Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ


Очередность постов в сюжетных эпизодах


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Невозвращение (20 марта 1996)


Невозвращение (20 марта 1996)

Сообщений 61 страница 74 из 74

1

Название эпизода: Невозвращение
Дата и время: 20 марта 1996 года
Участники: Яэль Гамп, Рабастан Лестрейндж + Рудольфус Лестрейндж, Беллатриса Лестрейндж, Эммалайн Вэнс

Хакни-Уик, дом Яэль Гамп + Лестрейндж-Холл

+1

61

Он коротко кивает на слова Яэль - хорошо, пусть так. Что опаснее - риск при аппарации с трещиной в палочке или риск от нахождения рядом с Рудольфусом - он больше не способен оценить: в какой-то момент март вывернул его наизнанку с этим долгожданным полнолунием, сюрпризами от Грегорович, Хорезми, Тварью и Итон. Кажется, что все, что может сломаться или подвести, ломается и подводит - он больше не удивляется, не спорит. Не знает, как правильно.
Впрочем, это чувство проходит, едва Рудольфус, вися на нем как старое полотенце, принимается решать, куда ему лучше отправиться, как только Беллатриса отбывает вместе с целительницей.
А ведь он, Рабастан, еще месяц назад говорил, что Беллатриса должно покинуть Англию - но тогда, разумеется, его никто не желал слушать. Ну что же, теперь Рудольфус сам просит - только вот у Рабастана нет такого места, о котором говорит брат.
Коттедж в Хакни-Уик - не подходит. Маггловский дом Нарциссы - исключено.
Это места, где Рудольфус не должен появляться - это места не для него и Рабастан очень ценит это положение вещей. Его брата там не будет, как не будет и свояченицы: им там нет места.
Думать об этом намного проще, чем думать о том, другом. Что там говорит Рудольфус? Кого - обеих?
У него не сходится контрольное число - просто не считается. О каких двух ведьмах толкует брат? Что за голод Твари, о котором ему пыталась рассказать и Вэнс? Что за голод, который требует секса?
В том, что рассказывала ему Мелифлуа, не было ни намека на то, что Тварь имеет природу, сходную с суккубом, даже если допустить, что суккубы существуют где-то там, где вполне спокойно потомки ифритов занимаются торговлей артефактами.
В том, что ему рассказывали, вообще не было о голоде - и его собственные вопросы о том, чем питается Тварь, кажутся ему глупыми. На месте Вэнс он бы тоже молчал.
- Хорошо, хорошо, не в коттедж, - повторяет он на удивление ровным тоном, пока все еще задается тем же вопросом - почему брат говорит о двух ведьмах? Кто вторая, принявшая участие в ритуале, затеянном Мелифлуа?
Выдирая у Рудольфуса палочку, он не передает ее Яэль - складывает в карман к палочке Беллатрисы. Не лучшая идея, аппарировать сразу двоих, но он справится. К тому же, он прекрасно знает, куда они направляются.
- Не дергайся, - предупреждает он брата, но тот, кажется, и без этого предупреждения просто не способен на резкие рывки: его лицо в крови, и Рабастан думает, что слишком сильно ударил в склепе. Обхватывая Рудольфуса за корпус, он машет Яэль. - Идем, возьми меня под руку, покрепче.
Надо было взять куртку, но драккл с ней - пусть валяется здесь, потом пошлет эльфа.
Когда Лестрейндж аппарирует, набрасывая на голову Рудольфусу полу его же мантии, он уже знает ответ на вопрос, которым продолжал задаваться все это время - очень простой ответ, который был у него перед глазами.
Вторая ведьма - это Вэнс. Вэнс впускала Тварь и была рядом на тот случай, если она проголодается, пока они ищут его, Рабастана. Походная аптечка - и сытный обед на скорую руку.
Аппарация выходит не слишком удачной - он тяжело ударяется подошвами о крыльцо господского дома Риддлов, с которого не виден коттедж сторожа.
Наполовину заталкивая, наполовину волоча Рудольфуса в дверь, он засвечивает Люмос и, свалив брата прямо на пол, возвращается к Яэль.
- Ты поняла, где мы? - прижавшись лбом к ее лбу, шепчет едва слышно. - Спустись с крыльца, обогни дом справа и иди прямо по дорожке - увидишь коттедж. Приведи Вэнс, если она закончила с Беллатрисой. Аппарируй с ней сюда, пусть он услышит хлопок. Я не знаю, можно ли обмануть Тварь так, но пусть он не знает, где мы - пусть думает что угодно, поняла?
Отдавая Яэль свою палочку - это какой-то круговорот палочек в природе и ему совершенно не весело - Рабастан возвращается к брату.
Здесь неподалеку, если пройти через непригодный для жилья дом, в котором пол века назад нашли целую маггловскую семью, мертвую, без признаков насильственной смерти, что и определило в конечном итоге пустоту и заброшенность территории, так подходящей для нынешних ее обитателей, вход в подвалы, которые Вэнс определила под свою лабораторию, но тащить туда Рудольфуса Рабастан не торопится: во-первых, это еще одно место, которое он хотел бы сохранить в тайне от брата, а во-вторых, там сейчас... людно и эта информация ни к чему уже Яэль.
- Руди, ты хотя бы понимаешь, что происходит, пока Тварь тебя контролирует? - снова принимается он за расспросы. - О чем она говорила с Беллатрисой? Почему ушла?

+3

62

Раненные люби могут вызывать разные эмоции, но раненный, измученный Тварью Рудольфус, медленно слабеющий прямо на глазах ведьмы, вызывает нечто среднее между ликованием и омерзением. Ведьма смотрит на Рабастана, на его старшего брата, встревоженная, напряженная, но не в силах отвести взгляд.
И палочка Лестрейнджа почти оказывается в руках Лисы, но... только "почти".
Яэль воспросительно смотрит на жениха.
Думать и переживать одновременно у нее, кажется, уже не осталось сил и желания.

- Да, хорошо. - Рабастан похож на человека, который будет знать, что делать, даже если Мировой Змей вырвется из ниоткуда и всех их соберется сожрать. А потому ему хочется довериться. Опять. Чтобы потом набраться новых переживаний от этого.
Лиса умеет - крепко цепляться, держаться так, будто от этого зависит жизнь: она держится, когда подхватывает и дёргает, унося из земли Рода, что никак её не примет, к земле... которая пропитана новыми чарами.
Гамп хватается за столбик крыльца, чувствуя, как ноют ноги, но больше - чувствуя накатывающую тошноту. Бороться с ней мгновение, второе, ощущая привкус собственного языка, невыносимая мука, но Лиса пережидает, сдерживается, наблюдая как Баст затаскивает своего старшего брата, не понимая его. Отчасти, не понимая...

Это непонимание или жалкий вид, наверное, и заставляют Лестрейнджа к ней прикоснуться. Лоб у Рабастана горячий. Ведьма касается его щеки.
- Сейчас. Да. Я приведу. - Она лжёт в том, что поняла, где находится: не понимала до слов мага, но теперь-то всё становится ясно. И палочка в руке - чужая, будто тянет к земле.
- Будь осторожен. - Лиса ни на йоту не верит, что Тварь уснула надолго. И что она побеждена. Что бы и где не откопали Лестрейнджи, оно не остановится просто так.
Яэль сходит с крыльца и идет, придерживаясь рукой стены дома. Но за углом Гамп всё равно скручивает - ребенку не нравится происходящее так же сильно, как и его матери. Или это еще не реакция ребенка на все, что происходит? Просто телу больше никак не выразить свое возмущение.

Путь к коттеджу занимает больше времени, чем представляла себе Лиса. Она стучит в дверь домика.
- Эммалайн? Я вхожу. Там Рабастан просит о вашей помощи. - Хочется воды. Солёного моря и холодной горной воды. Хочется закрыть глаза и проснуться уже летом. пусть будет - летом. От мысли о том, что в Хогвартсе придётся всё так же держать лицо, становится почти физически больно и накатывает волна жалости к себе. Хочется плакать.
- Вэнс!?

+2

63

На распоряжения Беллатрисы Вэнс кивает и торопится к себе, размышляя, не доведется ли ей сегодня сообщить леди Лестрейндж дурные вести.
Рудольфус Лестрейндж удачлив, невероятно удачлив, раз дожил до сегодняшнего дня. Но рано или поздно наступает день, который становится последним.  Для всех нас он наступит.
При мысли о том, что старший Лестрейндж может умереть, Эммалайн испытывает что-то вроде смутного, иррационального сожаления. Это непрофессионально, целитель не должен бояться смерти пациента. Целитель  должен бояться не выполнить поставленную перед ним задачу. Поэтому все мысли, неподходящие к случаю, Вэнс откладывает на долгое «потом». Возможно, она к ним еще вернется, но скорее всего – нет.
Она успевает подхватить со стула сумку с зельями, добавить туда несколько флаконов – в подвале, конечно, есть свой запас, но Эммалайн предвидит трудности, много трудностей, так что предпочитает иметь под рукой все, что может хоть как-то пригодится.
И, уже слыша голос Яэль, добавляет в сумку успокоительное.
Кому-нибудь из них да пригодится.

- Иду!
Эммалайн сбегает вниз по лестнице. Переодеться времени не было, но, в общем, чувствует она себя уже лучше и увереннее, чем в родовом склепе Лестрейнджей во время этой мистерии льда и пламени. Сейчас, хотя бы, все понятно – Рабастан ее зовет, Рудольфусу нужна помощь, и она сделает все, что сможет. Как всегда.
Невеста школьного друга бледна и Вэнс хмурится.
- Как вы себя чувствуете, Яэль? Хотите отдохнуть наверху, в моей комнате, пока я буду заниматься мистером Лестрейнджем?
Беременность  - опасное время, непредсказуемое. Но эти нарождённые еще дети уже ценны, очень ценны, и целительница чувствует за них свою ответственность.

+4

64

Перешагивая через мокрые тряпки, Беллатриса старательно ищет на лице Вэнс признаки малейшего непослушания. Чтобы не показала Тварь в склепе, она была и остаётся хозяйкой этого дома. Ничего необычного в поведении целительницы она не замечает, провожает взглядом её, поднимающуюся фигуру и понимает, что не хочет идти следом, наверх.
Да и с чего бы Эммалайн вести себя по-другому, она же не вчера с Рудольфусом переспала.
Беллатриса стискивает зубы, резким движением набрасывая мантию — мужа — на голые плечи, прогоняя эти назойливые, неправильные мысли.
Почему-то нет хлопка аппарации. Она тяжело вздыхает и почти бежит на кухню. Там светлее. Она напряжена так, что ей кажется, аппарируй Рабастан в самый дальний конец коттеджа она услышит. Но пока она успокаивает себя тем, что раненый муж, должно быть, уже наверху и Вэнс им занимается. А ей сейчас не следует налетать на него с упрёками. Успокоится.
Чтобы чем-то себя занять, она дёргает ручку холодильника, почти машинально находя молоко. Ей нельзя нервничать, волноваться.
Успокоится.
Беллатриса совершает ошибку, не понюхав стакан, стоявший на столе и наливая в него сразу молоко. Рука почему-то дрожит, а негнущийся палец мешает, и струя из пакета получается неровной. Белаея жидкость стекает по пальцам, под обручальное кольцо. Символ её верности. Только её.
Глоток оказывается омерзительным, Беллатриса закашливается от смеси остатков чужого дешевого пойла и молока, со всей силы швыряет стакан в раковину, металлические края которой передразнивают её звоном разбитого стекла.
Всё ещё дрожащей рукой она шарит по шкафчикам, находя ччистую посуду. Чтобы чем-то себя занять, пока минуты текут словно часы, пока её муж не здесь и при смерти. Она смотрела в глаза Смерти, когда была рядом с ним и теперь боится, что та воспользуется её отсутствием.
Лестрейндж оставляет после себя на столе огромную разлитую лужу молока, зато обзаводится стаканом. Бардак на кухне не её забота. Зато звук открывающейся двери для неё всё.
— Что ты тут делаешь?! — подчёркивает она нежеланность гостьи с порога. По голосу она рыжую, конечно, не узнала. Откуда бы. Зато выйдя в коридор, сразу узнаёт. И ожидает увидеть в последнюю очередь. Почему Баст её не отослал.
— Где мой муж? — жёстко спрашивает Беллатриса, чувствуя, как эхо мороза поднимается вверх по позвоночнику, — почему он не здесь?
Предложение Вэнс заставляет её вспомнить, что невеста деверя тоже беременна. И что жизнь её собственного ребёнка также зависит от неё.
— Будешь молоко? — примирительно предлагает Беллатриса. Почти дружелюбно. Она старается, насколько вообще может об этом думать.
— я пойду с тобой, — ставит она Эммалайн перед фактом.
И драккла с два её кто-то остановит.

+3

65

Люмос бьет по глазам, Рудольфус жмурится, но даже через закрытые веки свет кажется нестерпимо-ярким. После аппарации кажется, что все его внутренности перемешались и теперь подтягиваются к горлу, но хуже всего - голова. Его не просто шатает, он едва способен устоять на ногах - земля того гляди улетает из-под ног, будто он оседлал взбесившуюся метлу, а черные точки, возникающие в глазах при любом повороте, кажутся приближающимися бладжерами. Рудольфус сжимает кулаки, отбрасывает давно съехавшую с головы ткань мантии, жмурится, не в состоянии уследить, где Рабастан, и только по голосу понимает, что брат опять рядом.
По его херовым вопросам.
- Нет, ничего, - отвечает он, и его голос звучит хрипло, слабо. Голос смертника, трупа.
Рудольфус отхаркивает кровь, противно присохшую к горлу - как, откуда, - силится подняться на ноги, царапает пальцами по стене, забивая под ногти отсыревшую штукатурку.
Машет брату и с его помощью все же поднимается. Не гоже ему валяться на полу или стоять на коленях, как какому-то магглу.
Он будет стоять на ногах, чего бы это ему не стоило.
- Она уходит и приходит, когда ей вздумается, а чаще просто затихает и сидит тут, - он касается указательным пальцем лба, ведет невидимую линию и останавливает палец над правым глазом. На лбу остаются следы побелки, сероватым налетом на его смуглой коже. - В склепе я хотел ее выгнать...
Ему нелегко дается это признание, признание своей неудачи. Рудольфус не терпит быть слабым, побежденным, а эта Тварь расправилась с ним играючись, хотя он напрягал все свои силы - до вспышки острой боли в голове и даже после, пока еще мог.
- Она сильнее. Что она такое? - несмотря на то, что Рудольффус справедливо полагает свое знакомство с Тварью более близким, чем знакомство брата, он все-равно спрашивает у Рабастана. Тот знает много всякого - наверняка знает и про эту суку. - Я слышал, но не понял, что она попросила у Беллы. Ей не нужен был я, но ей нравится заключать сделки. Беллатриса просила ее уйти - она ей что-то ответила... Нахуй Тварь. Не позволяй ей приблизиться к моей жене и ребенку, если она вернется, ты понял? Это твой долг передо мной.
Рудольфус притягивает брата к себе еще ближе, вкладывая последние силы в этот рывок, и рычит последние слова ему в лицо. Он ничего не видит - даже лицо Рабастана больше похоже на размытое пятно, но силы еще кое на что хватает.
- Она сильная. Много сильнее, чем я. Я не удержу ее, если она захочет Беллатрису.
А она захочет  - он ясно ощущал это там, в склепе. Так же ясно, как знает: ребенку не выжить. Тварь вышвырнет ребенка из тела Беллатрисы с такой же легкостью, с какой домовики вылетают из садовой беседки палые листья. И это будет его вина.
- Она что-то думает о ребенке. О том, чтобы родиться, - произносит Рудольфус чуть ли не через силу, едва держась на ногах. - О том, чтобы занять место ребенка. Так ей не придется убираться обратно, откуда бы она не пришла. Так она сможет оставаться здесь столько, сколько захочет.
Он это знает, потому что знает Тварь - потому что ее ликующие мысли об этом пронизывали все его существо, оседая в мозгу, будто в мелкодисперсном сите.
Долохов кое-что знает об этом - поэтому и велел не подпускать Тварь к беременной ведьме, и Рудольфус, пусть и с опозданием, все же прислушался к мудрому совету.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (30 апреля, 2018г. 14:21)

+4

66

Он, конечно, осторожен - насколько может. Насколько умеет. Его осторожность, быть может, и поперек горла Рудольфусу, но ее пока хватает. Хватает на них обоих.
Без Яэль за спиной осторожности у него убавляется: без зримого напоминания о его обязательствах перед ней он ведет себя едва ли не легкомысленно, тормошит Рудольфуса как безобидного маггла, допытывается, не обращая внимания на его нежное состояние и полумертвый вид.
Впрочем, толку от этого не много: брат несет какую-то чушь, в основном то, что Рабастан уже понимает и так.
- Никто не знает, что она такое, - терпеливо отвечает он на вопрос Рудольфуса, давя в себе самоубийственное желание посоветовать брату в следующий раз задаваться этими вопросами до того, как подселять какую-то хрень себе в голову. Несмотря на то, что сейчас Рудольфус кажется неспособным расправиться и с домовиком, Рабастан прекрасно знает, насколько тот злопамятен. - Какая-то магическая сущность... Не то созданная, не то самозародившаяся...
Вообще, это вопрос интересный - ведь если Тварь имеет была кем-то создана, значит, ее все-таки можно и уничтожить - стоит только узнать, что она в самом деле такое. Как возникла.
Правда, этот вопрос интересен только ему: Рудольфус в такие научные дебри не лезет. Рудольфусу подавай то, что от его на расстоянии вытянутой руки. Например, дракклову Беллатрису.
- Я говорил тебе, что Беллатрисе не место в Англии, - начинает Рабастан, тщательно контролируя голос. Ему хочется орать - орать, брызгать слюной на Рудольфуса, трясти его за воротник так, чтобы он бился затылком о стену. Хочется бить до тех пор, пока тот не усвоит: младшего брата нужно слушать. Не через раз, не по праздникам, не раз в месяц - всегда. - Чего ты, твою мать, ждал? Этого, да? Ты этого ждал?
Он тоже срывается на хрип - но это потому что очень боится разораться. Стоит ему начать орать - и он уже ничем не будет отличаться от этого человека перед ним, рычащего, слепо шарящего взглядом по его лицу, вцепившегося в мокрую тккань рубашки и с каждой минутой теряющего силы.
От Рудольфуса воняет - несет, как от умирающего пса: болезнью, смертью, упрямством. Рабастан не отстраняется, не задерживает дыхание. Он втягивает эту вонь, говоря себе, что это запах поражения.
Тварь сильнее, Рудольфус сам признал. И если она вернется - она убьет его. Убьет главу рода, а затем получит и его сына - ррраз! ваша ставка выиграла.
- Если она пользуется твоим гостеприимством, значит, ты должен перекрыть ворота. - Ему в самом деле больше ничего не приходит на ум. - Перед ней или, если не будет другого выхода, за ней.
Метафоричность ему не свойственна - но пока он только обдумывает эту мысль и еще не готов говорить прямо, к каким выводам пришел.

+3

67

Коттедж выглядит условно-жилым и, после неуютного семейного склепа Лестрейнджей, осесть где-то в кресло, на диван, софу и закрыть глаза, выдохнуть - это очень соблазнительная идея, не смотря на то, что в лучшее свое время ведьма, любящая чистоту, только стояла бы столбом, стараясь ни к чему тут не прикасаться.
Забота мисс Вэнс видится малым, но утешительным призом этой безумной ночи, Лиса устало пожимает плечами.
- Рабастан просил, чтобы вы аппарировали вместе со мной к дому. Рудольфусу плохо. Всё так же. А мне... ну, немного по себе после аппарации было.

Предложение отдохнуть - очень соблазнительное. Рыжая ведьма осекается и озадаченно думает. Возможно, баст хотел, чтобы они побыстрее убрались отсюда, или же, возможно, он просто предложил вариант действий, при котором Лиса не будет чувствовать себя совсем потерянной в этом месте. Но, в любом случае, всё несколько поменялось, да и что именно подразумевал Рабастан она не узнает.
Но решиться и согласиться отдохнуть Лиса не успевает.
Неприязненность жены Лестрейнджа-старшего неудивительна, но сейчас... утомляет.

Только Беллатриса переменчива как погода над океаном и Яэль, миг тому готовая огрызнуться или защищаться чарами, тихо выдыхает.
- Да, спасибо, я бы выпила чего-нибудь. - Растерянно оглядываясь на Эммалайн, мисс Гамп прикидывает, что три ведьмы - это уже слишком для Рабастана.
- Я тогда останусь здесь. В вашей комнате, мисс Вэнс. - Возможно, аппарация сюда вообще была не лучшим решением и домой, к котам и своей ванне и постели, было бы намного лучше. Но что сделано, то сделано.

+5

68

Общество Беллатрисы – это то, что Эммалайн пожелала бы себе в последнюю очередь, коль скоро ей нужно заняться Рудольфусом Лестрейнджем. Но спорить себе дороже, и Вэнс сухо кивает. Ее палочка при ней, при ней ее сумка с зельями… то, что помогает целительнице чувствовать какое-никакое равновесие в этом безумном, безумном, безумном, безумном мире. Предупреждать о том, что зрелище, которое ждет леди Лестрейндж, вряд ли можно считать приятным, а с учётом ее деликатного положения, даже вредным, Эммалайн не торопится – смысл? Ограничивается только вежливым:
- Возьмите меня за руку, Беллатриса. Я дам вам нюхательные соли на случай внезапной дурноты, но в остальном я надеюсь на вашу выдержку.
Выдержка и леди Лестрейндж мало соотносятся друг с другом, но Вэнс надеется, что ее пациентка понимает серьезность ситуации, и то, что ей не разорваться, оказывая помощь сразу обоим Лестрейнджам.
- Отдыхайте, Яэль. Я после осмотрю вас, на всякий случай.

Они аппарируют к дому. Вэнс отпускает руку беременной ведьмы, идет к школьному другу и его брату – пока что все живы. Это хорошо.
- Рабастан, нам нужно отнести твоего брата в подвал. И мне понадобится твоя помощь, без ассистента я не справлюсь.
Возможно, она не справится в любом случае, но об этом думать нельзя.
- Мистер Лестрейндж? Я проведу диагностику, но уже сейчас скажу, понадобится серьезное вмешательство. Вы готовы?
На разумный, осознанный ответ Вэнс даже не надеется.
Вопреки всем мрачным прогнозам, она чувствует предвкушение, как перед любой сложной операцией, как перед любым непростым экспериментом. Тварь порезвилась, оставив им смятую человеческую оболочку, плоть, кровь, нервные окончания... то, что Эммалайн уже не раз лечила, собирала, вытаскивала с того света. Ее мастерство и его дикая, животная воля, желание жить уже совершали чудеса, может быть, еще не весь лимит чудес исчерпан? Во всяком случае, уступать Твари победу без боя Вэнс не намерена, коль скоро битва будет вестись на том поле, которое ей знакомо.

- Нужно уложить его на стол и зафиксировать, Рабастан, если тебя не затруднит. Мне нужна полная неподвижность.
Голос целительницы тих и вежлив, как всегда, когда дело доходит до подвала... и того, что происходит в подвале.
Про Беллатрису Эммалайн уже забыла, мысленно прикидывая, что нужно делать в первую очередь, и взгляд ее, устремленный на Рудольфуса Лестрейнджа, становится особенно-мягким, и улыбается она ему (что случается редко) почти нежно. Им так много предстоит сделать, и эта мысль отзывается в Вэнс приятным теплом.
"Вы мой почетный гость, мистер Лестрейндж, пожалуйста, чувствуйте себя как дома".

+3

69

Вэнс отправляет рыжую ведьму в свою комнату. Беллатриса хочет встрять, что вообще-то у них есть комната жениха барышни. Пустующая не без её участия. Она даже открывает рот, чтобы отправить Яэль туда, и тут же глотает молока, чтобы не сказать этого. Прикипела она к комнате деверя. И не то чтобы она проводила там много времени или хранила что-то важное, просто она внезапно осознаёт, что не хочет видеть авроршу там. Даже мысленно.
Хотя, пожалуй, стоило бы привыкнуть. Она ведь скоро станет частью их семьи.
Беллатриса перекладывает ей в руку стакан с молоком.
— На кухне есть ещё. И огневиски, но алкоголь тебе нельзя.
Лестрейндж кладёт руку поверх локтя Вэнс. Её забота обычно нравится Беллатрикс и кажется милой, но сейчас, когда она в каждом слове целительницы ищет подвох и подтверждение того, что это не единственная её работа в этом доме, она раздражает.
— Ты правда думаешь, я не видела умирающих людей? — в её голосе обещание. Беллатриса не думает, что она про последствия аппарации. Она знает, что все будут скрывать от неё насколько плох Рудольфус. В первую очередь он сам.
И она не позволит им этого сделать.
После аппарации дурнота и правда подкатывает. Беллатриса сглатывает горький комок, сцепляет зубы. Рудольфус даже издалека кажется слепым. Непривычно беспомощным.
Его жене от этого хочется остановиться, начать кричать во весь голос. По спине прокладывает дорогу вереница мурашек.
Но она молча идёт вперёд, сразу за Вэнс.
Когда понимает, что Рудольфус реагирует только на звуки, смотрит на Рабастана и прикладывает палец к губам.
Она просачивается в подвал следом за целительницей, с удивлением осматриваясь по сторонам. Рабастан ведь в курсе этого места, не так ли? Что эти двое тут устроили?
Она старается оставаться невозмутимой. Скрещивает руки на груди, встаёт в изголовье стола, куда Эммалайн планирует уложить Рудольфуса, замирает. У неё даже нет палочки, чтобы помочь.
Беллатриса отслеживает улыбку, направленную на её супруга, стискивает пальцы на рукавах мантии до ломоты. Чтобы между ними двоими не было, пусть отец её ребёнка выживет. А потом она разберётся с ними обоими. Убьёт.

+3

70

Рабастан ему что-то пытается втолковать - твердит одно и то же, как будто на него наложили чары повторения. Что-то опять про безопасное место, про Беллатрису.
Рудольфус все это знает и сам. Уже знает.
Он продолжает держать брата за ткань рубашки, натягивая ее на груди, чувствуя его дыхание на своем лице, слыша тщательно контролируемое раздражение.
Что-то давит там, внутри головы, и лицо Рабастана никак не появится в фокусе, двоится, троится, размазывается.
- Ее место здесь, рядом со мной, - повторяет Рудольфус довод, которым затыкал его и в прошлый их разговор, но сейчас его слова звучат не так убедительно, как должны. Место Беллатрисы здесь, но не тогда, когда речь идет о ее смерти - и смерти его сына.
Это сложная дилемма, и Рудольфусу с ней не справится - он человек действия, он не признает опасность, пока не видит ее, но сейчас Тварь буквально ткнула его носом в правоту Рабастана, ткнула носом их всех, и брат вряд ли так просто забудет об этом.
- Я не знаю, как это сделать, - признает Рудольфус мрачно, почти отчаянно. Ему претит признание своего бессилия, претит признание собственной слабости, и он понижает голос, как будто не хочет, чтобы кто-то еще услышал его слова - впрочем, это бессмысленно: он и так едва хрипит. - Она сильнее. Там, в склепе, я сопротивлялся, но она все равно победила.
Там, в склепе, он был сильнее, чем когда либо - он был на своей земле, черпал силу прямо из колодца родовой магии, окруженный костями предков, но Тварь играюче расправилась с ним, выдержала все его атаки, а затем наказала - или так отозвались в нем бессмысленные попытки сопротивляться.
Тяжесть в голове - не чета обычному похмелью. Эта тяжесть рождается где-то за глазами, распространяется вокруг всей головы, давит изнутри, пульсирует.
Если бы он не держался за рубашку Рабастана, едва смог бы поднять голову.
- Я не могу запретить ей.
Он уже сам не знает, о ком говорит - о Твари или о Беллатрисе.

Появление Вэнс его едва трогает - мысли расползаются в сторону, как тараканы, он хрипло бормочет что-то неразборчивое, когда Рабастан его ворочает, голос Эммалайн то накатывает, то вновь становится почти неразличим.
-  Делай, что нужно.
Раньше он никогда не был в этом подвале, но сейчас Рудольфус не в состоянии отметить этот факт.
Потолок над ним принимается кружится, лицо Вэнс то появляется, то исчезает, и когда его плечи кто-то с силой прижимает к  тому, на чем Рудольфус лежит, он дергается, пытаясь освободиться, сбросить руки, но головокружение обращает его усилия против него самого, и он только бьется затылком о что-то жесткое, и это на миг ослабляет головокружение, но оно тут же становится сильнее, взгляд мутнеет.
Лицо Вэнс надвигается ближе, она кажется незнакомкой, но затем это проходит  - он узнает ее. Он хорошо ее знает - и то в нем, что оставила Тварь, то, что позволяет ей приходить и уходить, управляя Рудольфусом как куклой, живя в его теле, его страстями, тоже ее знает.
Знает очень хорошо, чувствует очень хорошо.
И хочет.
- Хоч-чет... тебя, - предупреждает Вэнс Рудольфус, потому что Вэнс может не знать, не понимать. Тварь выпьет ее как чашку чая, проглотит, захватит - но сначала иссушит: иссушит жар и влагу между ее ногами, вывернет наизнанку, слижет иссупленные вздохи с ее губ. И станет еще сильнее, еще сильнее приблизиться к тому, чтобы оказаться способной быть здесь без того, чтобы возвращаться к себе, откуда бы она не явилась. - Сильно...
Он шевелит кистью, находит ткань платья Эммалайн - нарядного, они же все собрались в Холле ради торжественной церемонии, и кажется, что это было вечность назад - и тянет ткань на себя, собирая в кулак. Вэнс должна знать, что Тварь ее помнит - и может питаться ею. Должна держаться настороже.

+4

71

Его это, пожалуй, ошеломляет - это признание в том, что Рудольфус что-то не может.
Казалось бы, это нормальная ситуация, его брат не всесилен, кому об этом знать, как не ему, и все равно - Рудольфус никогда в жизни не признался бы в этом. Не произнес это вслух, да еще и перед ним.
Рабастан не хочет думать о причинах этого поступка - все, что приходит ему в голову, кружится вокруг того, что дело совсем плохо, раз Рудольфусу больше нет дела до своего имиджа.
А это в планы Рабастана не входит - не прямо сейчас. Ладно, стоит признать, раз уж время признаний - он не хочет смерти Рудольфуса прямо сейчас. А может - но он тут же блокирует, отправляет эту мысль обратно туда, откуда она только что явилась - и вообще никогда.
Подростковая какая-то недовлюбленность в образ, ассоциирующийся для него с мощью и силой, которым ничто и никто не мог противостоять, с годами превратилась в нечто отвратительное, как вино превращается в уксус, однако все еще где-то здесь, и Лестрейндж вовсе не хочет отыскать источник этих смущающих его запутанных эмоций.
Без них - без любых эмоций, если уж на то пошло - куда лучше. Проще. Конструктивнее.

Под просьбу Эммалайн - она явилась с Беллатрисой, но Мерлин, кто бы удивлялся, что мадам Лестрейндж будет там, где ей угрожает наибольшая опасность - он левитирует брата в подвал, за первую дверь, где Вэнс имеет дело с теми, кто не будет сопротивляться - не может или не будет по другим причинам.
Стол, который помнит еще Хорезми, по сравнению с Рудольфусом сразу кажется не таким уж и большим.
Стоя в головах у брата, Рабастан кидает на Беллатрису мрачный взгляд - его пантомима ему непонятна и, разумеется, вызывает только всплеск неприязни: сейчас не время для шуток.
Даже Рудольфус понимает, кажется, и Рабастан все еще под впечатлением от этого почти безвольного согласия, этого пустого "делай, что нужно". Где угрозы? Где приказ? Где требования?
Не впервой им прибегать к профессиональной помощи Эммаалйн - и до сих пор Рудольфус держался с присущим ему очарованием, но сейчас он выглядит так, будто уже сдался. Будто проиграл Твари и ему уже не выиграть.
Лестрейндж хмурится против воли, отводит взгляд от свояченицы, наклоняется над братом, коротко кивает на слова Эммалайн и даже не сразу понимает, что именно она имеет в виду.
Нажимает Рудольфусу на плечи, упирается, фиксируя его на столе - но это не полная неподвижность, куда там. Брат бормочет что-то невразумительное - Рабастан наклоняется еще ниже, чувствуя исходящий от тела Рудольфуса жар, прислушивается, кидает на Вэнс ничего не выражающий взгляд.
Ему кажется, что Рудольфус говорит ей, будто хочет ее - принимая за Беллатрису, быть может?
Очень хотелось бы, чтобы так оно и было.
Очень хотелось бы, чтобы эта нежность, которой наполняется лицо Вэнс, не имела ничего общего с лежащим на столе Рудольфусом. И чтобы тот перестал сжимать ее юбку, как будто не смог дотянуться до руки.
Сцена весьма двусмысленная, а уж после хаотического рассказа Рудольфуса о том, чем питается Тварь, Рабастан вполне готов воспринять происходящее в обоих смыслах - и это как-то уж чересчур для этого и без того очень трудного вечера, начавшегося больше недели назад по личному календарю Рабастана.
Он встряхивает рукой, отпуская плечо брата - как будто отпустил ручку горячего чайника - и волшебная палочка легко соскальзывает в ладонь, чтобы упереться острием Рудольфусу под ухом. Неяркая вспышка невербального Петрификуса будто поглощается. Пальцы, сжимающие в кулак ткань платья Вэнс, застывают, не разжимая хватки.
- Полная неподвижность, - без какой бы то ни было интонации констатирует Лестрейндж, и добавляет. - Он весь горит. В чем дело?
И, чтобы максимально далеко отойти от всей этой болтовни Рудольфуса, от всех его диких откровений, от подозрений, которыми Лестрейндж полон так, что, чуть ли не впервые в жизни, хочет говорить об этом, он говорит совсем другое, обращаясь к Беллатрисе:
- Зачем ты пришла, Белла? Если Тварь вернется...
Если? Но ведь он сам видел - Тварь ушла после того как за дело взялась Беллатриса, и это беспокоило его относительно недавно - еще там, у склепа.
- Как ты заставила ее оставить его? - путано спрашивает он свояченицу, которая слишком близко - облюбовала изголовье, разумеется, - и выглядит слишком невозмутимой.

+4

72

В подвале тихо, прохладно и уютно, уютно  – по мнению Эммалайн, конечно, но ее голос тут решающий. Ничего лишнего, ничего, что отвлекало бы ее от поставленной задачи, и она видит сейчас перед собой не Рудольфуса Лестрейнджа, старшего брата ее школьного друга, научившего её Круцио и чистой радости убийства, она видит перед собой абстрактный объект, к которому ей следует приложить свои знания и навыки. И это тоже удовольствие. Чистейшее. Наверное, самое сильное из тех, что ей доводилось испытать.
Так ли уж важно, убивать или возвращать к жизни? Важна сама возможность дать жизнь или ее отнять. Власть над смертью, к которой, как кажется Эммалайн, должен стремиться каждый хороший целитель и хороший ученый.
А смерть тут, рядом, стоит у каменного стола невидимой пятой. Улыбается, должно быть, Беллатрисе. Как хорошей знакомой, радостно и многообещающе. И Рабастану. И самой Вэнс. Эммалайн это чувствует. Может быть, поэтому сразу понимает, о чем ей говорит Рудольфус. Она тоже стояла лицом к лицу с этой Тварью, и чувствовала ее голод, ее жажду.
Хель сожрет любого – но некоторых с особенным наслаждением.
Вэнс надеется, что ими она подавится.

Лестрейндж-старший замирает под Петрификусом, целительница кладет руку ему на лоб, потом оттягивает веки и нащупывает пульс на шее – деловито, но без суеты.
- Пульс учащен, - констатирует она. – Белки глаз красные, лопнули сосуды… внутричерепное давление, наверняка. Жар, возможно, следствие…
Эммалайн даже не нужно оглядываться, она с закрытыми глазами знает, где у нее что стоит в подвале, рассуждая вслух, она левитирует к каменному столу пузырек с зельем. Обычное противосудорожное, которое Эммалайн чуть изменила – оно снимет тахикардию, понизит давление до приемлемого, а когда пульс придет в норму, Вэнс собирается поближе познакомиться с внутренним миром Рудольфуса Лестрейнджа.
Она вливает ему в горло зелье, запрокидывает голову, чтобы оно не вытекло из губ, гладит по шее, помогая проглотить.
- Вот так, хорошо… - шепчет то ли себе, то ли ему. – Рабастан, будь добр, последи за пульсом мистера Лестрейнджа. Когда он упадет до семидесяти – шестидесяти ударов в минуту, дай мне знать, хорошо? Мне нужно взглянуть на кое-какие записи…

Эммалайн делает шаг от каменного стола, и только теперь замечает, что подол ее платья зажат в кулаке лежащего. Мысли ее сейчас далеко от свадьбы Рабастана и всего, что заставило ее выбрать этот наряд, поэтому целительница просто отрезает кусок ткани выше колен, не испытывая по этому поводу никакого сожаления, она мысленно уже листает лабораторный дневник, ту его часть, где речь идет о вскрытии черепной коробки.

+2

73

Беллатриса застывает всем телом, когда Рудольфус подаёт признаки жизни. И как подаёт. Она зажмуривается, сосредотачиваясь на звуках вокруг, как будто они могут заглушить это "хочет тебя". Как будто хриплые дыхание не утраивает это эхом в её ушах. Как будто сквозь веки она не видит, как сжимаются пальцы супруга на чужом подоле.
Она стискивает зубы, когда тело Лестрейнджа сковывает петрификус. Ей приходится положить ладонь на живот, глубоко вздохнуть, чтобы вспомнить, что сейчас первостепенно. Хорошо, что у неё нет палочки. С ней ведьме куда проще наделать глупостей.
Как будто в ответ на слова Рабастана, она касается лба мужа, забывая, что хотела держать от него своё присутствие в секрете. Понимает ли он сейчас, что это она? Или думает, что Вэнс? Хочет, чтобы это был Вэнс?
Пальцы скользят дальше, зарываясь в волосы, перебирая пряди, и без того подёрнутые белизной, в которых наверняка прибавится седины. Беллатриса знает каждую. Знала.
Ладонь Вэнс совсем рядом с её. Беллатриса ревниво наблюдает, как исследует целительница то, что она, Блэк по крови и Лестрейндж по имени, считает своим. Запоминает и мучительно отказывает себе в удовольствии вцепиться мужу в волосы. Или Эммалайн.
Провожая Вэнс взглядом, заново оценивая её, в который раз за день, разглядывая в ней соперницу, она не сразу понимает, что Рабастан обращается к ней. Она переводит взгляд на Рабастана, поглаживая Рудольфуса по вискам.
— Здесь моё место, — хрипло отвечает она на его неуместный вопрос, — больше, чем твоё.
Он может сколько угодно спорить, и в другой день Беллатриса бы не упустила шанса доказать свою правоту, потому что была уверена в ней как в собственной чистоте крови, как в неотъемлимости магии от этого мира, как в том, что её жизнь связана с жизнью Рудольфуса тем, что прочнее любых клятв. Сейчас она в этом не уверена.
Больше она не смотрит на деверя, только на мужа.
— Ненадолго, она вернётся, — Беллатриса всматривается в центр лба Рудольфуса, как будто может увидеть то, что там притаилось.
Она не хочет об этом говорить. Ещё немного, и она может потерять мужа, Тварь не кажется сейчас ей первостепенной задачей, хотя источник их проблем — она и есть. Стоит ей начать рассказывать о том, что происходило в склепе, и перед глазами снова встанут фигуры из пламени.
— Мы договорились, чтобы она ушла, — скупо роняет Лестрейндж, как будто это может всё объяснить. Команда Вэнс долетает словно из другого мира. И плевать, что она не ей.
Ладонь Беллатрисы скользит из волос Рудольфуса выше, по щеке, к горлу. Они ведь похожи до сумасшествия. Кажется, даже их спектр чувств, которые они испытывают друг к другу, один на двоих.
По крайней мере, теперь она знает, что чувствовал Рудольфус каждый раз, когда она дразнила его. Наверное, это.
Она надавливает пальцами на точку на шее, ритмично подражающую биению его сердца. Слишком часто, слишком конвульсивно. Нажать сильнее, и не будет больше проблемы Вэнс. Не будет больше проблем ни с одной женщиной. Он больше не посмотрит ни на кого, кроме неё. И на неё тоже, но если это единственный выход, не это ли решение? Рабастан потом убьёт и её: ей не придётся жить с мыслью, что она убила собственного мужа и отца своего ребёнка.
Беллатриса дёргается, отдёргивая и руку, пугаясь собственных мыслей. Это всё Тварь. Она  хочет свести её с ума.
— Тварь пыталась со мной договориться. Соблазняла, проверяла, что я хочу. Он пытался ей помешать. Поэтому это случилось.

Отредактировано Bellatrix Lestrange (17 мая, 2018г. 20:39)

+2

74

Петрификус, как понимает его Лестрейндж, разрывает связи между волей Рудольфуса и его телом - паралич, как называют это и подобные ему состояния магглы, не полон, брат может дышать, может даже глотать. Тело Рудольфуса само знает, что делать - а может, подчиняется прикосновениям Вэнс. Та гладит его по горлу, влив какое-то зелье, и на мгновение по лицу Рудольфуса проходит тень. Рабастан, который неторопливо убирает волшебную палочку, коротко кивает на слова Эммалайн, снова наклоняется ближе, кладет ладонь на горло Рудольфусу, прислушивается в поиске пульса.
Теперь, что бы Вэнс не заставила его выпить, тело Рудольфуса кажется странно-тяжелым. Мертвым, снова всплывает в голове.
Мертвым и чужим.
Пальцы Беллатрисы - кости, обтянутые серо-белой кожей (недостаток солнца, думает Рабастан отстраненно, примеряя на себя мантию целителя) погружаются в волосы Рудольфуса, снуют там как белобрюхие рыбины в густых водорослях на глубоководье.
Именно так - на глубоководье - Лестрейндж себя и чувствует: ему кажется, что он движется медленно, слова достигают его слуха с большим опозданием, реакции заторможенны. Кусок ткани, оставшийся в кулаке Рудольфуса, занимает его
В каком-то смысле, это даже правильно - это помогает ему отнестись к предупреждению Беллатрисы с долей равнодушия, не размениваясь на то, чтобы заботиться еще и об этом. Сначала - Рудольфус, Тварь подождет.
Под двумя сложенными его пальцами чувствуются размеренные толчки - пульс. Он встряхивает головой, отводит взгляд от пальцев Беллатрисы с другой стороны на шее Рудольфуса, но больше не говорит ей ничего - она права в том, что ее место здесь. Глупо сейчас спорить по этому поводу.
Она договорилась с Тварью - вот и ладненько. Вот и молодец.
Эти мысли его успокаивают, но Беллатриса дергается, отшатываясь, и он с большим опозданием поднимает глаза к ее лицу, отрываясь от попыток рассмотреть под кожей Рудольфуса биение пульса.
- В конце концов вы договорились, - констатирует он очевидное, повторяя слова самой же Беллатрисы, продолжая смотреть на нее. - В конце концов Тварь получила, что хотела. Чем бы это не было.
И то, что Рудольфус пытался помешать Беллатрисе договариваться, говорит само за себя - Рудольфус не из самых осторожных в их семье, и если уж он позволил Твари, с которой просуществовал немало, сделать с собой это, значит, считал, что оно того стоило.
Только Тварь хитрее - и Беллатриса с ней договорилась.
- Эммс, - зовет он, не отнимая пальцы от шеи Рудольфуса, - пульс упал.
Пока он занимался мысленной эквилибристикой, пульс упал даже сильнее, чем обещала Эммалайн - Рабастан чувствует слабые ровные толчки под кожей даже медленнее, чем с секундной задержкой.
- Я думаю, ударов до сорока. И жар спадает. Что делать дальше?
Если лежащий без движения на столе Рудольфус воспринимается им как объект исследования - пациент, объект, - стоит лишь правильно настроиться, то Беллатриса здесь явно раздражающий элемент, и игнорировать ее Лестрейнджу не удается.

+2


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Невозвращение (20 марта 1996)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC