Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ



Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Невозвращение (20 марта 1996)

Сообщений 61 страница 90 из 127

1

Название эпизода: Невозвращение
Дата и время: 20 марта 1996 года
Участники: Яэль Гамп, Рабастан Лестрейндж + Рудольфус Лестрейндж, Беллатриса Лестрейндж, Эммалайн Вэнс

Хакни-Уик, дом Яэль Гамп + Лестрейндж-Холл

+1

61

Он коротко кивает на слова Яэль - хорошо, пусть так. Что опаснее - риск при аппарации с трещиной в палочке или риск от нахождения рядом с Рудольфусом - он больше не способен оценить: в какой-то момент март вывернул его наизнанку с этим долгожданным полнолунием, сюрпризами от Грегорович, Хорезми, Тварью и Итон. Кажется, что все, что может сломаться или подвести, ломается и подводит - он больше не удивляется, не спорит. Не знает, как правильно.
Впрочем, это чувство проходит, едва Рудольфус, вися на нем как старое полотенце, принимается решать, куда ему лучше отправиться, как только Беллатриса отбывает вместе с целительницей.
А ведь он, Рабастан, еще месяц назад говорил, что Беллатриса должно покинуть Англию - но тогда, разумеется, его никто не желал слушать. Ну что же, теперь Рудольфус сам просит - только вот у Рабастана нет такого места, о котором говорит брат.
Коттедж в Хакни-Уик - не подходит. Маггловский дом Нарциссы - исключено.
Это места, где Рудольфус не должен появляться - это места не для него и Рабастан очень ценит это положение вещей. Его брата там не будет, как не будет и свояченицы: им там нет места.
Думать об этом намного проще, чем думать о том, другом. Что там говорит Рудольфус? Кого - обеих?
У него не сходится контрольное число - просто не считается. О каких двух ведьмах толкует брат? Что за голод Твари, о котором ему пыталась рассказать и Вэнс? Что за голод, который требует секса?
В том, что рассказывала ему Мелифлуа, не было ни намека на то, что Тварь имеет природу, сходную с суккубом, даже если допустить, что суккубы существуют где-то там, где вполне спокойно потомки ифритов занимаются торговлей артефактами.
В том, что ему рассказывали, вообще не было о голоде - и его собственные вопросы о том, чем питается Тварь, кажутся ему глупыми. На месте Вэнс он бы тоже молчал.
- Хорошо, хорошо, не в коттедж, - повторяет он на удивление ровным тоном, пока все еще задается тем же вопросом - почему брат говорит о двух ведьмах? Кто вторая, принявшая участие в ритуале, затеянном Мелифлуа?
Выдирая у Рудольфуса палочку, он не передает ее Яэль - складывает в карман к палочке Беллатрисы. Не лучшая идея, аппарировать сразу двоих, но он справится. К тому же, он прекрасно знает, куда они направляются.
- Не дергайся, - предупреждает он брата, но тот, кажется, и без этого предупреждения просто не способен на резкие рывки: его лицо в крови, и Рабастан думает, что слишком сильно ударил в склепе. Обхватывая Рудольфуса за корпус, он машет Яэль. - Идем, возьми меня под руку, покрепче.
Надо было взять куртку, но драккл с ней - пусть валяется здесь, потом пошлет эльфа.
Когда Лестрейндж аппарирует, набрасывая на голову Рудольфусу полу его же мантии, он уже знает ответ на вопрос, которым продолжал задаваться все это время - очень простой ответ, который был у него перед глазами.
Вторая ведьма - это Вэнс. Вэнс впускала Тварь и была рядом на тот случай, если она проголодается, пока они ищут его, Рабастана. Походная аптечка - и сытный обед на скорую руку.
Аппарация выходит не слишком удачной - он тяжело ударяется подошвами о крыльцо господского дома Риддлов, с которого не виден коттедж сторожа.
Наполовину заталкивая, наполовину волоча Рудольфуса в дверь, он засвечивает Люмос и, свалив брата прямо на пол, возвращается к Яэль.
- Ты поняла, где мы? - прижавшись лбом к ее лбу, шепчет едва слышно. - Спустись с крыльца, обогни дом справа и иди прямо по дорожке - увидишь коттедж. Приведи Вэнс, если она закончила с Беллатрисой. Аппарируй с ней сюда, пусть он услышит хлопок. Я не знаю, можно ли обмануть Тварь так, но пусть он не знает, где мы - пусть думает что угодно, поняла?
Отдавая Яэль свою палочку - это какой-то круговорот палочек в природе и ему совершенно не весело - Рабастан возвращается к брату.
Здесь неподалеку, если пройти через непригодный для жилья дом, в котором пол века назад нашли целую маггловскую семью, мертвую, без признаков насильственной смерти, что и определило в конечном итоге пустоту и заброшенность территории, так подходящей для нынешних ее обитателей, вход в подвалы, которые Вэнс определила под свою лабораторию, но тащить туда Рудольфуса Рабастан не торопится: во-первых, это еще одно место, которое он хотел бы сохранить в тайне от брата, а во-вторых, там сейчас... людно и эта информация ни к чему уже Яэль.
- Руди, ты хотя бы понимаешь, что происходит, пока Тварь тебя контролирует? - снова принимается он за расспросы. - О чем она говорила с Беллатрисой? Почему ушла?

+3

62

Раненные люби могут вызывать разные эмоции, но раненный, измученный Тварью Рудольфус, медленно слабеющий прямо на глазах ведьмы, вызывает нечто среднее между ликованием и омерзением. Ведьма смотрит на Рабастана, на его старшего брата, встревоженная, напряженная, но не в силах отвести взгляд.
И палочка Лестрейнджа почти оказывается в руках Лисы, но... только "почти".
Яэль воспросительно смотрит на жениха.
Думать и переживать одновременно у нее, кажется, уже не осталось сил и желания.

- Да, хорошо. - Рабастан похож на человека, который будет знать, что делать, даже если Мировой Змей вырвется из ниоткуда и всех их соберется сожрать. А потому ему хочется довериться. Опять. Чтобы потом набраться новых переживаний от этого.
Лиса умеет - крепко цепляться, держаться так, будто от этого зависит жизнь: она держится, когда подхватывает и дёргает, унося из земли Рода, что никак её не примет, к земле... которая пропитана новыми чарами.
Гамп хватается за столбик крыльца, чувствуя, как ноют ноги, но больше - чувствуя накатывающую тошноту. Бороться с ней мгновение, второе, ощущая привкус собственного языка, невыносимая мука, но Лиса пережидает, сдерживается, наблюдая как Баст затаскивает своего старшего брата, не понимая его. Отчасти, не понимая...

Это непонимание или жалкий вид, наверное, и заставляют Лестрейнджа к ней прикоснуться. Лоб у Рабастана горячий. Ведьма касается его щеки.
- Сейчас. Да. Я приведу. - Она лжёт в том, что поняла, где находится: не понимала до слов мага, но теперь-то всё становится ясно. И палочка в руке - чужая, будто тянет к земле.
- Будь осторожен. - Лиса ни на йоту не верит, что Тварь уснула надолго. И что она побеждена. Что бы и где не откопали Лестрейнджи, оно не остановится просто так.
Яэль сходит с крыльца и идет, придерживаясь рукой стены дома. Но за углом Гамп всё равно скручивает - ребенку не нравится происходящее так же сильно, как и его матери. Или это еще не реакция ребенка на все, что происходит? Просто телу больше никак не выразить свое возмущение.

Путь к коттеджу занимает больше времени, чем представляла себе Лиса. Она стучит в дверь домика.
- Эммалайн? Я вхожу. Там Рабастан просит о вашей помощи. - Хочется воды. Солёного моря и холодной горной воды. Хочется закрыть глаза и проснуться уже летом. пусть будет - летом. От мысли о том, что в Хогвартсе придётся всё так же держать лицо, становится почти физически больно и накатывает волна жалости к себе. Хочется плакать.
- Вэнс!?

+2

63

На распоряжения Беллатрисы Вэнс кивает и торопится к себе, размышляя, не доведется ли ей сегодня сообщить леди Лестрейндж дурные вести.
Рудольфус Лестрейндж удачлив, невероятно удачлив, раз дожил до сегодняшнего дня. Но рано или поздно наступает день, который становится последним.  Для всех нас он наступит.
При мысли о том, что старший Лестрейндж может умереть, Эммалайн испытывает что-то вроде смутного, иррационального сожаления. Это непрофессионально, целитель не должен бояться смерти пациента. Целитель  должен бояться не выполнить поставленную перед ним задачу. Поэтому все мысли, неподходящие к случаю, Вэнс откладывает на долгое «потом». Возможно, она к ним еще вернется, но скорее всего – нет.
Она успевает подхватить со стула сумку с зельями, добавить туда несколько флаконов – в подвале, конечно, есть свой запас, но Эммалайн предвидит трудности, много трудностей, так что предпочитает иметь под рукой все, что может хоть как-то пригодится.
И, уже слыша голос Яэль, добавляет в сумку успокоительное.
Кому-нибудь из них да пригодится.

- Иду!
Эммалайн сбегает вниз по лестнице. Переодеться времени не было, но, в общем, чувствует она себя уже лучше и увереннее, чем в родовом склепе Лестрейнджей во время этой мистерии льда и пламени. Сейчас, хотя бы, все понятно – Рабастан ее зовет, Рудольфусу нужна помощь, и она сделает все, что сможет. Как всегда.
Невеста школьного друга бледна и Вэнс хмурится.
- Как вы себя чувствуете, Яэль? Хотите отдохнуть наверху, в моей комнате, пока я буду заниматься мистером Лестрейнджем?
Беременность  - опасное время, непредсказуемое. Но эти нарождённые еще дети уже ценны, очень ценны, и целительница чувствует за них свою ответственность.

+4

64

Перешагивая через мокрые тряпки, Беллатриса старательно ищет на лице Вэнс признаки малейшего непослушания. Чтобы не показала Тварь в склепе, она была и остаётся хозяйкой этого дома. Ничего необычного в поведении целительницы она не замечает, провожает взглядом её, поднимающуюся фигуру и понимает, что не хочет идти следом, наверх.
Да и с чего бы Эммалайн вести себя по-другому, она же не вчера с Рудольфусом переспала.
Беллатриса стискивает зубы, резким движением набрасывая мантию — мужа — на голые плечи, прогоняя эти назойливые, неправильные мысли.
Почему-то нет хлопка аппарации. Она тяжело вздыхает и почти бежит на кухню. Там светлее. Она напряжена так, что ей кажется, аппарируй Рабастан в самый дальний конец коттеджа она услышит. Но пока она успокаивает себя тем, что раненый муж, должно быть, уже наверху и Вэнс им занимается. А ей сейчас не следует налетать на него с упрёками. Успокоится.
Чтобы чем-то себя занять, она дёргает ручку холодильника, почти машинально находя молоко. Ей нельзя нервничать, волноваться.
Успокоится.
Беллатриса совершает ошибку, не понюхав стакан, стоявший на столе и наливая в него сразу молоко. Рука почему-то дрожит, а негнущийся палец мешает, и струя из пакета получается неровной. Белаея жидкость стекает по пальцам, под обручальное кольцо. Символ её верности. Только её.
Глоток оказывается омерзительным, Беллатриса закашливается от смеси остатков чужого дешевого пойла и молока, со всей силы швыряет стакан в раковину, металлические края которой передразнивают её звоном разбитого стекла.
Всё ещё дрожащей рукой она шарит по шкафчикам, находя ччистую посуду. Чтобы чем-то себя занять, пока минуты текут словно часы, пока её муж не здесь и при смерти. Она смотрела в глаза Смерти, когда была рядом с ним и теперь боится, что та воспользуется её отсутствием.
Лестрейндж оставляет после себя на столе огромную разлитую лужу молока, зато обзаводится стаканом. Бардак на кухне не её забота. Зато звук открывающейся двери для неё всё.
— Что ты тут делаешь?! — подчёркивает она нежеланность гостьи с порога. По голосу она рыжую, конечно, не узнала. Откуда бы. Зато выйдя в коридор, сразу узнаёт. И ожидает увидеть в последнюю очередь. Почему Баст её не отослал.
— Где мой муж? — жёстко спрашивает Беллатриса, чувствуя, как эхо мороза поднимается вверх по позвоночнику, — почему он не здесь?
Предложение Вэнс заставляет её вспомнить, что невеста деверя тоже беременна. И что жизнь её собственного ребёнка также зависит от неё.
— Будешь молоко? — примирительно предлагает Беллатриса. Почти дружелюбно. Она старается, насколько вообще может об этом думать.
— я пойду с тобой, — ставит она Эммалайн перед фактом.
И драккла с два её кто-то остановит.

+3

65

Люмос бьет по глазам, Рудольфус жмурится, но даже через закрытые веки свет кажется нестерпимо-ярким. После аппарации кажется, что все его внутренности перемешались и теперь подтягиваются к горлу, но хуже всего - голова. Его не просто шатает, он едва способен устоять на ногах - земля того гляди улетает из-под ног, будто он оседлал взбесившуюся метлу, а черные точки, возникающие в глазах при любом повороте, кажутся приближающимися бладжерами. Рудольфус сжимает кулаки, отбрасывает давно съехавшую с головы ткань мантии, жмурится, не в состоянии уследить, где Рабастан, и только по голосу понимает, что брат опять рядом.
По его херовым вопросам.
- Нет, ничего, - отвечает он, и его голос звучит хрипло, слабо. Голос смертника, трупа.
Рудольфус отхаркивает кровь, противно присохшую к горлу - как, откуда, - силится подняться на ноги, царапает пальцами по стене, забивая под ногти отсыревшую штукатурку.
Машет брату и с его помощью все же поднимается. Не гоже ему валяться на полу или стоять на коленях, как какому-то магглу.
Он будет стоять на ногах, чего бы это ему не стоило.
- Она уходит и приходит, когда ей вздумается, а чаще просто затихает и сидит тут, - он касается указательным пальцем лба, ведет невидимую линию и останавливает палец над правым глазом. На лбу остаются следы побелки, сероватым налетом на его смуглой коже. - В склепе я хотел ее выгнать...
Ему нелегко дается это признание, признание своей неудачи. Рудольфус не терпит быть слабым, побежденным, а эта Тварь расправилась с ним играючись, хотя он напрягал все свои силы - до вспышки острой боли в голове и даже после, пока еще мог.
- Она сильнее. Что она такое? - несмотря на то, что Рудольффус справедливо полагает свое знакомство с Тварью более близким, чем знакомство брата, он все-равно спрашивает у Рабастана. Тот знает много всякого - наверняка знает и про эту суку. - Я слышал, но не понял, что она попросила у Беллы. Ей не нужен был я, но ей нравится заключать сделки. Беллатриса просила ее уйти - она ей что-то ответила... Нахуй Тварь. Не позволяй ей приблизиться к моей жене и ребенку, если она вернется, ты понял? Это твой долг передо мной.
Рудольфус притягивает брата к себе еще ближе, вкладывая последние силы в этот рывок, и рычит последние слова ему в лицо. Он ничего не видит - даже лицо Рабастана больше похоже на размытое пятно, но силы еще кое на что хватает.
- Она сильная. Много сильнее, чем я. Я не удержу ее, если она захочет Беллатрису.
А она захочет  - он ясно ощущал это там, в склепе. Так же ясно, как знает: ребенку не выжить. Тварь вышвырнет ребенка из тела Беллатрисы с такой же легкостью, с какой домовики вылетают из садовой беседки палые листья. И это будет его вина.
- Она что-то думает о ребенке. О том, чтобы родиться, - произносит Рудольфус чуть ли не через силу, едва держась на ногах. - О том, чтобы занять место ребенка. Так ей не придется убираться обратно, откуда бы она не пришла. Так она сможет оставаться здесь столько, сколько захочет.
Он это знает, потому что знает Тварь - потому что ее ликующие мысли об этом пронизывали все его существо, оседая в мозгу, будто в мелкодисперсном сите.
Долохов кое-что знает об этом - поэтому и велел не подпускать Тварь к беременной ведьме, и Рудольфус, пусть и с опозданием, все же прислушался к мудрому совету.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (30 апреля, 2018г. 14:21)

+4

66

Он, конечно, осторожен - насколько может. Насколько умеет. Его осторожность, быть может, и поперек горла Рудольфусу, но ее пока хватает. Хватает на них обоих.
Без Яэль за спиной осторожности у него убавляется: без зримого напоминания о его обязательствах перед ней он ведет себя едва ли не легкомысленно, тормошит Рудольфуса как безобидного маггла, допытывается, не обращая внимания на его нежное состояние и полумертвый вид.
Впрочем, толку от этого не много: брат несет какую-то чушь, в основном то, что Рабастан уже понимает и так.
- Никто не знает, что она такое, - терпеливо отвечает он на вопрос Рудольфуса, давя в себе самоубийственное желание посоветовать брату в следующий раз задаваться этими вопросами до того, как подселять какую-то хрень себе в голову. Несмотря на то, что сейчас Рудольфус кажется неспособным расправиться и с домовиком, Рабастан прекрасно знает, насколько тот злопамятен. - Какая-то магическая сущность... Не то созданная, не то самозародившаяся...
Вообще, это вопрос интересный - ведь если Тварь имеет была кем-то создана, значит, ее все-таки можно и уничтожить - стоит только узнать, что она в самом деле такое. Как возникла.
Правда, этот вопрос интересен только ему: Рудольфус в такие научные дебри не лезет. Рудольфусу подавай то, что от его на расстоянии вытянутой руки. Например, дракклову Беллатрису.
- Я говорил тебе, что Беллатрисе не место в Англии, - начинает Рабастан, тщательно контролируя голос. Ему хочется орать - орать, брызгать слюной на Рудольфуса, трясти его за воротник так, чтобы он бился затылком о стену. Хочется бить до тех пор, пока тот не усвоит: младшего брата нужно слушать. Не через раз, не по праздникам, не раз в месяц - всегда. - Чего ты, твою мать, ждал? Этого, да? Ты этого ждал?
Он тоже срывается на хрип - но это потому что очень боится разораться. Стоит ему начать орать - и он уже ничем не будет отличаться от этого человека перед ним, рычащего, слепо шарящего взглядом по его лицу, вцепившегося в мокрую тккань рубашки и с каждой минутой теряющего силы.
От Рудольфуса воняет - несет, как от умирающего пса: болезнью, смертью, упрямством. Рабастан не отстраняется, не задерживает дыхание. Он втягивает эту вонь, говоря себе, что это запах поражения.
Тварь сильнее, Рудольфус сам признал. И если она вернется - она убьет его. Убьет главу рода, а затем получит и его сына - ррраз! ваша ставка выиграла.
- Если она пользуется твоим гостеприимством, значит, ты должен перекрыть ворота. - Ему в самом деле больше ничего не приходит на ум. - Перед ней или, если не будет другого выхода, за ней.
Метафоричность ему не свойственна - но пока он только обдумывает эту мысль и еще не готов говорить прямо, к каким выводам пришел.

+3

67

Коттедж выглядит условно-жилым и, после неуютного семейного склепа Лестрейнджей, осесть где-то в кресло, на диван, софу и закрыть глаза, выдохнуть - это очень соблазнительная идея, не смотря на то, что в лучшее свое время ведьма, любящая чистоту, только стояла бы столбом, стараясь ни к чему тут не прикасаться.
Забота мисс Вэнс видится малым, но утешительным призом этой безумной ночи, Лиса устало пожимает плечами.
- Рабастан просил, чтобы вы аппарировали вместе со мной к дому. Рудольфусу плохо. Всё так же. А мне... ну, немного по себе после аппарации было.

Предложение отдохнуть - очень соблазнительное. Рыжая ведьма осекается и озадаченно думает. Возможно, баст хотел, чтобы они побыстрее убрались отсюда, или же, возможно, он просто предложил вариант действий, при котором Лиса не будет чувствовать себя совсем потерянной в этом месте. Но, в любом случае, всё несколько поменялось, да и что именно подразумевал Рабастан она не узнает.
Но решиться и согласиться отдохнуть Лиса не успевает.
Неприязненность жены Лестрейнджа-старшего неудивительна, но сейчас... утомляет.

Только Беллатриса переменчива как погода над океаном и Яэль, миг тому готовая огрызнуться или защищаться чарами, тихо выдыхает.
- Да, спасибо, я бы выпила чего-нибудь. - Растерянно оглядываясь на Эммалайн, мисс Гамп прикидывает, что три ведьмы - это уже слишком для Рабастана.
- Я тогда останусь здесь. В вашей комнате, мисс Вэнс. - Возможно, аппарация сюда вообще была не лучшим решением и домой, к котам и своей ванне и постели, было бы намного лучше. Но что сделано, то сделано.

+5

68

Общество Беллатрисы – это то, что Эммалайн пожелала бы себе в последнюю очередь, коль скоро ей нужно заняться Рудольфусом Лестрейнджем. Но спорить себе дороже, и Вэнс сухо кивает. Ее палочка при ней, при ней ее сумка с зельями… то, что помогает целительнице чувствовать какое-никакое равновесие в этом безумном, безумном, безумном, безумном мире. Предупреждать о том, что зрелище, которое ждет леди Лестрейндж, вряд ли можно считать приятным, а с учётом ее деликатного положения, даже вредным, Эммалайн не торопится – смысл? Ограничивается только вежливым:
- Возьмите меня за руку, Беллатриса. Я дам вам нюхательные соли на случай внезапной дурноты, но в остальном я надеюсь на вашу выдержку.
Выдержка и леди Лестрейндж мало соотносятся друг с другом, но Вэнс надеется, что ее пациентка понимает серьезность ситуации, и то, что ей не разорваться, оказывая помощь сразу обоим Лестрейнджам.
- Отдыхайте, Яэль. Я после осмотрю вас, на всякий случай.

Они аппарируют к дому. Вэнс отпускает руку беременной ведьмы, идет к школьному другу и его брату – пока что все живы. Это хорошо.
- Рабастан, нам нужно отнести твоего брата в подвал. И мне понадобится твоя помощь, без ассистента я не справлюсь.
Возможно, она не справится в любом случае, но об этом думать нельзя.
- Мистер Лестрейндж? Я проведу диагностику, но уже сейчас скажу, понадобится серьезное вмешательство. Вы готовы?
На разумный, осознанный ответ Вэнс даже не надеется.
Вопреки всем мрачным прогнозам, она чувствует предвкушение, как перед любой сложной операцией, как перед любым непростым экспериментом. Тварь порезвилась, оставив им смятую человеческую оболочку, плоть, кровь, нервные окончания... то, что Эммалайн уже не раз лечила, собирала, вытаскивала с того света. Ее мастерство и его дикая, животная воля, желание жить уже совершали чудеса, может быть, еще не весь лимит чудес исчерпан? Во всяком случае, уступать Твари победу без боя Вэнс не намерена, коль скоро битва будет вестись на том поле, которое ей знакомо.

- Нужно уложить его на стол и зафиксировать, Рабастан, если тебя не затруднит. Мне нужна полная неподвижность.
Голос целительницы тих и вежлив, как всегда, когда дело доходит до подвала... и того, что происходит в подвале.
Про Беллатрису Эммалайн уже забыла, мысленно прикидывая, что нужно делать в первую очередь, и взгляд ее, устремленный на Рудольфуса Лестрейнджа, становится особенно-мягким, и улыбается она ему (что случается редко) почти нежно. Им так много предстоит сделать, и эта мысль отзывается в Вэнс приятным теплом.
"Вы мой почетный гость, мистер Лестрейндж, пожалуйста, чувствуйте себя как дома".

+3

69

Вэнс отправляет рыжую ведьму в свою комнату. Беллатриса хочет встрять, что вообще-то у них есть комната жениха барышни. Пустующая не без её участия. Она даже открывает рот, чтобы отправить Яэль туда, и тут же глотает молока, чтобы не сказать этого. Прикипела она к комнате деверя. И не то чтобы она проводила там много времени или хранила что-то важное, просто она внезапно осознаёт, что не хочет видеть авроршу там. Даже мысленно.
Хотя, пожалуй, стоило бы привыкнуть. Она ведь скоро станет частью их семьи.
Беллатриса перекладывает ей в руку стакан с молоком.
— На кухне есть ещё. И огневиски, но алкоголь тебе нельзя.
Лестрейндж кладёт руку поверх локтя Вэнс. Её забота обычно нравится Беллатрикс и кажется милой, но сейчас, когда она в каждом слове целительницы ищет подвох и подтверждение того, что это не единственная её работа в этом доме, она раздражает.
— Ты правда думаешь, я не видела умирающих людей? — в её голосе обещание. Беллатриса не думает, что она про последствия аппарации. Она знает, что все будут скрывать от неё насколько плох Рудольфус. В первую очередь он сам.
И она не позволит им этого сделать.
После аппарации дурнота и правда подкатывает. Беллатриса сглатывает горький комок, сцепляет зубы. Рудольфус даже издалека кажется слепым. Непривычно беспомощным.
Его жене от этого хочется остановиться, начать кричать во весь голос. По спине прокладывает дорогу вереница мурашек.
Но она молча идёт вперёд, сразу за Вэнс.
Когда понимает, что Рудольфус реагирует только на звуки, смотрит на Рабастана и прикладывает палец к губам.
Она просачивается в подвал следом за целительницей, с удивлением осматриваясь по сторонам. Рабастан ведь в курсе этого места, не так ли? Что эти двое тут устроили?
Она старается оставаться невозмутимой. Скрещивает руки на груди, встаёт в изголовье стола, куда Эммалайн планирует уложить Рудольфуса, замирает. У неё даже нет палочки, чтобы помочь.
Беллатриса отслеживает улыбку, направленную на её супруга, стискивает пальцы на рукавах мантии до ломоты. Чтобы между ними двоими не было, пусть отец её ребёнка выживет. А потом она разберётся с ними обоими. Убьёт.

+3

70

Рабастан ему что-то пытается втолковать - твердит одно и то же, как будто на него наложили чары повторения. Что-то опять про безопасное место, про Беллатрису.
Рудольфус все это знает и сам. Уже знает.
Он продолжает держать брата за ткань рубашки, натягивая ее на груди, чувствуя его дыхание на своем лице, слыша тщательно контролируемое раздражение.
Что-то давит там, внутри головы, и лицо Рабастана никак не появится в фокусе, двоится, троится, размазывается.
- Ее место здесь, рядом со мной, - повторяет Рудольфус довод, которым затыкал его и в прошлый их разговор, но сейчас его слова звучат не так убедительно, как должны. Место Беллатрисы здесь, но не тогда, когда речь идет о ее смерти - и смерти его сына.
Это сложная дилемма, и Рудольфусу с ней не справится - он человек действия, он не признает опасность, пока не видит ее, но сейчас Тварь буквально ткнула его носом в правоту Рабастана, ткнула носом их всех, и брат вряд ли так просто забудет об этом.
- Я не знаю, как это сделать, - признает Рудольфус мрачно, почти отчаянно. Ему претит признание своего бессилия, претит признание собственной слабости, и он понижает голос, как будто не хочет, чтобы кто-то еще услышал его слова - впрочем, это бессмысленно: он и так едва хрипит. - Она сильнее. Там, в склепе, я сопротивлялся, но она все равно победила.
Там, в склепе, он был сильнее, чем когда либо - он был на своей земле, черпал силу прямо из колодца родовой магии, окруженный костями предков, но Тварь играюче расправилась с ним, выдержала все его атаки, а затем наказала - или так отозвались в нем бессмысленные попытки сопротивляться.
Тяжесть в голове - не чета обычному похмелью. Эта тяжесть рождается где-то за глазами, распространяется вокруг всей головы, давит изнутри, пульсирует.
Если бы он не держался за рубашку Рабастана, едва смог бы поднять голову.
- Я не могу запретить ей.
Он уже сам не знает, о ком говорит - о Твари или о Беллатрисе.

Появление Вэнс его едва трогает - мысли расползаются в сторону, как тараканы, он хрипло бормочет что-то неразборчивое, когда Рабастан его ворочает, голос Эммалайн то накатывает, то вновь становится почти неразличим.
-  Делай, что нужно.
Раньше он никогда не был в этом подвале, но сейчас Рудольфус не в состоянии отметить этот факт.
Потолок над ним принимается кружится, лицо Вэнс то появляется, то исчезает, и когда его плечи кто-то с силой прижимает к  тому, на чем Рудольфус лежит, он дергается, пытаясь освободиться, сбросить руки, но головокружение обращает его усилия против него самого, и он только бьется затылком о что-то жесткое, и это на миг ослабляет головокружение, но оно тут же становится сильнее, взгляд мутнеет.
Лицо Вэнс надвигается ближе, она кажется незнакомкой, но затем это проходит  - он узнает ее. Он хорошо ее знает - и то в нем, что оставила Тварь, то, что позволяет ей приходить и уходить, управляя Рудольфусом как куклой, живя в его теле, его страстями, тоже ее знает.
Знает очень хорошо, чувствует очень хорошо.
И хочет.
- Хоч-чет... тебя, - предупреждает Вэнс Рудольфус, потому что Вэнс может не знать, не понимать. Тварь выпьет ее как чашку чая, проглотит, захватит - но сначала иссушит: иссушит жар и влагу между ее ногами, вывернет наизнанку, слижет иссупленные вздохи с ее губ. И станет еще сильнее, еще сильнее приблизиться к тому, чтобы оказаться способной быть здесь без того, чтобы возвращаться к себе, откуда бы она не явилась. - Сильно...
Он шевелит кистью, находит ткань платья Эммалайн - нарядного, они же все собрались в Холле ради торжественной церемонии, и кажется, что это было вечность назад - и тянет ткань на себя, собирая в кулак. Вэнс должна знать, что Тварь ее помнит - и может питаться ею. Должна держаться настороже.

+4

71

Его это, пожалуй, ошеломляет - это признание в том, что Рудольфус что-то не может.
Казалось бы, это нормальная ситуация, его брат не всесилен, кому об этом знать, как не ему, и все равно - Рудольфус никогда в жизни не признался бы в этом. Не произнес это вслух, да еще и перед ним.
Рабастан не хочет думать о причинах этого поступка - все, что приходит ему в голову, кружится вокруг того, что дело совсем плохо, раз Рудольфусу больше нет дела до своего имиджа.
А это в планы Рабастана не входит - не прямо сейчас. Ладно, стоит признать, раз уж время признаний - он не хочет смерти Рудольфуса прямо сейчас. А может - но он тут же блокирует, отправляет эту мысль обратно туда, откуда она только что явилась - и вообще никогда.
Подростковая какая-то недовлюбленность в образ, ассоциирующийся для него с мощью и силой, которым ничто и никто не мог противостоять, с годами превратилась в нечто отвратительное, как вино превращается в уксус, однако все еще где-то здесь, и Лестрейндж вовсе не хочет отыскать источник этих смущающих его запутанных эмоций.
Без них - без любых эмоций, если уж на то пошло - куда лучше. Проще. Конструктивнее.

Под просьбу Эммалайн - она явилась с Беллатрисой, но Мерлин, кто бы удивлялся, что мадам Лестрейндж будет там, где ей угрожает наибольшая опасность - он левитирует брата в подвал, за первую дверь, где Вэнс имеет дело с теми, кто не будет сопротивляться - не может или не будет по другим причинам.
Стол, который помнит еще Хорезми, по сравнению с Рудольфусом сразу кажется не таким уж и большим.
Стоя в головах у брата, Рабастан кидает на Беллатрису мрачный взгляд - его пантомима ему непонятна и, разумеется, вызывает только всплеск неприязни: сейчас не время для шуток.
Даже Рудольфус понимает, кажется, и Рабастан все еще под впечатлением от этого почти безвольного согласия, этого пустого "делай, что нужно". Где угрозы? Где приказ? Где требования?
Не впервой им прибегать к профессиональной помощи Эммаалйн - и до сих пор Рудольфус держался с присущим ему очарованием, но сейчас он выглядит так, будто уже сдался. Будто проиграл Твари и ему уже не выиграть.
Лестрейндж хмурится против воли, отводит взгляд от свояченицы, наклоняется над братом, коротко кивает на слова Эммалайн и даже не сразу понимает, что именно она имеет в виду.
Нажимает Рудольфусу на плечи, упирается, фиксируя его на столе - но это не полная неподвижность, куда там. Брат бормочет что-то невразумительное - Рабастан наклоняется еще ниже, чувствуя исходящий от тела Рудольфуса жар, прислушивается, кидает на Вэнс ничего не выражающий взгляд.
Ему кажется, что Рудольфус говорит ей, будто хочет ее - принимая за Беллатрису, быть может?
Очень хотелось бы, чтобы так оно и было.
Очень хотелось бы, чтобы эта нежность, которой наполняется лицо Вэнс, не имела ничего общего с лежащим на столе Рудольфусом. И чтобы тот перестал сжимать ее юбку, как будто не смог дотянуться до руки.
Сцена весьма двусмысленная, а уж после хаотического рассказа Рудольфуса о том, чем питается Тварь, Рабастан вполне готов воспринять происходящее в обоих смыслах - и это как-то уж чересчур для этого и без того очень трудного вечера, начавшегося больше недели назад по личному календарю Рабастана.
Он встряхивает рукой, отпуская плечо брата - как будто отпустил ручку горячего чайника - и волшебная палочка легко соскальзывает в ладонь, чтобы упереться острием Рудольфусу под ухом. Неяркая вспышка невербального Петрификуса будто поглощается. Пальцы, сжимающие в кулак ткань платья Вэнс, застывают, не разжимая хватки.
- Полная неподвижность, - без какой бы то ни было интонации констатирует Лестрейндж, и добавляет. - Он весь горит. В чем дело?
И, чтобы максимально далеко отойти от всей этой болтовни Рудольфуса, от всех его диких откровений, от подозрений, которыми Лестрейндж полон так, что, чуть ли не впервые в жизни, хочет говорить об этом, он говорит совсем другое, обращаясь к Беллатрисе:
- Зачем ты пришла, Белла? Если Тварь вернется...
Если? Но ведь он сам видел - Тварь ушла после того как за дело взялась Беллатриса, и это беспокоило его относительно недавно - еще там, у склепа.
- Как ты заставила ее оставить его? - путано спрашивает он свояченицу, которая слишком близко - облюбовала изголовье, разумеется, - и выглядит слишком невозмутимой.

+4

72

В подвале тихо, прохладно и уютно, уютно  – по мнению Эммалайн, конечно, но ее голос тут решающий. Ничего лишнего, ничего, что отвлекало бы ее от поставленной задачи, и она видит сейчас перед собой не Рудольфуса Лестрейнджа, старшего брата ее школьного друга, научившего её Круцио и чистой радости убийства, она видит перед собой абстрактный объект, к которому ей следует приложить свои знания и навыки. И это тоже удовольствие. Чистейшее. Наверное, самое сильное из тех, что ей доводилось испытать.
Так ли уж важно, убивать или возвращать к жизни? Важна сама возможность дать жизнь или ее отнять. Власть над смертью, к которой, как кажется Эммалайн, должен стремиться каждый хороший целитель и хороший ученый.
А смерть тут, рядом, стоит у каменного стола невидимой пятой. Улыбается, должно быть, Беллатрисе. Как хорошей знакомой, радостно и многообещающе. И Рабастану. И самой Вэнс. Эммалайн это чувствует. Может быть, поэтому сразу понимает, о чем ей говорит Рудольфус. Она тоже стояла лицом к лицу с этой Тварью, и чувствовала ее голод, ее жажду.
Хель сожрет любого – но некоторых с особенным наслаждением.
Вэнс надеется, что ими она подавится.

Лестрейндж-старший замирает под Петрификусом, целительница кладет руку ему на лоб, потом оттягивает веки и нащупывает пульс на шее – деловито, но без суеты.
- Пульс учащен, - констатирует она. – Белки глаз красные, лопнули сосуды… внутричерепное давление, наверняка. Жар, возможно, следствие…
Эммалайн даже не нужно оглядываться, она с закрытыми глазами знает, где у нее что стоит в подвале, рассуждая вслух, она левитирует к каменному столу пузырек с зельем. Обычное противосудорожное, которое Эммалайн чуть изменила – оно снимет тахикардию, понизит давление до приемлемого, а когда пульс придет в норму, Вэнс собирается поближе познакомиться с внутренним миром Рудольфуса Лестрейнджа.
Она вливает ему в горло зелье, запрокидывает голову, чтобы оно не вытекло из губ, гладит по шее, помогая проглотить.
- Вот так, хорошо… - шепчет то ли себе, то ли ему. – Рабастан, будь добр, последи за пульсом мистера Лестрейнджа. Когда он упадет до семидесяти – шестидесяти ударов в минуту, дай мне знать, хорошо? Мне нужно взглянуть на кое-какие записи…

Эммалайн делает шаг от каменного стола, и только теперь замечает, что подол ее платья зажат в кулаке лежащего. Мысли ее сейчас далеко от свадьбы Рабастана и всего, что заставило ее выбрать этот наряд, поэтому целительница просто отрезает кусок ткани выше колен, не испытывая по этому поводу никакого сожаления, она мысленно уже листает лабораторный дневник, ту его часть, где речь идет о вскрытии черепной коробки.

+2

73

Беллатриса застывает всем телом, когда Рудольфус подаёт признаки жизни. И как подаёт. Она зажмуривается, сосредотачиваясь на звуках вокруг, как будто они могут заглушить это "хочет тебя". Как будто хриплые дыхание не утраивает это эхом в её ушах. Как будто сквозь веки она не видит, как сжимаются пальцы супруга на чужом подоле.
Она стискивает зубы, когда тело Лестрейнджа сковывает петрификус. Ей приходится положить ладонь на живот, глубоко вздохнуть, чтобы вспомнить, что сейчас первостепенно. Хорошо, что у неё нет палочки. С ней ведьме куда проще наделать глупостей.
Как будто в ответ на слова Рабастана, она касается лба мужа, забывая, что хотела держать от него своё присутствие в секрете. Понимает ли он сейчас, что это она? Или думает, что Вэнс? Хочет, чтобы это был Вэнс?
Пальцы скользят дальше, зарываясь в волосы, перебирая пряди, и без того подёрнутые белизной, в которых наверняка прибавится седины. Беллатриса знает каждую. Знала.
Ладонь Вэнс совсем рядом с её. Беллатриса ревниво наблюдает, как исследует целительница то, что она, Блэк по крови и Лестрейндж по имени, считает своим. Запоминает и мучительно отказывает себе в удовольствии вцепиться мужу в волосы. Или Эммалайн.
Провожая Вэнс взглядом, заново оценивая её, в который раз за день, разглядывая в ней соперницу, она не сразу понимает, что Рабастан обращается к ней. Она переводит взгляд на Рабастана, поглаживая Рудольфуса по вискам.
— Здесь моё место, — хрипло отвечает она на его неуместный вопрос, — больше, чем твоё.
Он может сколько угодно спорить, и в другой день Беллатриса бы не упустила шанса доказать свою правоту, потому что была уверена в ней как в собственной чистоте крови, как в неотъемлимости магии от этого мира, как в том, что её жизнь связана с жизнью Рудольфуса тем, что прочнее любых клятв. Сейчас она в этом не уверена.
Больше она не смотрит на деверя, только на мужа.
— Ненадолго, она вернётся, — Беллатриса всматривается в центр лба Рудольфуса, как будто может увидеть то, что там притаилось.
Она не хочет об этом говорить. Ещё немного, и она может потерять мужа, Тварь не кажется сейчас ей первостепенной задачей, хотя источник их проблем — она и есть. Стоит ей начать рассказывать о том, что происходило в склепе, и перед глазами снова встанут фигуры из пламени.
— Мы договорились, чтобы она ушла, — скупо роняет Лестрейндж, как будто это может всё объяснить. Команда Вэнс долетает словно из другого мира. И плевать, что она не ей.
Ладонь Беллатрисы скользит из волос Рудольфуса выше, по щеке, к горлу. Они ведь похожи до сумасшествия. Кажется, даже их спектр чувств, которые они испытывают друг к другу, один на двоих.
По крайней мере, теперь она знает, что чувствовал Рудольфус каждый раз, когда она дразнила его. Наверное, это.
Она надавливает пальцами на точку на шее, ритмично подражающую биению его сердца. Слишком часто, слишком конвульсивно. Нажать сильнее, и не будет больше проблемы Вэнс. Не будет больше проблем ни с одной женщиной. Он больше не посмотрит ни на кого, кроме неё. И на неё тоже, но если это единственный выход, не это ли решение? Рабастан потом убьёт и её: ей не придётся жить с мыслью, что она убила собственного мужа и отца своего ребёнка.
Беллатриса дёргается, отдёргивая и руку, пугаясь собственных мыслей. Это всё Тварь. Она  хочет свести её с ума.
— Тварь пыталась со мной договориться. Соблазняла, проверяла, что я хочу. Он пытался ей помешать. Поэтому это случилось.

Отредактировано Bellatrix Lestrange (17 мая, 2018г. 20:39)

+2

74

Петрификус, как понимает его Лестрейндж, разрывает связи между волей Рудольфуса и его телом - паралич, как называют это и подобные ему состояния магглы, не полон, брат может дышать, может даже глотать. Тело Рудольфуса само знает, что делать - а может, подчиняется прикосновениям Вэнс. Та гладит его по горлу, влив какое-то зелье, и на мгновение по лицу Рудольфуса проходит тень. Рабастан, который неторопливо убирает волшебную палочку, коротко кивает на слова Эммалайн, снова наклоняется ближе, кладет ладонь на горло Рудольфусу, прислушивается в поиске пульса.
Теперь, что бы Вэнс не заставила его выпить, тело Рудольфуса кажется странно-тяжелым. Мертвым, снова всплывает в голове.
Мертвым и чужим.
Пальцы Беллатрисы - кости, обтянутые серо-белой кожей (недостаток солнца, думает Рабастан отстраненно, примеряя на себя мантию целителя) погружаются в волосы Рудольфуса, снуют там как белобрюхие рыбины в густых водорослях на глубоководье.
Именно так - на глубоководье - Лестрейндж себя и чувствует: ему кажется, что он движется медленно, слова достигают его слуха с большим опозданием, реакции заторможенны. Кусок ткани, оставшийся в кулаке Рудольфуса, занимает его
В каком-то смысле, это даже правильно - это помогает ему отнестись к предупреждению Беллатрисы с долей равнодушия, не размениваясь на то, чтобы заботиться еще и об этом. Сначала - Рудольфус, Тварь подождет.
Под двумя сложенными его пальцами чувствуются размеренные толчки - пульс. Он встряхивает головой, отводит взгляд от пальцев Беллатрисы с другой стороны на шее Рудольфуса, но больше не говорит ей ничего - она права в том, что ее место здесь. Глупо сейчас спорить по этому поводу.
Она договорилась с Тварью - вот и ладненько. Вот и молодец.
Эти мысли его успокаивают, но Беллатриса дергается, отшатываясь, и он с большим опозданием поднимает глаза к ее лицу, отрываясь от попыток рассмотреть под кожей Рудольфуса биение пульса.
- В конце концов вы договорились, - констатирует он очевидное, повторяя слова самой же Беллатрисы, продолжая смотреть на нее. - В конце концов Тварь получила, что хотела. Чем бы это не было.
И то, что Рудольфус пытался помешать Беллатрисе договариваться, говорит само за себя - Рудольфус не из самых осторожных в их семье, и если уж он позволил Твари, с которой просуществовал немало, сделать с собой это, значит, считал, что оно того стоило.
Только Тварь хитрее - и Беллатриса с ней договорилась.
- Эммс, - зовет он, не отнимая пальцы от шеи Рудольфуса, - пульс упал.
Пока он занимался мысленной эквилибристикой, пульс упал даже сильнее, чем обещала Эммалайн - Рабастан чувствует слабые ровные толчки под кожей даже медленнее, чем с секундной задержкой.
- Я думаю, ударов до сорока. И жар спадает. Что делать дальше?
Если лежащий без движения на столе Рудольфус воспринимается им как объект исследования - пациент, объект, - стоит лишь правильно настроиться, то Беллатриса здесь явно раздражающий элемент, и игнорировать ее Лестрейнджу не удается.

+2

75

Эммалайн знает, что будет делать дальше. Она уверена в том, что Рабастан не будет возражать, и почти уверена в том, что, в случае чего, он поможет ей с Беллатрисой.
А еще она приятно волнуется, как пишут в романах, которые она тайком почитывает «словно перед свиданием», и тут приходится верить романам на слово, потому что у Вэнс все очень сложно со свиданиями… Но да, она приятно волнуется и чуть оттягивает самое интересное, как оттягивала бы первый поцелуй.
Чтобы потом прочувствовать до  конца.

- Для начала давай проведем общую диагностику…
Движения волшебной палочки привычны, но все равно отзываются в руке едва заметным теплом. У других целителей, случалось, были болезненные и неприятные отдачи, да и пациенты на них жаловались… У Эммс не так. Ее палочке нравится (если так можно выразиться) то, чем занимается хозяйка.
Эммалайн тоже нравится то, чем она занимается…
Диагностика бренного тела Рудольфуса Лестрейнджа не показывает пока ничего интересного – не слишком хороша печень (что неудивительно), легкие все еще носят на себе следы азкабанского заключения, но не критично, не критично… Следы срощенных переломов и разрывов Эммс скорее угадывает, чем ясно видит, и то потому, что сама их латала.
Сердце исправно гоняет кровь.
Все самое интересное начинается выше. Все самое интересное всегда в голове.
У Рудольфуса Лестрейнджа все, что должно быть синим – красное, что должно быть красным – черное, а еще…

- Рабастан, видишь?
Чуть выше левого виска расплывается что-то, похожее на чернильное пятно. Еще это можно сравнить со спрутом или медузой, и с медузой, пожалуй, красивее, потому что Вэнс уже почти влюблена в это пятно, хотя бы потом, что будет трудно до него добраться.
Покажи женщине, что ты горячий и недоступный, и она сделает все, чтобы до тебя добраться...

- Это кровоизлияние. Нам нужно убрать гематому, и, по возможности, минимизировать потери. Если после всего случившегося мистер Лестрейндж сможет ходить, говорить и узнает в лицо свою жену, то, можно сказать, нам всем несказанно повезло!
Вэнс рассматривает это пятно и так, и эдак, размышляя… С Рабастаном она привыкла рассуждать вслух… Она привыкла, что их здесь двое, не считая тех, кто оказывается на столе, но их же не стоит считать, не так ли?
- У нас два пути, Баст. Мы можем сделать небольшое отверстие над гематомой и  удалить ее. Восстановится твой брат быстро, но на этом все. Его жизнь будет вне опасности, но вряд ли он вернется к нам прежним, еще час-два,  и изменения будут необратимы. А можем сделать трепанацию. Рисков больше но и шансов на успех тоже. Решайте.
«Решайте» - это и к Рабастану и к Беллатрикс. Раз уж пришла, то пусть берет на себя часть ответственности. Желательно, большую часть.

+2

76

В словах Рабастана ей чудится упрёк. Беллатриса скрещивает руки на груди, чувствуя себя задетой за живое. Если бы не она, его брат, вполне вероятно, был бы уже мёртв. Твари не очень-то хотелось сохранять его в живых. Так в чём проблема? К тому же, ничего явно она Твари не обещала. Верится с трудом, но возможно, это неуклюжий залог ради дальнейшей дружбы. Беллатрисе хочется так думать, но вслух она этого, конечно, не озвучивает.
И так не надо было вестись на этот нелепый допрос.
Вэнс отвлекает её диагностикой тела супруга, и Беллатрикс тут же использует шанс отбросить самокопание и задуматься над тем, что ей интересно. Хотя она ни драккла не понимает в цветных линиях, появившихся из-под палочки Вэнс.
Эммалайн как будто забыла про её присутствие здесь, обращаясь только к Рабастану. Это оскорбительно, но пока она поясняет то, что для Беллатрисы далеко не очевидно, она стискивает зубы, выслушивая каждое слово.
Слово "отверстие" Лестрейндж не нравится. Всё, что целительница говорит потом, нравится ещё меньше.
— Что значит, не будет прежним? Насколько? Что такое трапценация?
Она мало что может, мало что понимает, от этого плохо и дурно, но оставить всё на этих двоих она точно не может. Не имеет права. Потому что это её импов муж во всё это ввязался, и она должна ему с этим помочь.
Жадный азарт в глазах Вэнс Беллатрисе не нравится. Она отвратительно смотрит на Рудольфуса, это не тот взгляд, который должен быть у пленницы. У связанной непреложным обетом. Подожрения смешиваются с неприязнью, и наконец приходит страх.
Она резко хватает Рабастана за руку.
— Нужно это обсудить. Без неё. Ненадолго.
Убедившись, что шёпот до Вэнс не долетит, она привстаёт на цыпочки, наклоняясь к уху Рабастана.
— Ты веришь ей? вот прямо сейчас? Она была наедине с Тварью. Я точно это знаю. Вдруг она освободила её от обета? Она может убить моего мужа? Ты уверен в ней?

+1

77

Общая диагностика - будто оглавление в книге, только дразнящее предвкушением самого интересного, и Лестрейндж подается вперед, чтобы посмотреть, на что хочет указать ему Эммалайн.
Не то чтобы для него неожиданность, что у Рудольфуса проблема в голове - среди присутствующих, пожалуй, нет ни одного сейчас человека, для которых это в самом деле стало бы неожиданностью, да и за пределами вотчины Вэнс много кто не удивился бы такому диагнозу, однако Рабастана развлекает другое: то, что эта проблема может еще и усугубиться.
Развлекает не меньше, чем мысль о том, что это можно исправить - хоть полностью, хоть нет.
Картина, нарисованная Эммалайн, кажется ему довольно привлекательной - ходить, говорить, узнавать жену? Идеальный старший брат, разве не так?
И Рабастан хочет сказать - да, давай. Все проживут без прежнего Рудольфуса. Англия выстоит, он сам выдюжит, даже Беллатриса, если подумает и приноровится, наверняка оценит плюсы от взаимодействия с новым Рудольфусом.
А уж насколько проще будет добиться взаимопонимания со Скримджером, если предъявить ему нового, безобидного старшего брата.
Почему-то Рабастан убежден, что вмешательство, о котором говорит Эммалайн как о первом варианте, сделает Рудольфуса безобидным - и он прикидывает и так, и эдак, насколько это было бы удобно.
Будь они с Вэнс наедине - Рудольфуса сейчас можно не считать - он бы и думать не стал про второй вариант, согласился бы немедленно на первый и наверняка никогда не пожалел бы об этом, но они не наедине, и даже взгляда на застывшее лицо Беллатрисы достаточно, чтобы Лестрейндж не торопился с ответом.
- Трепанация, - мягко поправляет свояченицу Рабастан, опережая Эммалайн с ответом. - Пробивание отверстия в черепе, чтобы... решить проблему. Вэнс хочет удалить вопрос физически, удалив гематому, залечив сосуды и сняв давление на ткани мозга, сделав дыру в черепе твоего мужа примерно вот здесь.
Он касается головы Рудольфуса над тем местом, где, судя по диагностике, имеется проблема, и его пальцы перекрывают уродливое черное пятно, далеко раскинувшее щупальцы излившейся крови.
Беллатриса хватает его за руку, тянет в сторону.
Самое интересное, думает Лестрейндж. Что думает обо всем этом потенциальная вдова.
Но оказывается, что Беллатрису беспокоят не последствия операции, а то, что сама необходимость этого вмешательства может быть выдумкой Эммалайн.
- Если Тварь освободила ее от обета, - Рабастан голос не понижает, не видя смысла играть в шпионов, - ей нет нужды изобретать такую сложную схему. Нет нужды помогать - если обета больше не существует, понимаешь? Она могла бы сказать, что шансов нет и дать ему умереть, или сделать что угодно, пользуясь тем, что ни один из нас даже близко не знаком с колдомедициной за пределами мелких бытовых травм. Мы никогда не узнали бы о том, что есть шансы спасти его, если бы она нам не сказала. Не говоря уж о том, что, освободи ее Тварь от обета, у нее были все шансы покончить с Рудольфусом раньше.
В отличие от Беллатрисы, он точно знает, что его брат провел с Эммалайн достаточно времени, чтобы она могла сделать многое - это не вопрос доверия, думает Рабастан, которому не особенно охота признаваться свояченице, что он может полагаться на настолько рациональное чувство, как доверие.
- Она могла бы убить Рудольфуса. Сейчас она говорит, что может его спасти. Решать нам. Эммс, - зовет он, - ты сказала, что он не будет прежним. Что это значит? Он сможет колдовать? Сможет... Ну, что поменяется? Он станет большим ребенком? Умственно отсталым? Сквибом?

+3

78

- Да, есть вероятность, что  колдовать он не сможет, или сможет, но не в полную силу.
Голос Эммалайн задумчив, взгляд тоже. Она оттягивает веки Рудольфуса Лестрейнджа, проверяет зрачок.
Может быть, и наоборот, конечно. Изменения, знаете ли, возможны во всех направлениях, а случаев, когда пациенты после мозговых травм менялись – в ту или иную сторону – предостаточно. Чаще, конечно, в сторону ухудшения, например, характера, но ради Мерлина, в случае с Рудольфусом – куда еще хуже?
- Все зависит от того, насколько далеко все зашло, и как быстро мы сможем все исправить, Рабастан.

Эммалайн отвечает на вопросы, но не торопит Лестрейнджей с решением. Она вообще само терпение и ничуть не обижена на подозрения Беллатрикс – беременным женщинам свойственна мнительность, а на столе, все же, лежит ее муж и отец ее ребенка. Ей нет никакого интереса в том, чтобы намерено причинять вред брату Рабастана, напротив, она считает своим долгом ему помочь. Это ее пациент, а к своим пациентам Вэнс внимательна, очень внимательна.
К тому же он научил ее убивать.
И не только.
Но в присутствии Беллатрисы Вэнс о некоторых вещах предпочитает предусмотрительно не помнить.
Словом, нет, она не причинит вреда Рудольфусу Лестрейнджу, но даст возможность Рабастану выбрать, какую именно помощь ей следует оказать главе рода.

Инструменты всегда готовы и Эммалайн бережно выкладывает их на чистую салфетку. Выглядят они, возможно, несколько пугающе, но порой гораздо быстрее прибегнуть к помощи зажима или кусачек, чем кастовать нужное заклинание. Тут, пожалуй, можно вспомнить благодарным словом Деррика, который в свое время убедил Вэнс, что нужно брать все лучшее и от медицины магглов, не такие уж они странные и бесполезные существа, как о них принято думать. Она вертит в руках хирургический скальпель, проверяя на остроту.
Надо признаться честно…
Надо признаться честно, что прикосновение скальпеля к живой плоти доставляет ей куда больше удовольствия, чем манипуляции с волшебной палочкой. Пусть даже результат одинаков…

Отредактировано Emmeline Vance (3 июня, 2018г. 12:45)

+2

79

Беллатриса слушает, что говорит Рабастан, и не верит своим ушам. Возможно, дело в том, что сейчас она готова заподозрить Вэнс в любых самых низменных мотивах. И уж конечно она не понимает отсутствия смысла в изобретательности.
Если бы вместо Рудольфуса лежал Рабастан, а Эммалайн сказала бы, что шансов нет, Рудольфус убил бы её, вытряс бы признание того, что всё-таки что-то сделать можно.
Убил бы? - шевелится подозрение в груди Лестрейндж. Она отгоняет его на время, как моль.
Всё просто. Деверь верит целительнице просто потому что она его бывшая однокурсница, друг, если у рэйвенкловцев бывают друзья, помешана на книжках и, вероятно, спит не только с её мужем, но и с ним.
Жгучая готовность убить пробирается по венам. Хорошо, что она где-то потеряла свою палочку.
Они обсуждают Рудольфуса так, как будто его здесь нет. Как будто её здесь нет.
Беллатриса проводит руками по волосам Рудльфуса, бережно откидывая их назад, касается щетинистого подбородка.
Она просила у Твари мужа. Не труп, не его подобие, не сквиба. Она не верит Вэнс, считает, что Рабастан заблуждается, но тому, что поселилось внутри её мужа, в черепной коробке, она доверяет, как ни странно.
— Ладно, делайте.
Выбор, есть ещё альтернативы. Беллатриса не видит большой разницы: дырка и дырка. Но Вэнс говорит, разница есть. Она представляет себя сквибом. Это не жизнь. Магия — их право по крови. И Рудольфусу не стоит его лишаться. Она не позволит.
— То, что на "Т", — уточняет она, обхватывая себя руками.
Тварь не даст её мужу умереть. Или — в мыслях сквозит надежда — вместе с синяком внутри головы они достанут и Тварь, если она хоть сколько-нибудь осязаема.
— Я помогу.

+2

80

Задавая свои вопросы, он и не думал, в самом-то деле, что Эммалайн сможет дать ему хоть какие-то гарантии - не из-за того, что она плохой колдомедик, разумеется, но из-за того, что уже привык: когда дело касается Рудольфуса, все идет наперекосяк.
Это могло бы стать чем-то вроде еще одной строчки в семейном кодексе - что-то вроде "Если что-то может пойти не так, оно пойдет не так".
Рабастан всю жизнь посвятил тому, чтобы заранее предусмотреть каждый узкий момент и предпринять меры, снижающие как риски, так и последствия этой драккловой расбалансированности, но знает, что его усилия ничтожны на фоне энтропии, подчиняющей себе вселенную.
И все же он делает хоть что-то.
И, думала Беллатриса о том же или пути ее решений куда извилистее его, она тоже соглашается - может, льстит себе Лестрейндж, убежденная его словами.
Может,  чтобы иметь возможность обвинить его в смерти Рудольфуса, если выбор окажется ошибкой.
Впрочем, не то чтобы его это занимало.

Он пожимает плечами, глядя на Эммалайн.
- Ты слышала, - о чем тут еще говорить, решение принято, высказано.
И хотя в последнюю очередь он хотел бы, чтобы Беллатриса лезла под руку, пока Эммалайн копаться в черепе Рудольфуса, он понимает - ее не прогнать.
Лестрейндж вяло думает о том, что, в принципе, может применить магию - погрузить ее в сон, уложить в угол, а то и использовать Петрификус, - но не делает ничего из этого: как бы ему ни хотелось, он не может делать вид, будто Беллатриса не имеет права голоса, когда речь идет о Рудольфусе. Имеет - пусть не Лестрейндж по крови, она принята в род, ее признала родовая магия, она носит наследника рода.
- Помогай, - роняет он равнодушно. - Это просто: делаешь то, что тебе говорят.

Волшебная палочка по-прежнему у него в руке, однако Эммалайн, вроде как, своей пользоваться не собирается - деловито выкладывает на салфетку то, что больше напоминает игрушки Рудольфуса, такие же острые и даже по виду смертоносные.
Подходящие для того, чтобы потрошить трупы - или тех, кто является всего лишь расходным материалом в глазах практичного Рабастана, но на сей раз предназначенные для его брата.
- Мы оба поможем. Яэль аппарировала домой? - уточняет он, не особенно желая, чтобы его беременная невеста бродила по саду и нарисовалась в подвале в самый неподходящий момент - например, когда что-то пойдет не так.
Потому что всегда что-то идет не так.

+2

81

- Пожалуй, вы можете помочь, Беллатриса. Встаньте, пожалуйста, так, чтобы не мешать нам и говорите со своим мужем. О чем угодно, но чтобы он постоянно слышал ваш голос. Я уверена, даже сейчас мистер Лестрейндж чувствует ваше присутствие. Этом может помочь ему вернуться к вам прежним.
Голос у Эммалайн профессионально-доброжелательный и уверенный.
И, нет, она не сошла с ума.
На самом деле Вэнс уверена, что мистер Лестрейндж сейчас ничего не чувствует и на нем можно танцевать джигу, но Беллатрису следует отвлечь, пока она не начала отвлекать их.
Фразу про «чувствует присутствие» она подсмотрела  в одном из романов в мягкой обложке, что прятались у нее под кроватью, и вот надо же, пригодилось.

- Яэль отдыхает у меня в мансарде, - отвечает Эммалайн Рабастану, касаясь кончиками пальцев головы Рудольфуса Лестерйнджа, прикидывая, рассчитывая…
- Позже я осмотрю ее, если  не возражаешь. Она сильная, но день был не из легких. Хочу быть уверенной, что с ней и с вашим ребенком все хорошо.
И, хотя кодомедику следует равно относиться ко всем пациентам, Вэнс все же признается себе, что ребенок Яэль и Рабастана ей как-то… ну, дороже, что ли. Ближе.

За палочку она все-таки берется. Прежде чем резать, область операции следует избавить от волос и пряди падают на каменный пол, на туфлю Вэнс, она переступает через них, не задумываясь, она вообще сейчас не думает ни о чем, кроме того, что ей предстоит…
Но все же, на краю сознания, пульсирует какое-то воспоминание, связанное с этим же подвалом.
Она должна вспомнить и она вспомнит, но не сейчас.
Участок кожи освобожден от волос и Эммалайн накладывает обезболивающее заклинание и берет в руки скальпель.
Воспоминание становится отчетливее, в памяти всплывает другое лицо – мертвое лицо – и вскрытый череп…
- Помнишь нашего потомка ифритов, Рабастан? – спрашивает она, аккуратно отделяя лоскут кожи, открывая кость. – Помнишь, что мы обнаружили у него в голове? Может быть, это помогло бы против нашей новой знакомой, если она все еще здесь?
Вэнс избегает конкретики – может быть, Хель и правда здесь, что она, собственно, знает о ее способностях? И потому, что здесь Беллатриса. Может быть, леди Лестрейндж ей и не доверяет, но она не доверяет леди Лестрейндж еще больше.

+2

82

Беллатриса стискивает зубы крепко-крепко. Ей здесь не рады, но боятся об этом сказать. И хорошо, что не говорят, потому что она на грани ссоры. Взвинченная. уставшая — она каждого из них готова порвать на ленты для шляпки.
Не мешать, это так просто.
Она с недоверием косится на Рудольфуса. Он не узнал её, когда она была здесь. Чувствовал ли её присутствие? Вряд ли. Вэнс пытается найти ей занятие, чтобы она чувствовала себя причастной и не мешала.
Обидно.
— Правда? — Беллатриса не скрывает, что ни на йоту не верит Вэнс, но обходит Рудольфуса с другой стороны. Теперь ей плохо видно, что происходит с другой, рабочей стороны. Возможно, к лучшему, но Беллатриса убедится в этом только если увидит, как Вэнс достаёт из головы её мужа мозги.
Она смотрит, как сыпятся волосы со стола: будь у неё чуть больше возможности, стоило бы обкорнать Лестрейнджа со всех сторон. Сам он вряд ли попросит услуги парикмахера, когда петрифукус спадёт. Впрочем, это лишь одна из немногих проблем, которые добавятся к его вечному алкоголизму и пренебрежению к гигиене. К изменам.
Кажется, Эммалайн берётся за скальпель, а Беллатриса всё никак не начнёт говорить. Она чувствует себя идиоткой: ей с трупами легче разговаривать, со стенами в Азкабане, в фамильным гобеленом. с чем угодно легче, чем с мужем. Все темы их разговоров исчерпываются ссорами. И не очень-то Рудольфус рад, когда изредка она заговаривает о чувствах. Или о будущем.
Им двоим тяжело даются разговоры, и это куда интимнее, чем всё, что они позволяют себе на людях. Беллатриса поправляет мантию на голых плечах, с недоверием косится на присутствующих.
Говорить тяжело, но она, конечно, справится. Беллатриса старается выкинуть из головы то, что от неё хотят избавится, берёт Рудольфуса за руку.
— Ну, я здесь. Это немного странно, но Вэнс сказала, ты меня слышишь. Ты не слушаешь даже когда в сознании, поэтому я не очень-то ей верю. Но ей моя помощь не нужна, поэтому я буду болтать в воздух. Я не вижу выражение лица твоего брата, но сейчас он точно подумал, что только это я и умею делать.
Тормоза, которые были у Беллатрисы, остались где-то в прошлой жизни. И сейчас, едва начав, она ещё не понимает, что за языком стоит следить. Не отвлекать Эммалайн и Рабастана от операции, помнить, что она ещё здесь.
Но это похоже на очередную игру. Она не думает, что Рудольфус может умереть. Просто смотрит куда-то в его глаз, сосредотачиваясь на нём и болтает. У неё даже лёгкая улыбка на лице появляется.
— Мы находимся в драккловом непонятном месте. Судя по теме разговора между этими двоими, они уже давно здесь развлекаются. А судя по тому, что алкоголем здесь и не пахнет, поверь, запах алкоголя я различу, тебе их развлечения тоже не понравятся. Когда ты придёшь в сознание, мы этим займёмся.
Она кидает мстительный взгляд на Рабастана и возвращается к мужу.
— Нам будет о чём поговорить, когда ты придёшь в сознание. О будущем, о ребёнке. О том, что ты клялся, что тебе нужна только я. И я тебе поверила. Мне важно знать, что ты помнишь. Если не помнишь, я тебе расскажу. Я доказывала Твари, что ты мне нужен. Что ты мой муж, а она говорила: не мой. Видел то, что она показывала в пламени? Адский огонь никогда не обращался против меня, это было неожиданно. Фигуры в пламени, много фигур. И ты в каждой из них. Знаешь, кто другие? Я узнала некоторых. Ты правда трахал Мелифлуа? Зачем?
Беллатриса поднимает глаза, и смотрит на целительницу. Она не думает, чем будет чревато, если выведет сейчас её из себя. Она вспомнила то, что было в склепе, и теперь не может отвести глаз.
— Ты спал с Вэнс. После Азкабна. После того, как пообещал, что между нами больше ничего не встанет. Это — правда?

Отредактировано Bellatrix Lestrange (3 июня, 2018г. 19:39)

+2

83

Скальпель быстро помогает сообразить, о чем говорит Эммалайн, и Рабастан задерживает ее руку, старательно не обращая внимания на тот поток сознания, что льется изо рта Беллатрисы. Не ожидая еще, что тот захлестнет и его.
- Да, помню. Версия интересная. Нужно поговорить с... живым носителем.
Хорезми уже ничего не расскажет, зато Мария пока вполне себе вероятный источник информации.
И кто знает, на какую защиту способны вживленные в кости руны.
Кто знает, как Тварь отнесется к такому сюрпризу.
Кто знает, переживет ли его Рудольфус.
Впрочем, голос Беллатрисы вонзается прямо ему в мозг и каждое слово будто отпечатывается в сознании.
Он уже успел адаптироваться под новости о том, как именно Рудольфус заставил Тварь помогать ему с поисками поместья Итон - но сейчас ему кажется, что Беллатриса говорит о другом.
После Азкабана - это неделю назад или раньше?
После Азкабана.

Хорошо, что Эммалайн уже наложила обезболивающее - потому что сейчас Рабастан не в том настроении, чтобы вспомнить об этом.
Даже за скальпель не берется - просто позволяет себе то, что сейчас выглядит почти уместно.

Невербальный Lacero вгрызается в тонкую кожу виска, идет дальше. Потеки крови выступают на линии пореза, набухают, теряются в волосах, чтобы позже показаться на шее. Те волоски, которые он отхватил заклинанием, липнут к коже, сыпятся на стол, а Рабастан продолжат вести палочкой, пока окровавленный лоскут кожи, едва держащийся на тонком перешейке, не отпадает под собственным весом вниз, открывая жемчужно поблескивающую кость черепа.
И только тут Рабастан отменяет чары, поднимает голову и мрачно смотрит на Беллатрису через стол.
- Какая разница, - говорит он, надеясь, что сможет и дальше говорить так же ровно, спокойно - может, только немного излишне, неестественно спокойно. - Какая разница, а? Если и спал - что с того? Как будто она первая, кого он трахнул после вашей свадьбы. Как будто единственная.
Звук собственного голоса его несколько отрезвляет - настолько, что он затыкается.
Затыкается, перекидывает палочку в левую руку - учитывая, с какой стороны он стоит, так ему будет удобнее - и опирается на правую.
Он совсем не злится. Вот совсем.
Ни на кого.
И готов повторить это про себя столько раз, сколько потребуется, чтобы поверить - чтобы это стало реальностью.
- Я могу пробить ему голову костеломом, но думаю, что тогда осколки попадут внутрь, -  совершенно спокойно, как будто только что не касался темы, которой хотел бы никогда не касаться - и он еще подумает, что не так в том, что его брат спал с его бывшей однокурсницей - советуется Лестрейндж с Эммалайн, переводя взгляд на нее. - Наверное, это лишнее.

+3

84

Вэнс слишком занята Рудольфусом Лестрейнджем, так что с некоторым запозданием понимает, что Беллатриса говорит сейчас о ней. У нее нет опыта общения с ревнивыми женами, у нее вообще мало опыта в том, что касается интимной, так сказать, стороны жизни.
И последствий.
Так что она даже не знает, как одна леди из чистокровной магической семьи должна себя вести, если леди из чистокровной магической семьи уличает ее в адюльтере. Ей нужно оправдываться? Падать в обморок? Делать вид, что к ней это не относится?
Эммалайн выбирает последнее, чувствуя себя очень неуютно, но больше от того, что эта тема оказывается поднята в присутствии Рабастана, чем от самого факта осведомленности Беллатрисы.
Это как-то неправильно, говорить об этом при нем.
Это вообще неправильно, о таком говорить.
Хотя, конечно, тут она сама виновата – нечего было предлагать леди Лестрейндж побеседовать с супругом по душам...

Рабастан очень профессионально снимает скальп с брата, у Лестрейнджа твердая рука... И лучше вернуться к обсуждению операции. Вернее, сделать вид, что их ничто и не отвлекало от нее.
- Нужно сделать несколько отверстий вот этим... – Вэнс берет маленький буравчик. – А потом осторожно вырезать кусок. Так он останется целым и мы потом поставим его на место. Можем даже укрепить серебром.
И хотя нет никаких доказательств того, что Хель как-то боится серебра, но нет и обратных доказательств.
- Хочешь попробовать? – любезно предлагает она. – Ничего сложного, ты сразу почувствуешь, когда надо остановиться.

Лично для нее это очень захватывающе – каждый раз очень захватывающе, и, конечно, живой Рудольфус Лестрейндж куда привлекательнее мертвого Хорезми. Она снова быстро привыкла к тому, что раньше казалось само собой разумеющимся – к тому, что у них с Рабастаном много общего, так что Эммалайн готова щедро делиться со школьным другом тем, что доставляет ей удовольствие.
- Давай, я начну здесь, - Вэнс показывает точку на черепе, лишенном волос и кожи. – А ты здесь. Потом сделаем еще по одному отверстию и распилим...

На Беллатрису она не смотрит. Но знает, что когда все закончится – спокойно и без малейших угрызений совести взглянет ей в глаза. Собственно, как и было уже сказано, какая разница?
Буравчик вгрызается в кость. И пусть волшебной палочкой можно сделать то же самое, если постараться, но это куда приятнее.

+3

85

Когда Беллатрикс договаривает, она готова разрыдаться, но когда она слышит, что имеет сказать ей Рабастан, злости уступают место отчаяние и грусть.
Куда больше её волнует то, что имеет сказать Вэнс. Иррациональная надежда, что Эммалайн сейчас удивлённо поднимет голову и спросит о чём это она, делая заверения Твари ложью не во благо, ещё теплится. И Беллатриса пока не реагирует на слова деверя. Только вздрагивает всем телом и заворожённо выдыхает, когда кости Рудольфуса открываются миру. Беллатриса больше не смотрит в глаза мужа. Она больше не видит его в теле на столе. Она узнала его даже в склепе, под действием неведомой силы, но не в том, что сейчас лежит с раскроенным черепом.
Беллатриса готова была бы поклясться, что видит в действиях Рабастана отзвук собственной боли, если бы не его голос. Она понимает чётко и ясно: Рудольфус для них обоих ничего не значит. Она думала, младший заблуждается насчёт целительницы, но всё намного проще. Он с ней заодно. Им плевать, умрёт ли глава рода, будет ли прежним. Всего лишь игрушка.
Будь у неё чуть больше времени на размышления, Беллатрикс наверняка бы провела аналогию со своими супружескими развлечениями, но не сейчас.
Не когда она слышит от Эммалайн подтверждение всего.
— никакой разницы,  — она хочет закричать, но почему-то не выходит.
— никакой, — в этот раз выходит лучше. Она поворачивается к Рабастану. Просто жених дня, — какое мне должно быть дело, да, Баст? Кто такая жена Лестрейнджа? Атрибут в койке.
Сейчас есть только один человек, который ей отвратителен больше Рабастана. Одного взгляда на Вэнс достаточно, чтобы подскочить и почти молниеносно оказаться по другую сторону стола.
— положи скальпель, — это иронично, но вреда Рудольфусу Беллатриса все ещё не желает. Это может измениться, когда он придёт в сознание, но не сейчас.
Беллатриса с силой, от души бьёт Эммалайн по щеке. Потом, чувствуя, что этого недостаточно, цепляется за её волосы, ударяя лицом о край стола. Если она случайно умрёт, Лестрейндж не пожалеет, но ей не хватит сил.
Она уже ревёт, и вытирает слезы и сопли рукавом мантии. Она не может их видеть и уйти из подвала не может.
Дверь, которую Беллатриса видит, кажется спасением, она кидается туда. Лишь бы не заперто.

+2

86

У Рабастана в жизни не было проблем с тем, чтобы знать, когда остановиться, поэтому к буравчику он тянется вполне благосклонно.
То, что предлагает Эммалайн, в чем-то ему даже нравится - во-первых, тем, что они как-то закрывают всю эту поднятую неприятную тему с неожиданными откровениями, а во-вторых, тем, что работают сообща.
Это чувство общности с Вэнс для него важно - особенно с тех пор, как он научился жить после смерти Эвана.
Альтернатива этой общности - те люди, с кем его роднит носимое имя, а у Рабастана достаточно оснований, чтобы не желать этого, не желать быть третьим в этом безумном клубе Лестрейнджей.
И хотя, вероятно, это желание сродни невыполнимому - ему уже тридцать шесть, он знает, кто он - никто не запрещает ему баловать себя такими фантазиями.

Эммалайн указывает намеченные точки и Лестрейндж приноравливается, взвешивает буравчик, встает поудобнее, чтобы иметь лучший обзор и упор - убирает волшебную палочку в рукав.
Ему нравится эта причудливая смесь маггловских и магических ухищрений - еще с того дня, когда он вколол себе роцефин, чтобы уйти от легиллеменции Темного Лорда. Ему нет большого дела до традиционности - все и так летит к дракклам, а потому если средство эффективно, то нет разницы, из какого оно мира.
Нет никакой разницы.

Увлеченному предстоящей трепанацией, ему не до Беллатрисы - с каких, в самом деле, пор ее волнует верность Рудольфуса? С каких пор она вообще решила, что трепать грязное белье их далекого от идеального брака на публике вообще допустимо?
Пока он подбирает более мягкое определение ее словам про атрибут в койке - не отрицание, но иносказание, потому что жена наследника рода и есть атрибут в койке, и Беллатриса, в общем-то, должна была знать об этом, знать еще с детства, свояченица впадает в то самое состояние неконтролируемой истерики, которое он ненавидит.
- Твою ж, - он бросает дракклов буравчик, кидает короткий взгляд на Вэнс - ну ладно, она в порядке, должна быть в порядке - и вытаскивает палочку, прикидывая расстояние до Беллатрисы. И то, как она уходит куда-то к другой двери из подвала - рыдая, едва видя, куда направляется, шатаясь - его не то чтобы трогает, но кажется ужасно, ужасно нелепым.
- Я пойду, - говорит он, глядя на Эммалайн - на след от стола на ее лице. - Пока она не натворила еще чего-нибудь.
Вэнс такого, разумеется, не заслужила - ни Рудольфуса, дракклы бы его побрали, ни Беллатрисы. И он хорош - свалил в Хакни-Уик, на ежедневные горячие ужины, на чистые простыни, на уют пусть и скромной, зато весьма достойной библиотеки, бросил ее здесь, в этом месте, наедине с людьми, от которых хотел вырваться всю жизнь, сколько себя помнил.
Не то чтобы Лестрейндж прямо фанат обвинить себя во всем, но сейчас, вроде как, повод весомый: это он ее сюда притащил, а потом бросил одну, хотя знал, на что способен его брат.
Однако чувство вины сейчас плохой помощник - и практичный Рабастан не видит особой пользы в том, чтобы сесть сейчас обнявшись с Вэнс и уверить ее, что больше он ее в обиду не даст. Во-первых, потому что никто не может ей сейчас такого пообещать. Во-вторых, потому что Беллатриса, насколько бы она не обезумела, носит наследника рода, а ничего важнее этого наследника Лестрейндж даже представить себе не может.
И, раз уж даже ему очевидно, что пока она не хочет видеть Эммс - откуда вообще эта ревность, думает Рабастан с раздражением - именно ему придется решать вопрос. И следить, чтобы чокнутая свояченица исключительно по природной зловредности не напортила им чего-нибудь с Мартеллом или Бишоп.

-  Это часть нашего исследования, - поясняет он Беллатрисе на тот случай, если ей интересно. Впрочем, ей едва ли интересно - она выглядит так, как будто ей не интересно, но у Лестрейнджа все равно нет платка, а отвлекаться на трансфигурацию, не зная, что свояченица собирается предпринять в следующий момент, ему не хочется.
В очередной раз он благодарит провидение за то, что не вернул ей палочку - кто знает, сколько бы тогда вреда она причинила Эммалайн.
- Не обращай на них внимания, они под сонными чарами и если не шуметь, то не проснутся. Ты в самом деле думала, что Вэнс ударит тебя скальпелем? - интересуется Лестрейндж без перехода. - Или что верность - это про моего брата?
Это у тебя в Азкабане последние мозги выморозило или как, хочет еще спросить он, однако воздерживается.

+2

87

Может быть, ей тоже заплакать и убежать?
Вэнс пожимает плечами, глядя на исход Лестрейнджей из подвала, прижимает салфетку к лицу. На виске кровоточащая ссадина и будет синяк.
Почему бы нет? Если она хоть что-то понимает в истериках, то ситуация вполне подходящая. А Рудольфус Лестрейндж полежит здесь до тех пор, пока они все не успокоятся и не выпьют по чашечке чая.
И, в общем, вера Рабастана в то, что она этого не сделает - это очень мило, но ей сейчас нужен ассистент, а вот мадам Лестрейндж вполне обошлась бы без утешительного слова.

Отверстия получаются небольшими, ювелирно-аккуратными, Вэнс работает быстро – своим лицом она займется позже. Может быть, ее эксперименты в этом подвале лежат за гранью дозволенного, но если Эммалайн выполняет обязанности целителя, а не занимается научными изысканиями, то она выполняет их безупречно. Возможно, это вполне успешно заменяет ей истерики...
...череп Рудольфуса Лестрейнджа раскрывается перед ней. Эммалайн сверяется с результатами диагностики – все верно.
Все идеально.
- Тук-тук... – шепчет она.
И Вэнс не удивилась бы, ответь ей Хель из головы Рудольфуса: «Кто там?»
Гематому видно – она не такая яркая, как на линиях диагностики, она не снаружи, она внутри, не то, чтобы прячась, но как бы намекая целительнице, что ей придется постараться, чтобы до нее добраться.
Она постарается. Эммс вообще старательная.
Пару секунд она колеблется – скальпель кажется ей привлекательнее, но то, что она собирается сделать, она лучше сделает с помощью палочки. Не настолько она еще хороша со скальпелем, чтобы чувствовать через него чужую плоть как свою, но, конечно, это то, в чем мисс Вэнс собирается усердно практиковаться. К тому же скальпелем ей пришлось бы делать лишние надрезы, а она сейчас осторожна, очень осторожна. Никаких лишних манипуляций. Она почти не дышит. И, пожалуй, сейчас даже довольна внезапным одиночеством.
Для Эммалайн то, что сейчас происходит, процесс куда более интимный и сакральный, нежели то, что происходило в каменном кругу или в Бедламе.
И удовольствие от этого никак не слабее.

Вэнс снова сверяется с диагностикой, кладет пальцы на шею Рудольфуса, чтобы проверить пульс. Пульс есть. Похоже, пока что мистер Лестрейндж не настроен умирать.

Отредактировано Emmeline Vance (5 июня, 2018г. 06:33)

+2

88

Рабастан идёт за ней и несёт за собой свой занудный монотонный голос. Беллатриса пытается успокоится, чтобы сказать ему, чтобы он ушёл, но не может выговорить ни слова, только жадно хватает воздух, всхлипывая. В таком состоянии нужно выпить воды и отправляться спать, но на сегодня это последнее, что можно себе позволить, с такой истерикой трудно справится самостоятельно, но об этом она сейчас не думает. Просто не хочет никого видеть.
Врождённое любопытство берёт верх, и Беллатриса оглядывается чуть внимательнее. От удивления масштабности того, во что она случайно ввязалась, она даже рыдает меньше. впрочем, сейчас ей нет дела ни до кого из этих людей. Беллатриса алеет себя.
Годы после того, как она стала леди Лестрейндж, она чувствовала себя не нужной, лишней, инородной. Так не должно быть, с учётом того, что другого места в жизни ей уготовано не было. И только после Азкабна, когда, казалось, началась новая жизнь и всё понемногу стало налаживаться, она наконец-то поверила, что больше никогда не испытает того всепоглощающего чувства одиночества. Она ошибалась.
Вопросы Рабастана лишние, назойливые, но она отвечает на них, скорее машинально, продолжая думать о чём-то своём.
— Нет, конечно. Она бы не посмела, — пока Рудольфус жив, пусть даже в шаге от смерти, у Беллатрисы не появляется даже мысли, что в этом доме кто-то способен причинить ей вред. Ему — да, но не ей.
— Я боялась, что у неё дрогнет рука.
Смысл второго вопроса доходит до Беллатрисы. Рот дёргается, и она прикусывает нижнюю губу, чтобы не завыть в голос. Мерлин побери, да! Она думала, она поверила Рудольфусу, что в самом деле нужна ему. Только она и больше никто. Но говорить об этом с Рабастаном она не хочет. Ни с кем не хочет.
Она касается груди. Там, под рёбрами, щемит сильно-сильно. Кто бы мог подумать, что это может быть больнее, чем круциатус. в конце концов, она ведь знала, догадывалась, что муж не верен ей до сих пор. Но одно дело — абстрактные женщины, которые виноваты лишь тем, что просто существуют, и другое дело — Вэнс, которая ходит рядом, дышит рядом, ест с ними за одним столом.
Беллатриса не отвечает, прислоняясь затылком к стене.
— Я красивая? — спрашивает она, вытирая щёки и переставая плакать. Мерлин, она знает, что нет, особенно сейчас, с опухшим от рыдания лицом, после пожара в склепе и вынужденного купания в озере. Но ей не правда нужна.

+1

89

Все эти бурные и страстные переживания кажутся ему совершенно ничем не оправданными - глупыми, даже нелепыми, не имеющими ни единой рациональной причины, поэтому Лестрейндж глядит на Беллатрису как на неведомого зверька и пытается понять, насколько хватит ее истерики и угрожает ли ее состояние подвалу в целом и тем, кто тут содержится, в частности.
Он не особенно понимает, что она чувствует - разве что видит, что она крайне недовольна. Ну, он тоже недоволен, это, думает Рабастан, естественная реакция, когда узнаешь, что люди за твоей спиной... Ну, словом, когда узнаешь, что ты исключен из круга доверия.
Однако он не рыдает, не бежит по подвалу - и уж точно понимает, что первостепенно.
По крайней мере, ему хочется так думать.
Впрочем, пока Беллатриса особо интереса к Бишоп и Мартеллу не проявляет, как и к наличию этого подвала в частности. Лестрейндж склонен усмотреть здесь признак эгоизма, присущего его свояченице, и своим вопросом Беллатриса только подтверждает его мнение.
Вот бы ему выманить ее обратно, пока она не натворила чего с объектом эксперимента.
- Красивая? - переспрашивает он, лишь бы потянуть время, и смотрит на Беллатрису так, будто впервые видит. Пожалуй, она в самом деле была красива - в прошлом. Ему так казалось, по крайней мере. И была вполне недурна пару часов назад, когда появилась в Холле в своем тонком платье и приподнятом настроении. Не в его вкусе, конечно, но - не дурна. Однако в приступе догадливости даже Рабастан понимает, что это по меньшей мере предмет дискуссии - а если он хочет ее выманить обратно, да как можно скорее, лучше угадать с ответом. - Очень. Ты очень красивая. И платье тоже очень красивое. Было.
Из прежней жизни он знает, что комплименты платью очень важны, и, если это поможет, готов пройтись по каждой детали кроя, которую опознает, лишь бы прекратить все это.
- Но давай вернемся. Ты сказала, что будешь помогать - а пока только мешаешь. Если хочешь его убить, то дай нам с Эммалайн закончить начатое, а потом убивай.
Он не верит, что Беллатриса в самом деле сможет или готова убить Рудольфуса - не настолько она в самом деле глупа - но верит, что Эммалайн ничуть не шутила, когда говорила, что им лучше спешить.
Жаль, Мартелл здесь уже не в том качестве, чтобы привлечь к операции его.

+2

90

Ответ Лестрейнджа не кажется ей искренним. Ни на капельку, чтобы она могла в него поверить. Но Беллатриса всё равно успокаивается, неожиданно даже для себя. Нервный смешок вырывается откуда-то изнутри. Красивая.
Она всегда знала, что Рудольфус ей не врёт. когда он говорил, что она красивая, он правда считал её таковой. По крайней мере Беллатрисе так казалось.
— Я не буду его убивать, — трясёт головой Беллатриса, обхватывая себя руками. Хочет, наверное. Но не сможет, — мне нельзя туда. Я убью её. Пусть закончит.
Хочет увести её от своих игрушек, значит. Занятно. Рабастан должен понимать, что сколько бы им с Вэнс не удавалось держать пленников в тайне, время пойдёт им не на руку, и потом, когда всё закончится, им придётся выложить, что за так называемые исследования тут происходят.
В этой семье секретов не любят несмотря на то, что они есть у каждого.
— Ты не понимаешь, — обречённо жалуется она младшему, как единственному своему слушателю, если не считать пленников в клетках, которых Беллатриса с присущим ей снобизмом уже за людей-то не считает, — Твоя жизнь не зависит от одного единственного человека.
Что-то в глазах Рабастна её злит. видимо, он опять считает её не правой.
— Ты спишь, где захочешь. Женишься. На ком захочешь, между прочим. Сам будешь решать, как тебе воспитывать детей. Тебя спрашивают, хочешь ли ты заниматься сексом или нет.
Беллатриса осекается. Она сказала лишнего, конечно, с другой стороны, разве Рабастан не в курсе того, что происходит во всё ещё его доме?
Плакать больше не хочется.
— Почему именно Вэнс? Ему плевать, что я узнаю. Будем честны, мне никто не даст её убить. Я буду видеть её каждый день. Слышать каждый день. И знать. Она будет принимать моего ребёнка, а я буду думать, не ждёт ли она своего.
Беллатриса не ожидает, что Рабастан поймёт или хотя бы слушает. Просто говорит в воздух, но на этот раз без злого умысла.
— Почему она не сказала? Мы бы это прекратили, да? Мы бы смогли. Ей понравилось. Они спали не один раз. Мерлин знает сколько. Прямо под носом.
Возможно, она лежала в кровати, мучаясь от токсикоза, одна, а они трахались внизу. Беллатриса стискивает кулаки. Лучше бы это не представлять, но она всё равно представляет, это больно.
— Дай мне палочку, — боли внутри слишком много, и ей нужно найти выход. В круциатусе, в чём угодно. Беллатриса не хочет страдать одна. Чтобы Вэнс тоже было больно, чтобы Рудольфусу тоже было больно.
— Я дождусь, пока она закончит. Здесь.
Возможно, она не убьёт её, это будет слишком просто.
Возможно, она понадобится, чтобы сделать больно Рдольфусу.
Возможно, нет.
— Поцелуй меня. Пожалуйста. Ты сказал, что я красивая.

0



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC