - вряд ли брат будет возражать. Наследник за наследника - и два чистокровных рода получат свое. Неплохая сделка с любой стороны, честная.
Ему люто не нравится эта мысль. Не нравится думать, что будет Рудольфус делать с женщиной, которая принадлежит Рабастану - они оба не из тех, кто делится, в их семье эта идея не прижилась - но из двух зол он выберет меньшее и уж точно проследит за тем, чтобы Гамп получила свой кусок пирога. Любым способом.
- Пойду умоюсь. Порт-ключ все еще с тобой? Отправимся в Холл, когда ты будешь готова.
На сей раз это куда большая формальность, чем ритуал помолвки. Они уже связаны, осталось подтвердить эту связь - и Лестрейндж просто не в той форме, чтобы всерьез отнестись к совету привести себя в порядок. Он и порядок сейчас находятся на крайних точках противоположностей, и странно даже думать, что когда-то он в самом деле считал, что порядок для него доступен.
Максимум, который возможен, это умыться, смыв с себя часть опьянения и подсыхающую кровавую корку со щеки. И даже это кажется почти невыполнимым.
Выходя из комнаты, он обходит Яэль так далеко, будто она - или он, что ближе к истине - заразна. Это происходит само по себе, он не стал бы намеренно допускать настолько явную демонстрацию слабости, но, покинув библиотеку, чувствует себя немного лучше - потому что она на него не смотрит.
Отличное начало семейной жизни, с сарказмом замечает Розье, пока Лестрейндж, включив холодный кран над раковиной на полную мощность, разглядывает себя в зеркале ванной второго этажа.
Ничего, утром он подумает о том, как все исправить.
Как вернуться, в самом деле вернуться.

- Готова? - спрашивает он из коридора, проводя мокрой ладонью по волосам. Закончить бы все скорее.

+2

13

Всё в силе, только на двоих у Лестрейнджа и Гамп только эти самые слова и неродившийся ребенок, который будет принесен в жертву. Всё в силе.
Яэль смотрит на царапины на щеке мужчины, с неприятием и неприятным, царапающим ощущением вины - ведьма не любит быть такой, какой может быть, могла быть, была.
Чтобы загнать внутрь себя своих демонов, понадобилось многое и выпускать наружу ревнивую больную суку Лиса не стремится. Это не принесет никому добра.

- Да, порт-ключ со мной. - Будто нужно это доказывать, но Яэль вытаскивает из-за ворота тонкую цепочку с кольцом на ней. Повторять второй раз о том, что Рабастану следует не просто умыться, Лиса не стала: он умный, сам увидит и поймет. - Хорошо.
Лестрейндж обходит её, без пяти минут Лестрейндж, по широкой дуге.
У Яэль внутри верещит воем баньши всякое чувство: от гордости, до нежности.
"Я не буду срываться, мы уже всё обговорили. Это вредно, в конце концов... для ребенка". - В вопросах самообмана и самозамены случайных и важных глав и причин в книге собственной жизни, мисс Гамп магистр.

Но стоять в опустевшей библиотеке незачем.
Лиса возвращается к себе и переодевается. Формальность формальностью, но невеста будет в идеально-чистой и дорогой мантии цвета голубиной крови. Потому что праздник же!
Забирая волосы, скалывая локоны и отставляя открытой белую шею до выреза, оставляя цепочку с кольцом, как и носила, ведьма сменяет обувь и открывает коробочку в волшебной косметикой. Пудра, чтобы скрыть усталость - подойдет. И хватит.
Рабастан уже зовет.
Остается забрать палочку и вычти в коридор, смотря на без пяти минут мужа.
- Я купила тебе новую мантию. Даже если это не великий праздник... Если что. Она черная в синеву... в шкафу с твоей стороны. - Обьясняться о том, что ожидание Лестрейнджа и его возвращения было мучительным, теперь... теперь это всё равно ничего уже не сыграет.
- Впрочем, если ты хочешь прибыть так, хорошо. Я это как-нибудь переживу. - Лиса переживет, потому что она очень даже хороша, как оказалось, в выживании и очень плоха в нормальной жизни.

+2

14

Яэль появляется в узком коридоре второго этажа незнакомкой - снова парадная мантия, снова строгие линии прически или что там она сделала с волосами. Он не соответствует - снова. И невинное замечание о купленной мантии звучит упреком, обвинением.
Лестрейндж сжимает челюсть, смотрит волком, и только благодаря многолетним тренировкам заставляет себя сдержаться - это у него хорошо выходит. Лучше всего остального, если уж быть до конца честным.
- Нет необходимости.
Не будет ни колдографий, ни знакового портрета, который они могли бы повесить над камином или в галерее, собравшей изображения прочих представителей рода - его или ее. Лестрейндж примерно представляет, что будет: Рудольфус - такой же странный, как в последние дни, изнывающий от чего-то, что Рабастану неведомо. Беллатриса - дерганная, если и светящаяся настигшим ее материнством, так только кровавыми отсветами безумия. А может, не будет и ее - он не знает, может только представлять.
Ни Мелифлуа, ни Трэверс - это уже другое, заключительная точка в начавшемся осенью... романе.
На последней мысли он спотыкается, открывает зубы в чем-то, что в полутьме коридора еще может сойти за улыбку.
- Я в самом деле не в форме.
Он замолкает, как будто Яэль должна и может понять его - то, что его с души воротит от идеи облачиться в чистую, новую мантию, оставить свою куртку, потрепанную, пережившую с ним зиму, не единожды чиненую. В последние дни для него стали на удивление много значить вещи, на которые он раньше не обращал внимания. В первую очередь, собственное состояние - не психологическое, он не думает, что сходит с ума, по крайней мере, не больше обыкновения, не физическое, потому что он в порядке. Другое.
То, что требует от него забиться в угол потемнее и попытаться не думать.
Слишком большая роскошь, но, может, когда он расплатится хотя бы по части своих счетов, стане получше. И начать нужно с Гамп - той, которая, фактически, обеспечит его выживание в конце года.
Так что славно, что она переживет.

Останавливая взгляд на груди Яэль - в коридоре мантия кажется темной, но не черной, а глубоко-красной с отливом в пурпур - он замечает тусклый блеск кольца-портала. Нелепая вспышка желания предложить ей отправиться в Холл порт-ключом, а самом аппарировать следом, давится в зародыше - там, на земле рода, ему придется стоять рядом с невестой, и не стоит потакать себе в минутных слабостях.
В конце концов, это даже не его профиль.

С тонким звоном цепочка, удерживающая кольцо, лопается, едва Рабастан кастует невербальное Акцио. Следом Репаро - такое же взвешенное, четкое, как по учебнику.
Кольцо ложится в ладонь, кажется странно чужим, будто никогда не принадлежало ни одному Лестрейнджу. Как будто всегда принадлежало Гамп.
- Пошли, я хочу прибыть пораньше, - совсем тихо предупреждает Рабастан, шагая к невесте, сжимая порт-ключ в кулаке.

Осень Холла, когда-то бывшая умиротворенной и чуть ли не мечтательной, сейчас больше не прикидывается. Листья под деревьями и на дорожках, больше не убираемые домовиком, обретшим хозяев, прибиты дождями и редким коротким снегопадом сквозь прорехи в погодных чарах, гниют неопрятными кучами, мягко пружинят под подошвами. Озеро больше напоминает болото.
Лестрейндж идет к склепу, ведя за собой Яэль, и с каждым шагом, приближающим их к средоточию родовой магии, в полуголых кронах деревьев вдоль разбитой дорожки неярко вспыхивают магические фонарики - тусклые, мигающие, будто призрачные огни над трясиной.
Кроме них, здесь больше ни души - прошло больше месяца с тех пор, как он покинул землю Холла в прошлый раз с острым ощущением того, что он здесь чужой - Рудольфус и Беллатриса провели здесь ночь в феврале, воскресили это чувство, заявили свои права на озеро, на плохо сохранившуюся оранжерею.
Здесь ему тоже нет места, если он хочет покоя. Холл принадлежит его брату, подчиняется его воле.
Правая ладонь начинает ныть - раскрывается порез, нанесенный для прошлого ритуала, и Лестрейндж, ничтоже сумняшись, вытирает руку о полу куртки - а не новой мантии. Бросает невыразительный взгляд на Яэль.
- В следующий раз тебе придется быть здесь только после рождения ребенка. Или, - его любовь к фактам проявляет себя не всегда к месту, - если один из нас умрет.
Мысль о смерти его бодрит, напоминая, что умирать-то как он не собирается. Напоминает ему о планах. Заставляет выкинуть из головы подвалы поместья Мейеров.
Лестрейндж оборачивается на хлопок аппарации.

+3

15

- Хорошо. - Чего-то подобного можно было ожидать от человека, которому слишком хплохо и лениво, чтобы даже воспользоваться бадьяном.
Лиса так не умеет. Возможно, это дедово воспитание - как бы там ни было - начищенная обувь, чистая одежда, невозмутимое лицо. Как бы там ни было. Но это её дело, а то, что делает с собой Рабастан - это его дело. Границы они давно уже очертили.
- Я понимаю. Но мантия, в любом случае, твоя. Я не думаю, что тебе это удобно... Я постараюсь снять мерки и... дополнить твой гардероб. И маггловской одеждой тоже. - Яэль не может ни на что заявлять, по-сути, как выяснилось, она даже ничем помочь не может, кроме как выносить и родить необходимого Рабастану ребенка. Но Лиса все равно пытается, даже если это будет простое улучшение быта.

Рабастан снимает кольцо необычным способом. Лиса даже не понимает - то от усталости или от пренебрежения. Но, не поняв, очень мудро решает не заострять на этом внимание - после сегодняшней истерики она сама не в лучшей форме и лучше бы лечь под одеяло, сгребая котов к себе - пусть тоже пострадают от повышенного внимания, раз хозяйке плохо. Но нет.
- Пойдем. - Ладонь на порт-ключ, на чужую руку.
Рывок.

Лестрейндж-холл выглядит более заброшенным, чем раньше. Его магия зудит, будто на голую кожу капнули касторового масла. Он догнивает, вместе с палой листвой. Яэль, будь она полноправной хозяйкой места, сорвала бы все чары, а не надстраивала новые. Сорвала и выстроила бы новые. Но так может лишь Глава Рода. Но нынешнему Главе Рода явно не до того.
Вопрос, что в такой семье делает чистокровная, чей род до сих пор - одинокий дуб на утесе - интересный вопрос, конечно же. Отвечать на него Лиса не будет. Не сейчас.

Магия присутствия рождает иллюзию жизни - загорается свет, бликами бросая теплые отсветы на старые камни и старую, сыто напившуюся и все еще голодную землю.
Чуть охнув, ведьма смотрит на свою правую ладонь. Глубокий порез, будто всегда был здесь, открывается. Хочется поднести ладонь ко рту и слизать свою кровь, как в детстве... вместо этого Яэль просто держит руку на излет. Пусть капает кровь на эту землю. Сильная кровь. Старая и чистая.
- Один из нас? Мое тело или прах будет возвращено этой земле? - Пока еще Гамп уточняет последнее. Ей не нужно уточнять, что здесь придется делать, если погибнет Рабастан - это, в любом случае, будет плохо.

Ведьма тоже оборачивается, готовая к тому, что случится. Думает, что готова.

+3

16

Рудольфус привык к этому состоянию - похмелье в его жизни не редкость, и не всегда он даже прибегает к действию антипохмельного зелья, списывая дурное настроение и такое же самочувствие на существование поганых грязнокровок, магглолюбцев, предателей крови, а также магглов в целом, но то, что происходит с ним после выпитого у дольмена зелья, не идет ни в какое сравнение с привычным похмельем. Он пропустил предупреждение Вэнс мимо ушей, как и многие, многие угрозы или предупреждения, касающиеся его возможной слабости, и платит за это сполна. Тварь сглаживает ощущения, но лишь время от времени, когда насыщается этим, а в целом Лестрейндж предоставлен сам себе с этим дрожанием рук, подозрительно ведущим себя вестибюлярным аппаратом и всем прочим. На этом фоне ему не до странно-тихого Рабастана, на удивление много времени проводящего в коттедже сторожа, а точнее - на кухне, где торчит и Рудольфус. Рабастан не только притихший, он еще и не расстается со стаканом - но Рудольфусу не до того, к тому же, в его вселенной виски давно уже источник решения любых проблем, а потому он не замечает таких изменений в поведении брата.
Когда последствия более-менее отпускают, Рудольфус практически вышвыривает Рабастана за невестой - откладывать нет смысла, а день благоприятный - положение звезд и прочее, что Рудольфусу до Люмоса, но на чем обычно настаивают ритуалисты.
Сегодня они будут в Холле в другом составе - никаких чужаков, только Лестрейнджи, невеста и Эммалайн, целитель. Женщина, которую Тварь хочет держать подле себя.
Тварь хочет и Беллатрису, тянется к ней при любом удобном случае, только вот удобных случаев пока не слишком много представлялось - а впрочем, отходняк от зелья не особенно дал Рудольфусу обратить внимания на этот факт.
Зато когда они втроем аппарируют в Холл, прямо к берегу озера, Тварь держит дистанцию, почти не напоминая о себе: родовая магия не терпит захватчиков, и Тварь пока наблюдает, отступая и выжидая, любопытная, жадная сука.
Рудольфус обнимает жену при аппарации, поддерживая под спину - она разоделась, как будто в самом деле собралась на парадную церемонию: платье с открытой спиной обнажает клеймо, оставленное Рудольфусом в первые дни после побега, и он раз за разом цепляется взглядом за глубокие, хорошо зажившие шрамы, чувствуя невнятное удовлетворение от хорошо проделанной работы.
Когда все трое оказываются на родовой земле, он отпускает локоть Вэнс, удостоверяется, что Беллатриса не свалится в обморок прямо сейчас, и выступает вперед - туда, где темными силуэтами под постепенно разгорающимися огоньками в кронах стоит его брат и выбранная им женщина.
Беременность пока на Гамп не заметна, и Рудольфус недоверчиво прищуривается, вспоминая их последнюю встречу и последний разговор, когда она явилась в коттедж в поисках Рабастана.
В самом ли деле она беременна. В самом ли деле носит ребенка Баста.
Он убьет ее, если это не так - но ему нужна жертва, кровный родственник.
Если Рабастан играет за его спиной, то поплатится жизнью.
- Твое тело, - он ловит последние слова рыжей аврорши, кивает на склеп за ее спиной. - Ты будешь принадлежать этому роду. Этому месту. Навсегда, и после смерти.
Он обжигает ее взглядом, сверху вниз, как будто ее смерть - это вопрос времени.
Впрочем, соверши она хоть одну ошибку - так и будет, и Рабастан не защитит ее. Не в том случае, если ее приговорит Рудольфус, хорошо бы ей это уяснить.
Он навсегда останется младшим в роду - никогда никому не будет принадлежать так, как принадлежит главе рода.
И Рудольфус скалится, ощупывая Яэль взглядом, задерживаясь на все еще плоском животе.
- Если она не беременна...
Его угроза понятна без слов - и он адресует ее Рабастану, как будто Яэль всго лишь бессловесное украшение лужайки.

+3

17

Беллатриса, вынужденная лежать часами напролёт в кровати, чтобы избежать очередного приступа тошноты, ненавидит каждую минуту, что Рудольфус проводит не с ней.
Несмотря на то, что ритуал обязывает его хранить верность, она подозревает его в измене, накручивает себя, ищет причины, по которым он может пропадать из дома. Потом успокаивается, напоминая себе о военном положении, о проблемах с авроратом, с деньгами. Они похожи с Рудольфусом в том, что им необходимо действовать. Обоим, как воздух. И если она вынуждена скучать, супруга это не обязывает.
Потом Беллатриса вспоминает, что это ещё и его ребёнок. И всё начинается по-новой.
Когда Рудольфус дома — подумать только, это обветшалая сторожка называется их домом — ничуть не лучше. Беллатрису мутит с запаха виски, и этого она терпеть не может.
Но когда она застаёт на кухне обоих братьев — обоих за пьянством — что-то ей подсказывает, что в это лучше не вмешиваться. И она с трудом применяет навык, который появился у неё совсем недавно и который мог бы спасти их супружескую жизнь куда раньше — она не говорит ни слова. Просто берёт стакан с чёртовым молоком и выходит.
— Свадьба сегодня? — она ждала этот день, но не думала, что общее мрачное настроение всего лишь подготовка к церемонии. Это поражает даже Беллатрису. Она готова. Готова представлять лорда и леди Лестрейндж в том свете, в каком бы они казались, не будь этих потраченных в тюрьме лет.
Она продумала не только свой наряд — парадная мантия, безупречно выстиранная, выглаженная домовиком, ждёт Рудольфуса в шкафу.
Её платье подобрано не по погоде. Тонкий шёлк, не скрывающий ни лопаток, ни тёмной линии позвоночника, ложится сверху. Сначала она подгоняет платье чарами, следом накладывается согревающее — вряд ли день в Лестрейндж-холле будет тёплым. Волосы она закалывает, с тёмным удовлетворением рассматривая в зеркале вычерченные "Р.Р.Л." у себя на спине. Яэль не трусиха, и если она дошла до того, чтобы обручиться с Лестрейнджем, вряд ли это её остановит. Но Беллатриса не может отказать себе в мимолётной слабости поиграть лишний раз на нервах.
Она обхватывает Рудольфуса обеими руками, настраивая себя на аппарацию. На этот раз Эммалайн идёт с ними. Беллатриса усмехается супругу в грудь. Это похоже на проявление заботы с его стороны.
В парке её мутит, но не долго. Она шагает сразу за Рудольфусом  — на этот раз никакой чинной прогулки по парку рука об руку. За спиной молодожёнов — склеп. И то, что он волнует собравшихся, Беллатрису не удивляет. Эта часть Лестрейндж-холла всегда ей нравилась меньше остальных. Несмотря на то, что когда-нибудь — возможно, к рождению ребёнка — Рудольфус сожжёт её тело и похоронит здесь, это место никогда не давало ей забыть о том, что она здесь чужая.
Даже сейчас, когда родовая магия ластиться больше обычного, Беллатриса знает, что она приветствует наследника.
Гамп не выглядит беременной, но не больше тощей Беллатрисы. Лестрейндж осматривает её — вскоре ещё одну Лестрейндж. Забавно. Или нет.
Она даже не понимает, что делает, когда её пальцы сами скользят в ладонь Рудольфуса. Она тянет его за руку.
— Не смотри на неё, — тихо шипит Беллатриса, — смотри только на меня.
Когда женились они с Рудольфусом, всё внимание принадлежало только ей. Но Беллатриса не готова уступить Яэль того же.
[icon]https://pp.userapi.com/c621704/v621704685/61977/XdYO9vKAxHw.jpg[/icon][info]<img src="http://ipic.su/img/img7/fs/Stripe.1462627764.png"><br><b><a href="http://rise.rusff.ru/viewtopic.php?id=959"> Мадам Лестрейндж</a>, 46</b><br>Daddy's lil monster<br><b>Сторона:</b> Лестрейнджи <br><img src="http://ipic.su/img/img7/fs/Stripe.1462627764.png">[/info]

Отредактировано Bellatrix Lestrange (5 февраля, 2018г. 20:38)

+4

18

Ко дню свадьбы Рабастана и Яэль Эммаалйн немного отпускает, но, хотя худшее уже позади, ей все еще нехорошо. Дрожат руки, обычная бледность сменилась бледностью необычной – хоть к косметическим чарами прибегай, чтобы не пугаться своего отражения в зеркале. Но Вэнс отходит от зеркала, пожав плечами – не ее свадьба, так к чему беспокоиться? Достаточно того, что она извлекает на свет единственное свое платье, захваченное из дома, и бережно сбереженное – черное, длинное, глухое, закрывающее не только руки почти до кончиков пальцев, но и шею до подбородка.

Поддерживая подол, она идет по парку вслед за Рудольфусом и Беллатрисой, и плотный шелк тянется следом с тихим шорохом. Она настороженно следит за Лестрейнджем-старшим, вернее, за тем, что в нем сидит, помня предупреждение Долохова – не подпускать его к беременной Беллатрисе. Если бы еще знать, как. Не запрешь же их в разных комнатах, пока все не прояснится… Она бы посоветовалась с Рабстаном, но у них не было времени поговорить после его возвращения из плена. Ей было не до разговоров, спасал только сладкий чай и маггловский аспирин. Возможно, и ему тоже было не до разговоров, но как убедилась Эммалайн, физические недомогания удивительно спасают от нежелательной рефлексии.
Еще она чувствует родовую магию Лестрейнджей…  Она не принимает и не отталкивает мисс Вэнс, она просто есть, как будто воздух – прохладный, сырой, мартовский воздух – стал плотнее, и приходится затрачивать чуть больше усилий для каждого шага.
Может быть, эта магия защитит Беллатрису ее плод в случае, если Тварь решит явиться собственной персоной, как это было в лесу? Может быть, но все же Эммалайн ускоряет шаг, чтобы идти рядом с главой рода и его супругой… раз уж так вышло, что она несет ответственность за эту женщину и ее нарождённого ребенка.
Еще одна беременная ведьма, готовая стать леди Лестрейндж стоит неподалеку, и для Яэль у Эммалайн находится даже дружелюбная улыбка. Не слишком лучезарная, но как уж выходит.
И Рабастан.
Свадьба Рабастана. Рыжая женщина Рабастана, готовая подарить ему наследника. Из всего, что Эммалайн знает о свадьбах, она припоминает сейчас только то, что ей, кажется, положено радоваться за школьного друга. Но радости, почему-то, нет.

- Она беременна, - тихо напоминает она старшему Лестрейнджу. – Я сама ее осмотрела.
Руки супругов переплетаются и Эммалайн это тревожит. А если даже такого контакта достаточно, чтобы тварь навредила Беллатрисе?
Она встает как можно ближе к ведьме в открытом – вызывающе открытом, вечернем платье.
- Все хорошо? – шепчет ей, с трудом подавляя желание оттеснить ее от Рудольфуса и того, что сидит сейчас в нем. – Беллатриса, как вы себя чувствуете?
Ладно, пусть лучше она  считает, что целительница перегибает палку в своей профессиональной заботе, чем потом Вэнс будет чувствовать свою вину за то, что не сделала ничего, чтобы предотвратить беду.

+3

19

Ответить он не успевает - за него отвечает Рудольфус. Глава, мать его, рода.
Рабастан сжимает зубы, окидывая взглядом Рудольфуса и Беллатрису, вырядившуюся не по погоде, но задерживает взгляд на Вэнс.
Ее появление для него сюрприз. Он пытается понять, приятный ли, игнорируя нечто, что с приличной натяжкой можно назвать виной - он, наверное, должен был пригласить ее сам. Они, как это называется, друзья - странно, что он не представлял себе, что придется приглашать Эммалайн на что-то подобное.
Не странно, уточняет Розье, но тут же затыкается. Эван - хороший друг и тоже присутствует. Со стороны жениха полный состав.
Он совершенно внезапно чувствует себя лишним - прямо здесь, на земле своего рода, на собственной свадьбе. Приходится признать, что Яэль была права, когда предлагала ему мантию: среди вырядившихся гостей и невесты он будто грязнокровка, затесавшийся по ошибке к слишком воспитанным магам.
Впрочем, о воспитанности речь перестает идти, едва Рудольфус открывает рот - угроза, невысказанная, но совершенно недвусмысленная, повисает в воздухе, как запах перегара.
Рабастан трет рукой лоб, чтобы собраться с мыслями - у него, Мерлин, непроходящее похмелье с того пойла, которым делится его старший брат - и кидает на Вэнс благодарный взгляд, старательно игнорируя ее платье.
Складывается впечатление, что все, кроме него, понимают, зачем они здесь собрались.

Вновь вытирая ладонь о куртку, Лестрейндж медленно кивает, чувствуя, как усиливается головная боль. Кажется, ему не стоило прекращать пить. Ни на минуту. Рудольфус открыл отличное средство от рефлексии, с которым можно пережить что угодно.
- Она беременна. Ты можешь убедиться, - он дергает подбородком в сторону склепа, не глядя на Яэль - нужно было предупредить ее заранее, что это может потребоваться, но, честно говоря, если бы он взялся предупреждать обо всем, что может прийти в голову Рудольфуса, то им потребовалась бы неделя, никак не меньше.
- У тебя есть... Что-то? - спрашивает он у брата, с трудом подбирая слова, отвлекая того от жены. - Что-то выпить?
Можно было вызвать эльфа, доходит с опозданием.
Ага, и официантов в белых фраках с серебряными подносами, вторит Розье на удивление мерзким голосом.
И Вэнс в платье - а он думал, что она захватила из своей квартиры только книги и свои тетради.
Ему бы подумать об этом подольше - что-то не так с этим платьем, что-то не так с тем, как он привык воспринимать Эммалайн Вэнс и этим ее драккловым платьем, но не сейчас же, в самом деле.
- Иди с ним, - невыразительно говорит он Яэль. - Иди. Иначе он никогда не перестанет задавать тебе этот вопрос. Пусть убедится, что ты беременна. Беременна Лестрейнджем.
Слова даются с трудом, он смотрит на Рудольфуса с надеждой и опасением - к чему затягивать.

+4

20

Беллатриса тянет его за руку, и Рудольфус поворачивается к жене, но она всего лишь требует от него внимания.
Он раздувает ноздри, но исполняет ее просьбу, даже на негромкие слова Вэнс едва реагирует.
Да, рыжая аврорша беременна - и, скорее всего, все же от Рабастана, но Рудольфус не может не удостовериться в этом, и способ есть. В самом деле есть.
Он сжимает пальцы жены до боли и стряхивает ее руку. Обхватывает ее подбородок, гладит губы большим пальцем.
- Ты леди Лестрейндж. Навсегда.
Какие бы демоны не посещали Беллатрису, в этом она может не сомневаться - пока она жива, Рудольфус не приведет сюда другую.
- Это твой дом.
Холл куда больше им дом, чем тот ублюдочный коттедж под Лондоном, и в феврале, после помолвки, они вернулись сюда хозяевами, а не случайными гостями, но Рудольфус не чувствует привычного восторга пробудившейся родовой магии во всей красе - это ощущается далеким эхом, как будто между ним и Лестрейндж-Холлом мили и моря.
Он отбрасывает это беспокойство, перепоручает Беллатрису Эммалайн:
- Отвечаешь головой.
В его случае это не пустые слова, и Вэнс это знает.
Ухмыляясь в лицо брату, Рудольфус достает из внутреннего кармана приготовленной Беллатрисой мантии почти полную фляжку, перебрасывает ее брату.
- Оставь себе.
Мысль о том, что Рабастану подобная просьба не свойственна, его не посещает - брат вещь в себе и Рудольфус давно оставил даже тень попыток нащупать взаимопонимание.
Останавливает тяжелый взгляд на Яэль, взмахивает рукой.
- У нас есть дело.

Склеп ждет. Взмахом палочки Рудольфус распахивает тяжелую каменную дверь и, почуяв главу рода, склеп приветливо раскрывает объятия: тонкая вязь родового девиза вспыхивает на стенах, освещая путь, и Рудольфус первым вступает в обитель своих предков, не сомневаясь, что Гамп последует за ним.
Ее кровь ощущается здесь острее, ярче - кажется, будто с каждым шагом, ведущим вниз по узкому ходу, дышать нечем, и пряный свежий запах крови Гамп не дает вздохнуть. Рудольфус спускается, расслабленно опустив руку с волшебной палочкой, зная, что он здесь власть по праву крови, текущей в его жилах, но этой уверенности чего-то не хватает.
Он трясет головой, чтобы вытрясти это сомнение, ускоряет шаг, минуя нишу за нишей, чье содержимое сокрыто от глаз тусклым освещением склепа.
Зато в конце тоннеля света становится больше. Рудольфус останавливается у ниши, закрытой каменой плитой с выгравированным именем отца и годами жизни, но его внимание привлекает четыре пустых углубления в известняке.
Когда-нибудь здесь упокоится он,его наследник, Рабастан и Беллатриса.
Места для Яэль еще нет - она не часть рода, как и неродившийся еще их с Рабастаном сын, но он все равно скалится в пародии на гостеприимство.
- Вот он, настоящий Лестрейндж-Холл. Оглядись как следует. Это место станет твоим последним пристанищем. Руку.
Не дожидаясь, он делает шаг к Гамп, обхватывает ее окровавленную ладонь, поднимает выше, сжимая, скользя пальцами по влажной коже. Запах меди наполнняет его ноздри, его легкие, Рудольфус смотрит вниз, на разрез на белой ладони Яэль, похожий на обведенную щель рта или ту щель, что у женщин между ног, переворачивает ладонь, снова сжимает.
Первая капля срывается, падает вниз и разбивается о сухую пыль склепа. За ней - вторая.
Долго, очень долго ничего не происходит, и Рудольфус стискивает ладонь Яэль будто в тисках, но затем под ногами нарастает глухая вибрация, ему приходится переступить с ноги на ногу, чтобы сохранить равновесие.
Вибрация усиливается, как будто под землей ворочает древнее чудовище, сверху сыпется пыль и каменная крошка, нарастает скрежет, полный муки.
В гладкой до сих пор стене появляется еще одна ниша - родовая магия подтверждает, что пришлая носит кровь от крови урожденного Лестрейнджа.
Тут же все затихает, и только ручеек известняка, стекающий по стене рядом с новообразовавшися углублением, доказывает, что им это не почудилось.
- Хорошая девочка, - Рудольфус, ухмыляясь, дотрагивается до щеки Яэль, вдавливая пальцы в светлую кожу. - Он ляжет здесь, твой сын. А мой будет жить.

+4

21

Отвечает не Рабастан - троица, аппарировавшая к Холлу так вовремя, кажется траурной процессией, хотя, наверное, Лестренджи старшей ветви ликуют - наконец-то почти свершится живой счит для их ребенка. Яэль внимательно смотрит не на Главу Рода, на его жену - по той уже можно разобрать изменения в теле - округлившуюся грудь, немного оплывший силуэт в талии - теперь это не хищная куница.
Яэль невольно вздергивает подбородок выше- она беременна и не собирается отвечать на глупые угрозы. Но бросает благодарный взгляд на Эммалайн. Колдомедик кажется здесь куда более кстати, хотя от ритуальной магии даже колдомедик толком не защитит.

Рабастан предлагает проверку, а не просто поверить на слово. Еще утром это бы зацепило, после скандала с будущим мужем - только едва царапает нутро когтями гордыни. Но всё почти закономерно - Баст не будет за нее вступаться, если Яэль не будет действовать во благо его рода. У них же тут взаимовыгодное сотрудничество в пределах оговоренных правил... и всё.
Стоя почти на своей земле, можно быть абсолютно одинокой лисой на псарне.

Слыша еще и как Баст, почти охрипше, просит о выпивке, Лиса, все же, бесится внутренне. Из-за всего. Это достает сил шагнуть вперед, вслед за Рудольфусом, подобрав подол, спуститься в каменный зев пасти склепа.
Гампы не хоронят своих в склепе. Они сжигают тела, рассыпая пепел по земле после. Когда понадобится сила. Прах к праху. У Хельги Гамп есть могила - надгробный камень и холмик с высаженным вереском, потому что Хельга так хотела. Остальным достанется ритуальное пламя.
Но Лестренджи черпают силу и хранят память иначе.

Внизу холодно, но не сыро - холод, почти вещное касание мертвого воздуха, проходится по открытой коже лица ведьмы, сквозь косметическую пыль касаясь и проникая в каждую пору, заполоняя лёгкие - тут место покоя и каждый вошедший отдает свое дыхание, в почтении меняя свои вздохи и выдохи, не этот холод, принося свой жар.
Долгие ряды имен и камня. Долгая дорога к свету ритуальных огней.
Четыре провала-ниши.
Вскидывая взгляд на Рудольфуса, сглатывая, сдерживая крик, Яэль чувствует как взвивается магия места, когда рубиновые камни крови падают на старые камни. Кровь бежит лениво, скатывается от изгиба кисти и, удлиняющимися тяжелыми каплями, шлепает, разлетаясь на мелкие брызги, по известняку.

Не для Яэль могила, для её сына. Младенца, который будет вытащен из нее, только затем, чтобы лечь в могилу. Невинная жертва для другого невинного.
Ведьма сжимает свои губы, прикусывая их изнутри, чтобы не закричать и ничего не сказать гадкого, пока пальцы пьяного, вечно пьяного, вечно безумного Главы Рода сжимают кожу на её щеках.
"Я знаю."
Она не рада такому раскладу, не смирилась с ним, но все держится лишь на клятве Рабастана. Пусть не смеет умирать!
- Старшая кровь так требует. Я знаю.
"Отпусти меня." - Нет сейчас права по-настоящему вздыбить шерсть на загривке и оскалиться. Лиса просто стоит, опустив взгляд, пока Лестрейнджу не надоест наслаждаться своим триумфом и своей удачей, что его роду еще дадут жизни и крови. Опять и опять.

+4

22

Беллатриса не отвечает на вопрос Эммалайн, пока тянет за руку Рудольфуса. Она не может быть в порядке, драккл её раздери, если муж не обращает на неё внимания. Вот уже третьи сутки.
И только когда он говорит всё это, то, что она уже слышала, то, что когда-то было угрозой. Она отпускает его руку, наклоняет шею, как кошка, потираясь щекой об его ладонь.
Этого мало, но достаточно, чтобы страх и ощущение ненужности отступили. Она здесь хозяйка.
Беллатриса отступает назад.
— Я в полном порядке, — она смотрит не на Эммалайн, на Баста. Может, это близость брака развивает склонность к алкоголю. Фляга перекочёвывает в руку к Рабастану, а Беллатрисе едва удаётся не комментировать — как бы вместе с деверем не задеть и мужа.
Едва двери склепа раскрываются, а Рудольфус делает шаг вперёд, она цепляется за его запястье — не сильно, чтобы задержать прикосновение и отпустить. Несмотря на его слова, которым она поверила, часть её всё ещё чувствует супруга безмерно далёким.
— Бастик, — с пьяным Рабастаном она ещё не ругалась, это должно быть что-то новое, — радость моя, зайка моя, солнце моё.
Она подходит к нему. не скрывая угрозы, дёргает за ворот куртки. Беллатриса, воодушевлённая словами Рудольфуса, снова проверяет, кто у них в семье имеет больше прав доставать другого.
— Вот ты вроде бы умный мальчик. Так какой пикси дёрнул тебя прийти на собственную свадьбу в этих лохмотьях?
Она подходит близко, преступно близко, заглядывает ему в глаза, прищуриваясь, забывая, что здесь есть ещё Эммалайн.
— Может быть ты не уважаешь традиции? Землю рода, где женились кроме тебя ещё сотня твоих предков? Или ты не уважаешь свою невесту? У неё тяжелый день, она не нравится никому из здесь присутствующих, и ты решил показать, что для тебя эта свадьба значит не больше маггловских обносков? Недурно.
Она поглаживает его по плечам, задевая ногтями грубую ткань.
— Тебе нужно переодеться. Сделай сюрприз невесте, успей пока они в склепе. Тебе есть во что или послать домовика за запасным вариантом для Рудольфуса?
Они оба понимают, что одежда старшего брата повиснет на младшем как мешок. Беллатриса отчасти хочет, чтобы Рабастан начал спорить, разорался, заставил Рудольфуса прервать незамысловатый ритуал и выйти наружу от рыжей аврорши.
— А то как пугало. Ты согласна со мной, Вэнс? — на мгновение Беллатриса бросает улыбку целительнице, вспоминая о её существовании, но снова вспоминает о девере.
— Хотя бы одежду ты мог приготовить, маленький мой. Тебе повезло, что подготовкой к первой брачной ночи я пренебрегать не стала.
[icon]https://pp.userapi.com/c621704/v621704685/61977/XdYO9vKAxHw.jpg[/icon][info]<img src="http://ipic.su/img/img7/fs/Stripe.1462627764.png"><br><b><a href="http://rise.rusff.ru/viewtopic.php?id=959"> Мадам Лестрейндж</a>, 46</b><br>Daddy's lil monster<br><b>Сторона:</b> Лестрейнджи <br><img src="http://ipic.su/img/img7/fs/Stripe.1462627764.png">[/info]

Отредактировано Bellatrix Lestrange (5 февраля, 2018г. 21:51)

+4

23

Рудольфус и Яэль уходят, и Беллатриса начинает подкрадываться к младшему Лестрейнджу как блудливая кошка. Тонкости взаимоотношений в этой семье сложны и не всегда понятны Эммалайн, но пока тут нет рыжей ведьмы и главы рода, имеет смысл кое-что прояснить для Рабастана и леди Лестрейндж, за которую она отвечает головой – и буквально. После поисков, ритуалов, бесед с Тварью, аппараций и зелья, Вэнс не чувствует себя в силах в одиночку справиться с этой проблемой. Ей нужна помощь всех… заинтересованных лиц.
Она вдыхает сырой воздух, закрывает на пару секунд глаза, собирается с силами, да и что уж там, с решимостью…
- Я бы не пила сейчас, - качает она головой, показывая взглядом на фляжку, братский презент от Рудольфуса.
Раньше она не замечала за Бастом таких привычек, это тревожит, но разве это не прерогатива жены – помогать мужу, заботиться о муже, следить за его настроением и привычками? Вэнс уважает чужие границы. Конечно, придется привыкнуть, что границы эти расширились и закрепились брачным обетом, но ничего… ко всему можно привыкнуть. Наверное.
- Беллатриса? Вы в состоянии меня выслушать спокойно? Рабастан? Это очень важно.
Вэнс стискивает пальцы, и ей приходит в голову совершенно нелепая, абсурдная мысль, от которой она готова рассмеяться – так, наверное, ревнивые подружки пытаются останавливать чужие свадьбы? Сейчас ей положено сказать что-нибудь вроде «Не женись, прошу тебя, ты совершаешь ошибку?»
Кажется, она об этом читала.
Кажется, она слишком рано вышла из комнаты, понадеявшись на то, что свежий воздух выгонит из крови остаток зелья.

- Будьте осторожны с Рудольфусом, оба. Беллатриса, особенно вы, если вам дорог ваш ребенок и ваша жизнь.
Эммалайн старается говорить мягко и убедительно, иногда это помогает со своенравной леди Лестрейндж, но сегодня у нее получается плохо. Да и не похожа она сейчас, в своем черном платье, на кодомедика, раздающего рекомендации… скорее уж на вестницу несчастий, которой, пожалуй, и является.
- Когда мы ушли на поиски, Мелифлуа устроила для нас ритуал. За границей круга была некая сущность, очень сильная… Она вошла в Рудольфуса. Она и сейчас в нем. Я видела ее и говорила с ней – она опасна. Для всех. Для него и для тех, кто рядом.
Говоря о ритуале, Эммалайн не смотрит на Рабастана, а смотрит на Беллатрису и очень надеется, что у него не возникнет лишних вопросов. Еще лучше, если вообще никаких не возникнет, потому что она не хочет, чтобы Лестрейндж-младший догадывался о том, что происходило во время ритуала. Они его нашли, это главное, остальное… остальное - детали.
Но посмотреть все же приходится. Один единственный взгляд – и Вэнс отводит глаза.
- Рабастан… мне неприятно тебе говорить, особенно сейчас, но это твоя забота. Я ничего не смыслю в ритуалистике, но Долохов обещал нам помочь. Беллатриса? Вы прислушаетесь к моей просьбе? Пожалуйста, не оставайтесь с мужем наедине, пока все это… не закончится.

Так, или иначе.

Отредактировано Emmeline Vance (5 февраля, 2018г. 21:35)

+4

24

Он ловит фляжку и тут же выдергивает пробку, лишь бы занять себя хоть чем-то, отпуская Яэль, доверившуюся ему, с Рудольфусом.
Морщась от запаха, встряхивает фляжку - то, что пьет его брат, как правило оседает на дне бутылки - и делает глоток. А когда опускает фляжку, перед ним уже маячит Беллатриса, цепляясь за ворот, провоцируя.
- Отвали, - грубее, чем следует, отрезает Лестрейндж, сегодня особенно не в настроении терпеть ее выходки, терпеть ее прикосновения, терпеть ее. - Не тебе рассказывать мне о традициях этого рода и этой земли.
Она может воображать себя кем угодно, но Лестрейндж здесь только он. И это ничем не исправить, а можно только притворяться - годами притворяться, носить маску, пока один лишний глоток, один непреднамеренный косой взгляд, одно случайное слово не уничтожат так долго возводимый образ.
Он перехватывает запястье Беллатрисы, качнувшись ближе, ее ногти скользят по грубой ткани его куртки на плече с тихим шорохом.
- Еще одно слово, и ты пожалеешь.
Поднося фляжку к губам, он пытается выкинуть последние слова Беллатрисы из памяти - что бы она не имела в виду под подготовкой, его это не касается - но замечание Вэнс, от нее какое-то особенно неуместное, останавливает быстрее, чем он успевает понять, какого драккла ей-то нужно.
Медленно переводя взгляд с напряженного лица Эммалайн на фляжку, Лестрейндж недоумевает - но все же опускает руку, отталкивает Беллатрису, изображая всем своим видом внимание.
- Если важно, - роняет почти раздраженно - но все же согласно. Вэнс не из тех, кто дергает по пустякам - и Лестрейндж только надеется, что ее "важно" не касается ни его внешнего вида, ни его брачной ночи.

Не касается.
Он начинает смеяться. едва она договаривает свое предупреждение - смеется почти искренне, взмахивает фляжкой, обхватывает Беллатрису за плечи, скользя ладонью по ее открытой спине, натыкается на шрамы.
О да. С Рудольфусом нужно быть осторожной. Очень осторожной. Вэнс совершила открытие, но запоздала с ним на несколько лет.
Лестрейнджу не нравится, как Вэнс отводит взгляд, и он перестает смеяться, хотя и продолжает придерживать Беллатрису - вовсе ни к чему, чтобы она начала задавать вопросы, о каких поисках идет речь. Он оценил, что Рудольфус не распространялся в Ставке, где его брат гостил на прошлой неделе - но предпочел бы, чтобы и Беллатриса не знала.
- Что значит - и сейчас в нем? - спрашивает он, пока картинка медленно складывается. Долохов, ритуалистика, Мелифлуа - и сильная сущность.
Лестрейндж выдает длинную и исключительно грязную тираду, предлагая ритуалистам всех времен, начиная с Морганы, собраться и удовлетворить себя самостоятельно самыми нетривиальными способами, а затем выдыхает.
- Хель? Это дракклова Хель? - Да какая разница, под каким именем ее теперь узнала Вэнс. - И ты говоришь мне - сейчас не время пить? Да сейчас самое время!
- А ты - ты замечала что-то странное? - обращается Лестрейндж к Беллатрисе, через плечо оборачиваясь на темный проем склепа, где сейчас находилось нечто, чего боялась Араминта Мелифлуа.
Он снова поминает Моргану и делает шаг к Вэнс.
- Эммс, я знаю, что это. Точнее, думаю, что знаю. Что это был за ритуал? Что сделала Мелифлуа? Что сделал Рудольфус?
Дракклова сука-ритуалистка сделала Тварь его головной болью, воспользовавшись тем, что Рудольфус туп как пробка - и что ему теперь с этим делать.

+4

25

Беллатриса смеётся, когда он хватает её за руку. Брат, который всегда избегал физического контакта. Когда он пьяный, куда больше похож на Рудольфуса.
— И что ты мне сделаешь? — смеётся в лицо ему Беллатриса, дёргая запястье вместе с его ладонью на себя. Она беременная ребёнком Рудольфуса, и тот спустился в склеп не навсегда, чтобы не заметить, что его женщину кто-то обидел. Тронул хотя бы пальцем. Пусть и за запястье.
— Ни в чём себе не отказывай, — выдыхает она в лицо младшему. От сивушных паров её мутит, но она привыкла за три месяца.
Она смеётся, и когда он её отталкивает, заносит руку для пощёчины, но слова Эммалайн останавливают её руку в полёте. Она только касается щеки Рабастана, разворачивается к Вэнс. Если она выдумала что-то на ходу, чтобы помешать семейной ссоре, она пожалеет. Беллатриса в настроении поругаться.
Начальное предупреждение выглядит именно так. Бровь скептически ползёт вверх. Это Эммалайн сейчас предупреждает её о том, что с Рудольфуом надо быть осторожнее? Та целительница, которая залечивала шрамы на её спине, которая убирала кровоподтёки с бёдер, которая чинила сломанную руку. Вовремя, однако.
Они все себя сегодня ведут не так — даже Яэль, наверное, хотя Беллатриса её не знает. Все, все с ума посходили.
Она чувствует руку Рабастана на своих плечах, зло дёргается, чтобы избавиться от его рук — рук всё-таки чужого мужчины — там, где их не должно быть, вздрагивает, когда он касается шрамов на обнажённой спине.
Предупреждние не успевает сорваться.
Если бы Беллатриса не знала райвенкловцев, решила бы, что Вэнс шутит.
— Мой муж что? — тупо проговаривает она. Сначала шёпотом, а потом в голос, дёргаясь на встречу к Вэнс с желанием то ли дать ей пощёчину, то ли потрясти за плечи. Пальцы Рабастана наверняка оставят синяки у неё на коже.
— Хочешь сказать, что там сейчас, — кричит она, кивая в сторону склепа, — не мой муж?!
Она чувствовала, что между ними что-то не так, но сейчас, когда слышит объяснение, всё отрицает.
Беллатриса дёргается ещё раз, хватаясь за палочку.
— Что значит, что в моём муже, какая-то сущность?! Это не его блядская забота, — Беллатриса всё таки вырывается, пнув каблуком по колену Рабастана, забывает, что она леди, наставляет палочку на целительницу и на деверя, по очереди переводя с одного на другого. Они все, все против неё, — это мой муж. И моя забота. Мы спим вместе, мы едим вместе, мы всё делаем вместе!
Она тяжело вздыхает, успокаивается. В горле першит, и отчасти это помогает ей перестать орать.
— Как давно? Что за ритуал? Что за поиски? Что тут вообще происходит Мерлин-вас-раздери.
Она скрипит зубами, переводит взгляд, метаясь между ними, не зная, на кого смотреть. Они все сговорились. Все.
— Если я беременна, это не значит, что я дура. Какого импа вы все где-то шляетесь. Творите невесть что.
Беллатриса даже не волнуется, она близка к истерике. От усилий начинает кружится голова. Она переводит взгляд на флягу в руке у Рабастана. Сейчас бы выпить, но нельзя. А какого драккла алкоголиком стал он?!
— Круцио, — выражает Беллатриса эмоции, как умеет.

[icon]https://pp.userapi.com/c621704/v621704685/61977/XdYO9vKAxHw.jpg[/icon][info]<img src="http://ipic.su/img/img7/fs/Stripe.1462627764.png"><br><b><a href="http://rise.rusff.ru/viewtopic.php?id=959"> Мадам Лестрейндж</a>, 46</b><br>Daddy's lil monster<br><b>Сторона:</b> Лестрейнджи <br><img src="http://ipic.su/img/img7/fs/Stripe.1462627764.png">[/info]

+4

26

- Я так требую! - рыком отзывается Рудольфус, не терпя, не желая слышать это трусливое "старшая кровь". Ее отторжение, ощущаемое почти физически, его цепляет - как цепляет любое сопротивление, любой вызов, брошенный ему в лицо. Возбуждает.
Рудольфус ищет следы открытого неподчинения, но Гамп не поднимает глаз, застывает, как статуя, выжидает.
- Подними голову, - требует Рудольфус, продолжая вжимать пальцы в гладкую, прохладную кожу. Эта женщина войдет в его род за Рабастаном, в их маленькой семье прибавление - пришлая, чужая. Рудольфус умно дышит, облизывает губы, вытирает рот рукой и смотрит на Яэль оценивающе, как будто впервые. Ему не нравятся перемены, которые он не может контролировать. Не нравится то, что их скоро станет не трое, как было всегда.
Он не может ей доверять и не станет - ей, чужой, чужой крови, чужого рода. Дело даже не в том, что Яэль Гамп до совсем недавнего времени носила аврорскую мантию, дело в том - и Рудольфус втягивает воздух, наклоняясь, как животное, вынюхивающее следы добычи - что она не Лестрейндж.
- Мало выносить ребенка моего брата. Ты станешь Лестрейндж не просто на словах, или я убью тебя сам, здесь, и брошу гнить безымянной, забытой и проклятой.
Тварь, привлеченная свежестью и силой чужой страсти, чует кипящую ярость, устремляется вперед, готовясь попировать - родовая магия не принимает ее, сопротивляется, но для той, что существует вне привычных границ, это детская забава, оборачивающаяся, впрочем, для Рудольфуса приступом головной боли, мало с чем сравнимой.
Похмелье, давно уже ставшее нормой, пусть и обострившееся, как и предупреждала Вэнс, не идет ни в какое сравнение с тем, что он чувствует сейчас, когда Тварь из развлечения пробует на прочность силу родовой магии в самом ее средоточии.
У магглов это приводит к инсульту - кровеносные сосуды в мозгу лопаются на фоне пережитого стресса, физического или эмоционального перенапряжения. Маги выносливее, но всему есть свой предел, и даже чистая кровь Лестрейнджей, забывших о любой маггловской примеси, не может ничего противопоставить Твари, существующей до магии.
К головной боли прибавляется тошнота, зрение резко падает - Рудольфус теряет чувство ориентации в пространстве, всей тяжестью опирается на плечо Яэль, повисая на ней - впервые он борется с Тварью, впервые может бросить ей вызов. Впрочем, шансов у него все равно нет.

Она проступает сквозь его черты, как языки пламени, пожирающие бумагу. Смотрит на Гамп ликующе, восторженно - она насытится сегодня здесь, в этом месте, где ее почитают, хоть и не называя.
Тварь поднимает руку, растопыривая пальцы, и за каменными плитами, отгораживающими ниши от тоннеля, раздаются шорохи, царапанье, лязг.
Тот, кто кормит ее, ошибся, решив, будто он - хозяин этого места. Здесь, где все воспевает гимн смерти, где нет места жизни никак, кроме как ненароком, Тварь истинная хозяйка.
- Чего ты хочешь? - спрашивает она у рыжеволосой женщины, чувствуя ее сопротивление, ее гнев. Чувствуя силу.

+4

27

Рычание Рудольфуса заставляет напрягаться, застывать, чувствуя будто деревенеет позвоночник, шея становится цельнометаллическим механизмом, а веки - мраморной крошкой присыпанными - Яэль медлит. Медленно поднимает глаза. Зеленое бешенство скрыто под темными тенями рыжеватых ресниц. У каждого свои пределы. Не стоит требовать от женщины, что отдает своего ребенка на смерть, покорности или покоя. Их не будет.
Даже если больно. Тем более - если больно.

Лестрейндж нависает как зверь, вынюхивает что-то едва ли не буквально. Все они тут звери, наверное, но в склепе сейчас тварей даже три. О третьей Лиса не знает, только ощущает тяжелый вал опасности за спиной Рудольфуса. Он может сломать ей шею, может, забывшись, убить прямо здесь и сейчас и, кроме того, что это убережет Гамп от убийства своего ребенка, это отдалит Лестрейнджей от рождения их собственного.
Потому еще есть эта грань - безопасности рядом со слетевшим с катушек садистом. На гребне волны, в оке бури спокойнее, чем извне.

"Я уже Лестрейндж, ты что - не видишь?!" - Кривятся губы ведьмы, но первое, что она выдыхает:
- Да. - Сняв голову, рыжих кос не оплакать.
И что-то происходит. Не из-за нее, нет, не из-за Яэль, хотя было бы слишком смешно убить Рудольфуса, не прибегнув ни к магии, ни к поступкам куда сильнее слов.
Лестрейндж теряет равновесие.
Сначала Лиса не понимает это - пытается отпихнуть от себя мужчину, но тот, будто мраморный, только горячий, как расплавленная медь и красный от натуги, морщится.
Отравлен? Проклят?

Гортань пережимает от ужаса и ощущения чего-то древнего, древнее этих мест, древнее этих сил.
Лестрейнджи пришли в Британию с Вильгельмом. Иные рода видели как вымирали пикты. Иные рода пошли так далеко, что бэньши считают еще не ирландским духом, а их собственным сторожем, но это... это еще древнее.
Яэль, всей кровью, всем естеством чувствует, что ЭТО опасно. Оно смотрит сквозь ткани лица Рудольфуса, которого сейчас здесь нет. Оно в нем и чувствует себя почти властителем.
Оно... говорит.
И наговор его  отзывается древним желанием силы и справедливости, единственной справедливости этого мира - в острие клинка, обрушенном на врага.

Так просто сказать: "Убей их. Всех." Так просто за миг стать Тварью посильнее ТОГО-что-смотрит.
Только старые сказки рассказывают не всегда ради историй на ночь - иногда ими пугают очень правильно.
Не отвечать тому, кто спрашивает как вершитель судеб. Не просить то, за что цены не знаешь, иначе цена всегда одна - жизнь.
Яэль смотрит в бельма чужих, ничьих глаз, смотрит и не хочет... не хочет хотеть этого. Запрещает себе.
Выхватывает палочку из своего кармана.
- Эспекто патронум. - У нее есть то, чего не отнять. Холм над поместьем, граница вереска, старая метла, засушенные цветки между листов поэзии Бёрнса, лес, когда лиса бежит под луной, Рабастан в библиотеке. Совершенно не тот Рабастан - смененное, выдуманное воспоминание. Утешение себе за все. Обманчивая греза, вместо любви. Ирвинг в отблесках огня от камина. Рыжие волосы Фионы, её смех, когда подруга еще не была омрачена смертью. Крестница. Самый длинный день лета на своей земле, по щиколотки в траве, когда возвращала силу, разбивала кольцо.

И если не получится вызвать свет в эту смерть, то Лиса завизжит что есть силы. Ей не стыдно.

+4

28

В воздухе разливается безумие, фирменное лестрейнджевское безумие, которое следовало бы объявить опасной заразной болезнью, как Драконью оспу. Оно это заслужило. Вэнс слушает смех Беллатрисы, смех Рабастана – сейчас они похожи, думая, очевидно, об одном и том же. Эммалайн ждет, с каким-то мрачным стоицизмом, когда смех сменится… ну да, вопросами. И тут призрачное, условное сходство исчезает, разбивается о ту реальность, что сейчас им надо понять и принять.
Рабастан (спасибо, Мерлин) снова становится похож на себя, задавая вопросы по делу и по существу.
Беллатриса… Вэнс невольно морщится. Бурный темперамент леди Лестрейндж для нее вечное испытание. Она лечит тело, не заглядывая в душу беременной ведьмы, и ей просто не понять ее тревог, как не понять ее истерик.

Рабастан произносит имя.
Хель.
Наверное, это хороший знак? Значит, младший Лестрейндж знает, с чем они имеют дело.
Или не слишком хороший? Судя по замечанию Баста, что сейчас самое время напиться.
Вэнс не помнит, напивался ли Лестрейндж раньше.
«Но это не твое дело», - строго говорит ей внутренний голос. – «Тебя это не касается, у Рабастана есть жена».
Или почти есть.
В любом случае, Рабастан ей просто друг.
Но отчего-то у Эммалайн возникает какое-то нехорошее, тягостное такое ощущение déjà vu.

- Мы искали место на карте.
Вэнс уклончива в ответах, и, уже инстинктивно, отступает на шаг от Рабастана, не осознавая, что это, в каком-то смысле, тоже ответ. Но после всего, что было, ей необходимо личное пространство и стены вокруг, как можно больше стен, высоких и прочных.
Потому что она жила. Жила полной жизнью, когда они с Лестрейнджем-старшим искали Рабастана, готовые убивать, если понадобится. Не было никаких правил, никаких запретов, ничего. Только цель. Они шли к этой цели кратчайшим путем. И целительница  ни о чем не сожалела. Ни о чем.
Это была свобода. Концентрированная свобода в огромных дозах, и вся – для нее, для Эммалайн Вэнс. Белые скалы Дувра, предсмертные крики магглов на французском берегу и ледяной холод Хель в лесу… Все для нее. А теперь надо было как-то отгородиться от всего и жить дальше, и она так и сделает – что-что, а это Эммалайн умеет делать в совершенстве.
- Эта Тварь… Хель… она ходила по краю круга. Рудольфус подошел и дотронулся до нее. Мне кажется. Потом она нам то помогала, то мешала… но больше, все же помогала, наверное.

Про то, как Хель искушала ее в лесу, Вэнс молчит.
И про то, что было в дольмене – тоже.
Да спаси нас от таких откровений Мерлин и Моргана, учитывая, что в Беллатрису словно вселяется еще одна Тварь.
- Это ваш муж, Беллатриса, не надо так волноваться… но кроме того еще и Хель. Их двое. только Хель нужно питаться, и вас, чистокровную, беременную чистокровным, она сочтет лакомым десертом! Она питается ненавистью, страхом... всеми сильными желаниями!
Эммалайн редко прибегает к подобным красочным аналогиям, она ценит точность формулировок, но как еще говорить с сумасшедшей леди Лестрейндж, которая размахивает волшебной палочкой во все стороны?
- Беллатриса! Да послушайте же!
Беллатриса не слушает…Круцио срывается с ее палочки раньше, чем Вэнс успевает хоть как-то этому помешать.

Отредактировано Emmeline Vance (7 февраля, 2018г. 14:06)

+4

29

Беллатриса очевидно не даст им с Вэнс поговорить, понимает Лестрейндж почти сразу, едва свояченица начинает вопить.
Часть ее вопросов заслуживают внимания - например, Рабастан тоже хотел бы знать, кто спустился в склеп с его беременной невестой. Хотел бы знать, почему Эммалайн не сказала о том, что Рудольфус опасен, раньше.
Впрочем, последний вопрос в ответе не нуждается: реакцию Рудольфуса предсказать несложно, и вряд ли бы она отличалась от реакции Беллатрисы. По крайней мере, точно не в лучшую сторону.
Немотивированная агрессия - прекрасное украшение семейного торжества, думает Лестрейндж, задумчиво разглядывая палочку, появившуюся в руке Беллы. Жаль, она уловила самое главное - она любопытна как пикси, и настолько же упряма, а значит, ему придется придумывать что-то, чтобы отвлечь свояченицу от причины, по которой Рудольфус вообще оказался рядом с Тварью.
Мрачная Вэнс, по крайней мере, не продолжает, и на том спасибо.

Он прислушивается внимательнее, приглядывая за Беллатрисой, кивает раздраженно на упоминание круга. Вспоминает сказку, которую пересказывал Мелифлуа - ну, видимо, Тварь нашла лазейку, чтобы оказаться по эту сторону границы хотя бы частично, хотя бы таким способом.
Лестрейндж морщится, думая, что вокруг его брата всегда предостаточно сильных эмоций, и, забывая, что в их семье не одному Рудольфусу не повезло с темпераментом, выплескивает раздражение на Беллатрису, даже не думая о том, чем это чревато:
- Конечно, не значит. Дурой ты была и до беременности.

Может Беллатриса и не услышала - может, ее заняла попытка Эммалайн что-то объяснить, только выяснять Рабастан не стал. Едва ходящая ходуном палочка замерла, указывая на него, а в зрачках Беллатрисы полыхнуло, он дернулся, выплескивая на нее огневиски из все еще зажатой в руке фляжки, и бросился вперед, перехватывая руку.
Вспышка Круциатуса ушла в низкое осеннее небо, будто заблудившийся фейерверк в честь свадьбы.
Лестрейндж потянул женщину на себя, разворачивая спиной и удерживая ее руку на отлете, не давая колдовать, перехватил за талию.

Дракклова Белла выворачивается как взбесившийся книззл, ее каблук вонзается ему в голень. Фляжку приходится выронить - будь Беллатриса тяжелее фунтов на двадцать, и ему в самом деле пришлось бы нелегко.
- Я утоплю тебя в этом самом озере, - в сердцах обещает Лестрейндж, тряся ведьму, как будто хочет вытрясти из нее это безумие. - Вэнс, как ее угомонить...
Договорить он не успевает - земля под ногами вздрагивает, резко становится холоднее - так, будто завеса вечной осени отступила перед погодой Норфолка.
Лестрейндж сжимает Беллатрису сильнее, уже забывая, что может причинить ей вред - он больше не боится ни этого, ни того, что будила ее близость в нем раньше. Чтобы сохранить равновесие, он отступает, но ботинки скользят по гниющей листве, а спуск к озеру весь засыпан прелыми листьями.
Если бы Беллатриса не вырывалась, у них еще были бы шансы, но свободной рукой она размахивает в опасной близости от его лица, задевая бровь ногтями, вцепляется в волосы, так что Лестрейндж, полуослепленный кровью из расцарапанной брови, вполне всерьез опасающийся, что взбесившаяся ведьма лишила его глаза, съезжает вместе с ней в озеро.

+3

30

Беллатриса слышит Вэнс только наполовину. Мерлин, да, ей нужны эти ответы, она хочет знать всё, как бы идиотски они не звучали. Но сердце бешено колотится, кровь в ушах создаёт посторонний шум, да ещё этот Рабастан со своей флягой. С огневиски, затекающим под декольте, обжигающим кожу.
Возможно, перетерпи он круциатус, Беллатриса бы извинилась. Сложила бы палочку. Выслушала бы. Но нет, Лестрейндж вцепляется ей в запястье, напоминая усугублённые дементорами золотые годы её брака, и её тело само вспоминает, как нужно вывернуться, чтобы не сломать руку, куда лучше целится, чтобы угрожать утратой глаза.
Как будто сложно было потерпеть пыточное, как маленький, Салазар.
Ей нужно думать о другом, о чём сейчас старательно напоминает поместье. Отец её ребёнка теперь наполовину не он, как утверждает Эммалайн. Нужно его вернуть.
Но пока Беллатриса всё больше видит сходство между младшим братом и старшим. Ну не умеет она сосредотачиваться сразу на двух мужчинах, не повезло. Напоминание об озере окончательно определяет ход её мыслей, заставляя игнорировать всё прочее.
— Пусти! Пусти меня немедленно! — дёргается она. Когда они катятся — съезжают, собирая собой ворох листьев — в озеро, Беллатриса не способна выговорить больше ничего, только визжит, обхватив Рабастана за шею. Отправить себя в воду она не даст, он её так просто не оторвёт.
Она орёт и когда они падают в воду. Мутная, смешанная с илом, поднятым со дна их паданием, вода затекает ей в лёгкие. Беллатриса инстинктивно кашляет, усугубляя ситуацию, волосы облепляют ей лицо, закрывая обзор. Всё, на чём она сосредотачивается, на том, чтобы не отпустить шею Рабастана, его. Она же не умеет плавать, она утонет, но только если вместе с ним.
Она сжимает ноги вокруг него, преодолевая сопротивление неожиданно плотного мокрого подола, сжимает его бёдра, не думая, что если они тонут, то она камнем утягивает их на дно.
Спина касается песка, покрытого илом, в глазах темнеет.
Палочка выскальзывает куда-то из руки, и освободившаяся ладонь сразу же ложится Басту на плечо.
Это конец, думает Беллатриса, прежде чем Рабастан выталкивает их на поверхность.
Она делает резкий вздох, всё ещё цепляясь всеми конечностями за младшего, отплёвывается от воды, позволяя ей глотками выходить из её горла вместе с кашлем.
Вода ледяная. Отрезвляет.
Зубы Лестрейндж начинают стучать друг о друга. И Рабастан, которого она прижимает к себе, как будто лучшего любовника, кажется до потери сознания горячим.
— Не думай, — говорит Беллатриса, прерывая стук зубов, — что тебе сойдёт это с рук.
Потом, она даст ему пощёчину потом. Сейчас ей холодно, и ощущение вроды вокруг всё ещё свежо в памяти. Она прижимается к нему щекой, увеличивая площадь соприкосновения.
Потом возвращается дерзость, ирония и нотки истерики.
— Если тебе нетерпелось затащить меня в озеро, мог бы попросить. Я бы хоть разделась, — она усмехается, цепляясь за Баста ещё сильнее. Не хватало ещё только того чтобы он её скинул.
Силуэт Эммалайн на берегу напоминает.
К Беллатрисе возвращается серьёзность.
— Так что там с моим мужем? Если в нём какая-то Тварь — Халь — не боишься за невесту?
Беллатриса сдерживает неуместную шутку про право первой брачной ночи, потому что не уверена, что его правда нет и что Тварь не может. Или что Рудольфус не воспользовался бы им несмотря на обеты.

[icon]https://pp.userapi.com/c621704/v621704685/61977/XdYO9vKAxHw.jpg[/icon][info]<img src="http://ipic.su/img/img7/fs/Stripe.1462627764.png"><br><b><a href="http://rise.rusff.ru/viewtopic.php?id=959"> Мадам Лестрейндж</a>, 46</b><br>Daddy's lil monster<br><b>Сторона:</b> Лестрейнджи <br><img src="http://ipic.su/img/img7/fs/Stripe.1462627764.png">[/info]

Отредактировано Bellatrix Lestrange (7 февраля, 2018г. 20:01)

+3


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Невозвращение (20 марта 1996)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC