Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ


Очередность постов в сюжетных эпизодах


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Завершенные эпизоды (с 1996 года по настоящее) » Nothing Important Happened Today (17 марта 1996)


Nothing Important Happened Today (17 марта 1996)

Сообщений 31 страница 56 из 56

1

Название эпизода: Nothing Important Happened Today
Дата и время: ночь с 16 на 17 марта
Участники: Араминта Мелифлуа, Эммалайн Вэнс, Рудольфус Лестрейндж

Лютный, "Боргин и Бёрк"

0

31

В отличие от ведьмы, ему ничуть не жарко - ему вообще почти не бывает жарко, он мерзнет даже при горящем камине, как будто азкабанский холод никак не вытравить из костей - но он списывает это на свое дурное самочувствие, а не на состояние мисс Вэнс.
Ритуал поиска в столь скудном описании мало чем помогает, и Антонин подбрасывает на ладони светлую прядь, гадая, на что же пошла Мелифлуа. Не решила же она, что обуздает Хель - не с ее же помощью она искала этого ребенка по просьбе Рудольфуса?
То, что Вэнс видела Ее, для Долохова является дополнительной информацией: ведьма не просто была свидетельницей, она была участницей, а значит, может рассказать больше.
- Акцио, сигареты. Акцио, волшебная палочка.
Он едва заметно дергает кистью и ловит сигаретную пачку из карманов Лестрейнджа и его же волшебную палочку.
Только это не его волшебная палочка. Антонин, собравший хорошую коллекцию до Азкабана и начавший снова сейчас, присматривается к палочкам окружающих до сих пор, больше по привычке, но вполне цепко, и то, что у Рудольфуса была волшебная палочка колдомедика, замеченная им у Вэнс в первую встречу, его удивляет.
- Ваша палочка, мисс Вэнс, - палочка ложится на край стола.
И другой у Лестрейнджа нет. Если они с целительницей не решили обменяться своими деревяшками в сентиментальном порыве, в чем лично Антонин сильно сомневался по комплексу причин, то дела Рудольфуса еще хуже, чем Долохову казалось до сих пор.
- А где его палочка? - с искренним интересом спрашивает Антонин, прикуривая сигарету с помощью Инсендио, и глубоко затягиваясь. Больше месяца он не закуривал, но сегодня не грех себя побаловать - не каждый день Рудольфус Лестрейндж в ультимативной форме просит о помощи.
- Я найду девочку. Это не сложно, - усмехается Долохов, снова опираясь о стол. - И дам волшебную палочку. И помогу разобраться с тем, что сделала мадам Мелифлуа. Но мне нужно точно знать, что и кого вы видели, Prinzessin. И все об этом ритуале. Как Она очутилась в Рудольфусе. Как Мелифлуа смогла это сделать, чем пользовалась.
Хель должна была идти за Араминтой  - так что та могла предложить ей такого, чтобы отдать Лестрейнджа?
Он невербально приманивает из ящика стола небольшой кофр и, придерживая его, раскрывает. Волшебная палочка Игоря Каркарова, с которой расхаживал по Магическому Лондону Роберт Локамп, вновь выглядит осиротевшей, но она подойдет Лестрейнджу, заточенная под темные, боевые чары, хоть в последние годы Игорь и предал все, к чему стремился в молодости.
Делая еще одну затяжку, Долохов кладет палочку Каркарова рядом с палочкой целительницы и, придерживая прядь, подносит к ней тлеющую сигарету.
Запах паленых волос наполняет комнату. Антонин уничтожает недокуренную сигарету чарами и подбрасывает вверх горящую прядь, подставляя бокал под осыпающийся пепел. Коньяк поглощает его, и Долохов двигает стакан по столу прямо к целительнице.
- Вы хотели пить. Пейте, мисс Вэнс. Пейте до дна.

Отредактировано Antonin Dolohov (13 января, 2018г. 20:46)

+2

32

Две палочки лежат рядом, и у Эммалайн даже кончики пальцев покалывает от желания немедленно  взять свою в руки – срабатывает собственнический инстинкт. Но она только чуть склоняет голову, благодаря:
- Спасибо… свою палочку мистер Лестрейндж повредил, когда искал Дженис Итон, и взял мою на время.
Вэнс жест оценила, оценила и то, что Долохов готов помочь с поиском девочки. И немного приободрилась. То есть пока что все идет не так уж плохо, и время не потеряно напрасно.
Прядь детских волос сгорает, пепел растворяется в напитке, Эммалайн смотрит на стакан заинтересованно, но без страха. Берет его в руки, и, чуть приподняв бровь, смотрит на Антонина Долохова.
Участие в эксперименте – в любом эксперименте, даже когда она не понимает толком что происходит, неизменно завораживает Вэнс, завораживает настолько, что сквозь ее гладкую маску невозмутимости проступает настоящее, жадное любопытство. И тут даже не важен определенный результат, важен сам процесс.

- Что ж, если это поможет… Ваше здоровье!
Эммалайн улыбается. Впервые улыбается с той минуты, как вошла в этот кабинет. Чуть морщится от запаха крепкого алкоголя, но выпивает, как и сказано – до дна. Напиток обжигает горло, но это почти приятно.
Голова тут же начинает кружиться – пить на голодный желудок да еще после ритуалов мадам Мелифлуа не слишком правильно, но тоже почти приятно.
Эммалайн прислушивается к ощущениям, но сегодня, сейчас, вокруг нее и в ней столько всего происходит, что уловить нечто новое в этом водовороте не представляется возможным.
Что здесь от зелья, что от ритуала, Эммалайн уже сама не знает.
- Ритуал… Я могу рассказать то, что помню, но если вам важны все подробности, я готова позволить вам взглянуть на них. Одно условие - я должна быть уверена, что вы не используете эту возможность для того, чтобы причинить вред мне или мистеру Лестрейнджу. И… простите, но раз уж все так далеко зашло – то кто такая Она? Вернее, кто Она такая?

Эммалайн кладет руки на стол, переплетает пальцы. Пожалуй, только в этой перемене позы и в этом жесте читается скрытое волнение.
Вэнс знает, что если начнет пересказывать события, это будет сухая выжимка из фактов и действий. Лично ей этого всегда было вполне достаточно, но кто знает, достаточно ли будет Долохову? Если он может помочь Рудольфусу, избавится от этой дряни, засевшей в нем, то Эммалайн готова предложить ему свои воспоминания на блюде, хотя, конечно, ничего приятного в этом нет. Но, возможно, это сэкономит время, бесценное время.
Вэнс явственно чувствует холод невидимого лезвия, бесстрастно отсчитывающего минуты. Оно все ближе, оно торопится, потому что ставки сегодня на редкость высоки.

+1

33

Долохов улыбается в ответ, следит, чтобы Эммалайн выпила до капли, но не то целительница по природе своей дисциплинирована, не то месяцы с Лестрейнджами научили ее не спорить с Пожирателями, так что мисс Вэнс исполняет сказанное идеально.
- Мне нужны подробности. Это очень важно - только так я смогу определить, что произошло с мистером Лестрейнджем.
Его отчасти смешит условие - скорее, сам его факт, чем содержание, потому что ему редко ставят условия, но Антонин заинтересован, заинтригован и в самом деле не собирается дать Хель завладеть старшим Лестрейнджем, учитывая, сколько проблем это принесет. Рудольфус и без Хель - головная боль для Антонина, а уж если его чистая кровь, его магический потенциал окажется во власти королевы мертвых...
Словом, Долохов согласно кивает, снова опирается о стол, глядя на Эммалайн.
- Я не причиню вреда ни вам, ни мистеру Лестрейнджу, используя ваши воспоминания. Поверьте, я не меньше вашего заинтересован в том, чтобы Она убралась обратно туда, откуда явилась.
Сигаретная пачка, в которой еще достаточно сигарет, манит, но Антонин отказывает себе в еще одном способе самоубийства - в конце концов, его смерть и так стоит перед ним, завернувшись, как в не по размеру подобранную мантию, тело старшего Лестрейнджа.
- О, в моей стране мы зовем Ее Королевой мертвых. Повелительницей загробного мира. У нее много имен - Хель, Мара, Эрешкигаль или, быть может, вам привычнее Морриган. Я не знаю, кто она - или что она такое, Prinzessin, но она дает силу. Дает возможность. Видите ли, дорогая, - Антонин усмехается легкомысленно и задиристо, - не все ритуалисты обучаются в Гильдии ритуалистов. Можно обучаться и... в других местах. И другому. И там всем заправляет Хель. Сильные, темные ритуалы требуют серьезной магической подпитки, путей для их воплощения, и Она может дать требуемое. За определенную плату.
Он снова усмехается, но на сей раз более натянуто.
- Главное, платить вовремя, и тебе не нужна Гильдия и годы обучения. Не нужен ни наставник, ни поводок, на котором он тебя держит. Хель - и есть поводок. И стоит задержать плату, Хель потребует долг. И придет за ритуалистом, нарушившим договор. То, что мадам Мелифлуа позволила ей оказаться по эту сторону, катастрофа. То, что мистер Лестрейндж дал ей тело - катастрофа вдвойне, потому что Хель - это сама смерть. И ей все равно, кто будет умирать в ее когтях, пока она здесь. - Он больше не усмехается, наклоняется к Вэнс. - А теперь, Принцесса, позвольте, я посмотрю.
Придерживая Эммалайн за подбородок, Долохов наклоняется еще ближе, пока не начинает ощущать смешанный запах крови и коньяка.
Если целительница и противится вначале, это малозаметно: Антонину всегда давалась легиллеменция с легкостью, которая недоступна некоторым опытным магам. Он проникает не слишком далеко, выискивая Рудольфуса в памяти Вэнс, быстро перебирая открывающиеся образы, пока не цепляется за слишком яркое: Рудольфус замирает, сцепившись руками с кем-то, кто сменяет обличия, как боггарт. Вот младший Лестрейндж, вот Эван Розье, которого Антонин едва узнает - а затем Рудольфус остается один, истекая кровью, но когда он разворачивается и идет к Эммалайн и Араминте, Долохов уже знает, что произошло. Значит, виной тому, что Хель получила тело, не Мелифлуа - а проклятое упрямство самого Лестрейнджа, считающего ритуалистику пустой забавой.
Лестрейндж оказался в нужный момент в нужном месте - и Араминте удалось избавиться от преследователя хотя бы на время.
Долохов бегло проглядывает последующее за этим, понимающе хмурится - Хель нужно много сильных, чистых эмоций, ее трудно накормить, и она требует все больше и больше. Невозможно противиться ее жажде - и лучше не сопротивляться, лучше отдать Хель то, чего она хочет.
Пятно на шее целительницы, ее растрепанный вид получают отчасти другое объяснение, нежели то, что пришло в голову Антонину, и он склонен пересмотреть свои выводы. Он пробует вновь вернуться к началу, попытаться выяснить, что хотела Мелифлуа, забредает далеко и натыкается на необходимость найти Дженис Итон.
Стало быть, прежде, чем искать похищенную девочку, Рудольфус попытался найти похитительницу.
И не нашел ничего лучшего, чем отправиться к Мелифлуа.

Разрывая контакт, Антонин выпрямляется и Агуаменти наполняет стакан прохладной водой.
- Ну что же. На какое-то время Хель сыта. Но не забывайте ее кормить, - несмотря на намеренно легкомысленный тон, в его голосе достаточно холода и достаточно предупреждения. Он не шутит - и Эммалайн Вэнс должна это понять. - И не подпускайте его к Беллатрисе, если Хель будет чувствовать хотя бы призрак голода. Будьте рядом. Будьте готовой. Вы знаете, как.
Он снова мысленно делает Мелифлуа комплимент - та играет не просто грязно, а еще и масштабно.
- Как я уже сказал, я знаю, чего хочет Хель. И я ей это дам.
Как удивительно: они все ищут Дженис Итон. Дженис Итон и ее ребенка.
- От мистера Лестрейнджа мне нужна только миссис Итон. И это в его интересах. В его, ваших и Беллатрисы. - Антонин утаивает свой собственный мотив, считая, что сказанного достаточно: Лестрейндж добудет Дженис Итон, сделает то, на что Антонин в своем состоянии вряд ли способен, а уж позже жертва умиротворит Хель, отправив ее обратно. Но сколько продержится Рудольфус, Антонин не представляет, поэтому разделяет нетерпение Эммалайн Вэнс.
- Я дам вам способ найти девочку, а вы найдете Дженис Итон.

Взмахом палочки он разворачивает кресло, в котором сидит целительница, от стола, сосредоточенно рассматривает ее почти в упор.
- Ладони вверх, мисс Вэнс. Вытяните их ко мне. Будет больно.
У нее красивые руки - сухопарость, свойственная англичанкам, в запястьях мягко сочетается с изящными линиями ладоней. Вычерчивая палочкой на внутренней поверхности каждой руны поиска, Антонин негромко напевает по-исландски, чувствуя, как тянется к нему Хель, мягко обвивает смертоносными чарами, шепчет в ухо. Она обещает принять его не как провинившегося раба, а как верного слугу - готова посадить рядом с собой в Нифхельме, напоить холодным пряным вином, окрестить своими поцелуями. Она ценит его, она зовет его, и Антонин ответил бы на зов, но не сейчас - не тогда, когда нужен Тому.
Закончив вычерчивать руны - на ладонях Эммалайн Вэнс остаются красноватые следы, как от ожогов, - Долохов гладит целительницу по щеке.
- С болью ничего нельзя сделать. Мои извинения, Prinzessin, но с мистер Лестрейндж сейчас не подходящий человек для этого. Пройдет само, но не сразу. Разувайтесь.
Ладони - лишь малая часть. Больнее всего будет ступням.

Повторяя то же самое с ногами Вэнс, Долохов, стоя на коленях, смотрит на нее снизу вверх, чтобы поймать момент, если вдруг целительница решит, что с нее хватит. Заканчивая, он неторопливо поднимается, убирая волшебную палочку, подает целительнице руку.
- Чем ближе вы будете к девочке, тем слабее неприятные ощущения, так что лучше не подавлять их полностью зельями или анестизирующими чарами. Боль - ваш компас, если позволите. А вы - компас мистера Лестрейнджа. Доверьтесь своим чувствам. Каждый шаг, приближающий вас к ребенку, уменьшает боль: различите это и аппарируйте в этом направлении, но только убедившись, что верно его определили.
В противном случае можно умереть от болевого шока, и Антонин помнит однокурсника, который именно так закончил свой скорбный путь по премудростям Дурмстранга.
- Выпитый вами пепел ее волос должен подсказать первоначальное направление. Надеюсь, у вас хорошо с интуицией. - Долохов кидает быстрый взгляд на Рудольфуса и галантно целует Эммалайн Вэнс руку, аккуратно придерживая ладонь с проступающими очертаниями руны. - Снимите сами чары с мистера Лестрейнджа. Он будет в бешенстве, а мне некогда учить его благодарности. Я хочу разобраться с его очаровательной попутчицей. Удачи, Prinzessin.
Он коротко кланяется целительнице, насмешливо улыбается Рудольфусу и выходит из комнаты, решая, к кому отправиться сначала: к МакНейру, к Руквуду или к Мелифлуа.

+2

34

Боль радостно вгрызается кожу на ладонях и ступнях, жжет, колет множеством раскаленных иголок. Контуры рун краснеют, даже вспухают – Вэнс не морщится, смотрит на них с отстраненным интересом. Она сейчас сама для себя объект исследований, замечательный, отзывчивый объект, все реакции доступны, каждый нюанс боли открыт. Главное – запомнить…
Эммалайн запоминает.
Для начала – то, что ей говорит Антонин Долохов. Понимающе кивает, находя это решение – сделать из нее живой компас – не лишенным определенной красоты. Так красивы бывают формулы рецептов, заключающие в себе верное решение за кажущимся нагромождением цифр и элементов. Так бывает красив смелый эксперимент, даже если его проводят на тебе. Особенно на тебе.
Багровые линии на бледной коже, как перекрестки дорог – тоже красиво… Множество дорог, и только одна из них верная. Вэнс надеется на зелье, в первую очередь на зелье, а уже потом на интуицию, но каждый верит в то, во что хочет верить.
- Удачи вам, мистер Долохов, - вежливо прощается она.
Даже, пожалуй, с симпатией и легкой почтительностью.
– И нам тоже удачи. Смею надеяться, мы еще увидимся.
Эммалайн смеет надеяться, что каким-нибудь, неясным ей пока что способом, они решат все затруднения и избегнут катастрофы.
Да, мисс Вэнс мастер осторожных формулировок, как и Антонин Долохов, но они друг друга понимают.

- Фените Инкантатем.
Вэнс снимает чары с Лестрейнджа-старшего и жадно тянется к стакану с водой. Выпитое в каменном круге зелье словно высушивает ее изнутри. Но у нее есть сила, и палочка, и руны на ладонях и ступнях, и пусть боль все усиливается, но они сумеют заставить эту боль служить им, а это главное.
Вэнс наклоняется, чтобы обуться, хотя, наверное, босиком было бы легче. Уже хочется встать ногами на лед, прижать ладони ко льду, чтобы утешить жжение, но целительница отгоняет от себя эти мысли. По сути – это самообман, как показывали опыты в подвале, выдержать можно многое, очень многое и на протяжении долгого времени. А если ее гости выдерживали – то и она выдержит.
- Как вы себя чувствуете, мистер Лестрейндж?
Светская обтекаемость фраз – как послевкусие от недолгого присутствия в ее голове Антонина Долохова. А еще Вэнс и хочет и боится снова заглянуть в глаза Рудольфуса. Это словно приоткрыть дверь в подвал с чудовищами и надеяться, что они тебя не сожрут.
Но тот, кто приоткрывает эту дверь всегда, всегда какой-то своей частью именно этого и хочет, иначе бы держался подальше и от подвалов и от чудовищ.

+2

35

Вопреки ожиданиям Долохова, Рудольфус вовсе не в бешенстве - пока действовали чары, Тварь играючись оттолкнула того, в чьем теле сейчас обреталась ради сбережения сил и новой подпитки, так что Рудольфус пока выключен как маггловский проигрыватель.
Тварь в теле Лестрейнджа ведет головой вслед ушедшему магу, едва Эммалайн снимает чары, жадно втягивает носом воздух, будто в самом деле запоминая запах Антонина на тот момент, когда начнется новая славная охота. Для этого Тварь выворачивает шею Рудольфуса едва ли не на сто пятьдесят градусов, и только натяжение мышц, болезненное, жесткое, напоминает ей, что это тело, крепкое, сильное тело, всего лишь туша, не приспособленная под Хель.
Она разворачивается обратно, смотрит на Эммалайн глазами Рудольфуса, улыбается, копируя улыбку Долохова - только вот в его улыбке не было безумия, а оскал Лестрейнджа невозможно ни с чем перепутать.
Тварь все слышала. Ее ученик все же намерен исполнить свою часть сделки - он умен, всегда был умен, он знает, что надолго ему не сбежать. Ей будет даже жаль, если он ее разочарует - в последнее время се меньше и меньше магов прибегают к тому, чтобы связать себя с Хель, чтобы испросить силу у нее, а значит, у нее все меньше и меньше возможностей насытить свою жажду, омыться незамутненными человеческими эмоциями - страхом, яростью, страстью. Ей не хватает этого, а потому она не собирается держаться в стороне от этих сытных блюд, которых вдосталь здесь, вокруг этого человека.
Она все время будет поблизости от него, от этой сильной смелой женщины, чью боль она впитывает, приоткрыв рот и слизывая привкус этой боли с губ. А затем она примет последние дары, принесенные ее учеником. И, если насытится, позволит ему загладить свою вину любым способом.
Но Тварь знает, что долго она не сможет контролировать тело. Она - создание другого мира, она слишком обширна, слишком вне времени, вне пространства и вне мышления, она просто разорвет любое сознание, которое попытается вместить ее целиком и надолго.
Она бросает это тело ближе, перехватывает ладонь темноволосой женщины, не обращая внимания на ее вопрос, поднимает к своему лицу. Этот запах она тоже запомнит - ей нравится он, как нравится и то, что она видит в этой душе. Тьма, ярость, серебряный каленый стержень. И сладкая, сытная кровь.
На ладони женщины пульсирующая отметка - сила струится по коже, обвивает запястье. Жажда льда чувствуется на кончике языка, и Тварь лижет руну, выпуская лед из самого сердца того места, который иногда называли Нильфхеймом.
А затем отступает в тень, сытая, благодушная, желающая развлечений.
И возвращается Рудольфус.

- Сука! - взрывается он, дергается к двери, но в коридоре пусто - ни следа Долохова. Сквозь забранные ставнями окна просачивается рассвет - ночь подошла к концу и собрала щедрую жатву, но благодаря зелью Эммалайн Рудольфус чувствует себя так, будто способен на все.
Он обходит Вэнс, рассматривая ее внимательно с головы до ног, сгребает со стола волшебную палочку, взвешивает ее в руке - палочка отзывается мрачной жаждой, темной готовностью.
Сжимая в кулаке чужую теплеющую деревяшку, Лестрейндж проводит ладонью по лицу, убирая упавшие вперед отросшие пряди.
- Значит, есть то, чем можно расплатиться с Этой... Пусть так, это его проблемы.
Он не ладит с Долоховым и не скрывает этого от Вэнс - она сейчас стоит рядом с ним не пленницей, а соратницей, боевой подругой, заменяет беременную Беллатрису. У него нет от нее тайн.
- Будет ему Итон. Мой брат с ней. Найду его - найду и ее. Заберу девчонку и убью зарвавшуюся суку.
Он снова облизывает губы - этот жест у них с Тварью общий - вытирает рот ладонью, останавливает взгляд на палочке Вэнс.
- Ты правда можешь понять, приближаешься или отдаляешься от ребенка?
Ритуалистика, особенно такая, изощренная, больше похожая на сказки, кажется ему немного обманом - как кажется обманщиком насмешливый, лакированный Антонин Долохов.
Не дожидаясь ответа, Лестрейндж обхватывает Вэнс за талию и аппарирует с ней к крыльцу Ставки, где отпускает, глядя в лицо.
- Ближе? Как это работает?

+1

36

Когда Рудольфус (или его оболочка, заполненная чем-то иным) приближается, Вэнс чувствует, как воздух вокруг становится холоднее. Слышит, как где-то далеко, в одном из множества забытых миров, трескаются камни от жгущего мороза, а ледники с замогильным стоном наползают один на другой, топят друг друга в вечно-стылых водах. И ей… жутко. Это не страх, это иное. Что-то древнее, холодной змеей сползающее вниз по позвоночнику, заставляющее цепенеть. И источник этого иного – он (она) в глазах Рудольфуса Лестрейнджа, и Вэнс уже отчаянно желает, чтобы тот вернулся, оттеснил со своего места ту, что в него вселилась.  Но не отступает, и ладонь Эммалайн не дрожит, когда язык касается руны, когда горячее дыхание становится холодным… и боль не уходит, но становится немного тише, и только пальцы – словно держали в руках пригоршню льда. Холод ползет лениво по ее венам, но это даже приятно, если позволить этому случиться, а не сопротивляться.
А потом Рудольфус возвращается.
Эммалайн немного расслабляет плечи. Рудольфус – чудовище знакомое, они друг друга понимают. А ритуал Мелифлуа на короткое время дал им связь, достаточно крепкую, чтобы Вэнс, не задавая лишних вопросов, кивнула: они найдут Итон, найдут Рабастана и девочку, на которую ее настроил Долохов, настроил как диковинный живой механизм, они тоже найдут. Им никто не помешает, той Твари, что Рудольфус носит в себе, похоже, все это нравится. Эммалайн чувствует что-то вроде благодушного одобрения – вернее, эхо благодушного одобрения.
Это эхо порождает в душе Вэнс нечто вроде сожаления – ей бы хотелось узнать побольше об этой Хель, но не от Антонина Долохова – ритуалисты не любят раскрывать свои секреты – а от нее же самой. Посмотреть, увидеть, понять. Это существо, такое древнее, такое жуткое и могущественное… столкнется ли она еще хоть раз с чем-то подобным?
И снова эхо чего-то – будто смех. Поощрительный смех.
Но думать об этом некогда.

Светает. Блекло, серо. Утро размывает темноту ночи, как вода размывает дешевые чернила.
Теперь ей предстоит проверить, как работает «компас» Антонина… Пока что Вэнс чувствует в ступнях и ладонях такую боль, будто в них воткнуты иглы. Наверное, могло быть и больнее… наверное, будет гораздо больнее, если она ошибется с направлением. Пытаться угадать? Любая сторона света может быть ошибкой.
Довериться своим чувствам. Так сказал Антонин Долохов, и это отдаленно похоже на инструкцию, но дело в том, что свои чувства Вэнс обычно держит на крепком поводке, не позволяя им диктовать ей, что делать, о чем думать.
Это еще труднее, чем довериться врагу.
Но она пытается.
Рунам не нравится это стояние на одном месте, они поторапливают Вэнс…
Эммалайн думает о девочке. Сосредоточенно, настойчиво. Но никакого ответа, никакого отклика, совсем ничего… и только белые скалы перед глазами. Вэнс отмахивается от них. Но белые скалы здесь, рядом, и это не снег. Это камень.
Но это не девочка.
Белый камень очень красив. Девочке он бы понравился.
Руны вгрызаются болью, как взбесившиеся крысы, и Вэнс закусывает губу, хватается за руку Лестрейнджа и аппарирует, погоняемая этой болью…

…и вот они стоят на обрыве. Серое море лижет подножье белых скал Дувра. Серая дымка горизонта скрывает другой берег пролива, видный в ясную погоду, но Вэнс уже знает, что не ошиблась. Руны обжигают ее изнутри и чуть-чуть гасят свой огонь. Не настолько, чтобы целительница могла облегченно вздохнуть, но все же этот знак ей ясен…
- Да, это работает…
Эммалайн чувствует вкус крови во рту от прокушенной губы, вытирает ее ладонью.
- Я пока не поняла точно, как, но нам надо на другой берег. Долго стоять на месте нельзя.
Холодный ветер подхватывает темные волосы, забирается под воротник пальто, холодит шею. Руны жгут кожу. Но Вэнс глубоко вздыхает и заставляет себя принять и холод  и боль, и неизвестность. Неизвестность хуже всего, но она справится. Она чувствует в Рудольфусе эту непоколебимую уверенность - и впитывает ее в себя. Сомнения - удел слабых.

+1

37

Он не забирает у Вэнс палочку - просто не думает об этом, взбудораженный тем, что им предстоит еще, и поэтому, когда она аппарирует их обоих куда-то в неизвестность, поначалу противится этому, упирается, пропахивает сапогами жухлую траву на скалах.
Они определенно далеко от Ставки, разве только Лондон внезапно не превратился в прибрежный город - запах моря, его шум Рудольфус, выросший в Норфолке, не спутает ни с чем.
Эммалайн размазывает кровь по нижней губе в попытке стереть, и Тварь согласна с Рудольфусом - целительнице идет этот насыщенный блеск на губах, перекликающийся с блеском в глазах.
Раздражение от того, что он упустил контроль, покидает Рудольфуса, уничтожается Тварью, которая толкает его к Вэнс, наслаждаясь тем, как они изумительно функционируют вместе, объединенные на время одной целью, одной силой, одной страстью.
Значит, Дувр.
Он закуривает, оглядывается.

Они стоят на скалах, знаменитых белых скалах, давших имя этим берегам в незапамятные времена, и даже тугодуму Рудольфусу понятно, что их путь лежит дальше - за границы Британии.
Тварь в его голове очевидно не видела препятствий. Он и сам часто грешил этим, не замечая, не обращая внимания на то, что стояло между ним и его целью - и сегодня знал, что сможет аппарировать куда дальше, чем в Кале.
Может быть, смог бы и на другой континент - сила множилась в его крови, Тварь обещала такую власть, какой он еще не знал, обещала бессмертие и всемогущество ценой лишь...
Рудольфус помотал головой, оскалился - никаких сделок.  Он не Долохов, ему, урожденному Лестрейнджу, нет необходимости пользоваться ничьей помощью - его кровь, его происхождение, в конце концов, подтверждают его право на все, и ему нет нужды в одобрении той сущности, которую притащила к дольменам Мелифлуа и накормила отборным сексом, оставив в дураках Рудольфуса.
Он не даст старой карге, очевидно заигравшейся - и не с этой ли Тварью? - привязать себя к этой суке.
Мазнув взглядом по туману над морем, встряхнулся - из бедой дымки поднималось солнце, сокращая оставшиеся часы до того момента, как зелье Эммалайн перестанет действовать и потребует расплатиться.
Тварь одобрительно урчала на слова Вэнс - Рабастан тоже был там, через пролив, за этими жадными вечными волнами, накатывающими на берег.
Были ли уже сняты границы? Будет ли отслежена эта аппарация - необычно длинная, рискованная?
Рудольфус не задавался этими вопросами.
Втянув горький воздух, обжегший слизистую, отбросил окурок, снова обхватил Вэнс, прижимая ближе, черпая в этой близости еще немного дразнящей приманки для твари, покрепче сжал волшебную палочку, едва заметно сопротивляющуюся  - не ему, а тому, что ехало на его загривке.
Аппарировал их обоих, задавая целью Францию.

И, хотя при аппарации такого не случалось, она растянулась во времени, искривляя, растягивая самый миг перемещения. Тварь в его голове будто взбесилась: желая перехватить штурвал, она выкинула Рудольфуса прочь, но тут же была вынуждена отступить, и в итоге аппарация прошла криво, закончившись на мелководье явно вдали от намеченного Рудольфусом порта, где можно было затеряться в магических кварталах.
Их выбросило явно в стороне, прямо в небольшом заливе, с трех сторон огороженном дюнами. На галечном берегу стояла одинокая маггловская палатка, рядом - кострище, неподалеку автомобиль. Кто бы не проводил уикэнд на этом пустынном берегу, он выбрал не то место и не то время.
Рудольфус направился к берегу, не обращая внимания на намокающую и тяжелеющую расстегнутую мантию. Ледяная вода остужала его нетерпение, но всего льда мира не хватило бы, чтобы остановить его, и он выбрался на берег, тяжело ступая по мелкой разноцветной гальке, не чувствуя ни холода, ни сомнений.
- Пиро! - палатка вспыхнула факелом, мгновенно, будто пародией на ночной костер. Спавшие там проснулись, под брезентовым полотном проступили очертания рвущихся наружу, послышались крики, но маггловский материал быстро сплавился, превращая пристанище в смертельную ловушку, а Рудольфус, уже потерявший интерес как к магглам, так и к их смертям, требовательно обернулся к Вэнс.
- Эта сука не хотела сюда. Она хотела...
Он наморщил лоб, соображая, глубоко дыша.
- Германия. Там, в дольмене, на карте была Германия.
Однако то, что сделал с Вэнс Долохов, гнало ее через пролив, во Францию - или просто кратчайшим маршрутом?
- Девчонка во Франции? Куда дальше?
Как и Эммалайн, Рудольфус не имеет ни малейшего желания задерживаться на одном месте - однако, если верить положению солнца, их аппарация и в самом деле заняла больше времени, чем должна была, ему не показалось.
И хотя речь все еще шла об утре, с рассвета, определенно, прошло не меньше пары часов.

+1

38

Ледяная вода принимает Вэнс неласково, шипит белой пеной, пробирается сквозь плотную ткань пальто, обхватывает колени и не хочет выпускать. За этой злой лаской Эммалайн не сразу чувствует руны – внезапный холод вытеснил боль. Ненадолго, но все же за это временное облегчение целительница была благодарна, упрямо выбираясь из воды вслед за Лестрейнджем. Тот идет впереди, и есть в  этой картине – в том, как они выходят на берег – что-то архаичное и пугающее. С миром так не приходят…

Впрочем, свидетелей этому нет. И не будет. Несколько секунд Вэнс зачарованно смотрит на горящую палатку, слушает крики боли. Смерть от огня – мучительная смерть, она это знает. Но не испытывает ни сочувствия, ни жалости к умирающим магглам там, внутри. Ненависти тоже. Они просто попали не в то место, не в то время… иногда этого бывает достаточно и Эммалайн перестает об этом думать сразу же, как, в ответ на вопрос Рудольфуса, руны отзываются вспышкой новой боли. Она чуть тише, чуть слабее – Вэнс быстро научилась разбираться в нюансах. Значит, они на правильном пути, но радоваться рано... Тем более, что аппарация заняла больше времени, чем должна бы.
Целительница встает рядом с Лестрейнджем… Германия. Тварь хочет в Германию, это понятно. Эммалайн тоже предпочла бы двинуться туда, там Рабастан. Но им нужно найти девочку, а значит сосредоточиться надо на девочке, не позволяя другим мыслям мешать поиску. К тому же, как предупредил Антонин Долохов, можно и умереть от болевого шока, если искать слишком долго и не там. Пока что Вэнс держится, сознательно приняв боль, как союзницу, но тут спасибо зелью и Твари, та чуть приглушила боль.

- Мы ближе, - уклончиво отвечает она Рудольфусу.
Хотела бы она ответить точнее, но это невозможно. Эммалайн действительно не знает, где девочка и может только передвигаться к ней вот так, прыжками аппараций, уносясь куда-то в темноту, не зная даже, что там – за темнотой.
Закрывает глаза, пытаясь повторить удачный опыт с Дувром.  Услышать тот тихий голос, который нашептывал ей о белых скалах.
Ответом был ветер в лицо. Особенный ветер. В нем не было жуткого запаха паленого мяса и резкого – гниющих водорослей. В нем была чистота и свежесть, этот ветер спустился с высокогорья, прошел через леса… этот ветер звал за собой, как звала когда-то детей из Гамельна флейта Крысолова.
Руны отозвались, отозвались охотно поторапливая Вэнс. Ей даже не верилось, что когда-нибудь эти знаки сойдут с ее кожи, каждая вспышка словно врезала их глубже, еще глубже. Эммалайн успевает крепко взять Рудольфуса за руку, повыше локтя, прежде чем их выкидывает от моря – дальше.
Еще дальше.
В лес.

+2

39

Ему хватает и этого: они ближе.
Они ближе к девчонке, и, знает он неизвестно откуда, они ближе к Рабастану. Это еще не Германия, но они ближе.
Рудольфус наблюдает за Вэнс, за тем, как она закрывает глаза, прислушиваясь к тому, что поведет их дальше. Эти аппарации практически в неизвестность - большой риск, но он не думает об этом. Рудольфус вообще не часто думает о риске, и когда Эммалайн обхватывает его плечо, он сдерживает желание грубо схватить ее в ответ - смять, стряхнуть с нее это сосредоточенность, заставить раскрыть глаза и раскрыться для него так, как она открывалась на камнях несколькими часами раньше.
Подобные желания для него типичны, поэтому он не замечает присутствия Твари, кормящейся здесь же, купающейся в этом незамутненной, почти животной страсти, возвращающей ее силой, природа которой неизвестна ни Рудольфусу, ни Эммалайн.
Она уже знает, что тот, с кем сейчас она делит тело, не будет ей принадлежать целиком - он принадлежит своей крови, тому, что дало ему и жизнь, и магию, и Твари не нужны такие слуги, чья верность никогда не будет полной.
Но женщина...
Женщина другая. Она ищет, она ждет - и Хель есть, что ей предложить.
В лесу после аппарации Эммалайн держит за руку уже не Рудольфуса.

Тварь улыбается, кладет ледяные пальцы поверх пальцев Вэнс, нажимает.
Смотрит, смотрит, смотрит, позволяя себе выглянуть из глаз Рудольфуса, обнаружиться в его зрачках, его улыбке.
Подается вперед, оставляя эту физическую оболочку позади, за собой, прямо на глазах меняя форму, уплотняясь, подобно колдовскому туману, как если бы Лестрейндж влезал в чужой костюм, надевал на себя маску другого.
Маски, сперва текучие, неустойчивые, медленно сменяют друг друга - в лесу так тихо, что можно было бы услышать звук дыхания Рудольфуса, но его нет - Твари не нужно дышать, и пока она так хочет, дышать не нужно и Рудольфусу.
Вокруг них становится намного холоднее - мокрый подол мантии, сапоги, кожа, все покрывается инеем, замерзает.
Маска, скрывающая черты Лестрейнджа, все еще непрорисована, но Тварь цепко прижимает к его - своему - локтю ладонь Вэнс, не давая ей ни отпрянуть, ни апарировать, приди ей это на ум.
Они в Германии, самое время для разговора по душам.
Наконец, будто под действием холода, текучая субстанция, скрывающая лицо Рудольфуса, теряет свою полупрозрачность, застывает.
- Эммелина, - говорит миссис Вэнс с характерным акцентом. - Эммелина, милая, посмотри на себя... Ты сплошное разочарование.
Миссис Вэнс наклонят голову к плечу отточенным жестом, прикрывает веки, скорбно качает головой. Ее губы чуть искривлены - гримаса, обозначающая разочарование, несущее за собой мигрень.
- Ты хотела все сделать по своему, точь-в-точь как этот ужасный старик, Эммелина, и вот к чему это привело.
Миссис Вэнс открывает глаза, обводит взглядом лес, снова качает головой, глядя на Эммалайн с оскорбительным сочувствием.
- Ты этого хотела? - ее голос в конце фразы меняется, становится ниже, грубее. Черты лица плывут, будто воск на горящей свече, меняется цвет глаз, оттенок волос.
- Этого? - спрашивает Эван Розье, ухмыляясь с бесшабашным, отчаянным весельем, не доходящим до глаз. - Но еще не поздно. Подумаешь, несколько потраченных впустую лет... Да, Эммс? Ты же не собираешься умирать.
Он подмигивает ей, поднимает свободную руку к ее лицу, в паре дюймов от кожи, расставляет пальцы. У мизинца не хватает последней фаланги, и Эван снова подмигивает Вэнс, как будто только что пошутил понятным только им двоим образом.
- Ты же знаешь, что нужно делать, правда? Эммс, я считал, что ты не из этих дур. Докажи, что я не ошибся. Дай нам шанс. Я покажу тебе, на что ты еще способна. Что ты можешь.
Его голос становится тише, гипнотичнее. Улыбка начинает напоминать гримасу на бледном лице, на котором ярко выделяются губы и глаза.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (4 февраля, 2018г. 18:28)

+1

40

Зима возвращается. Смертоносная, северная зима, пережить которую – уже удача, но удачи на всех не хватит. Лес, только стряхнувший с  себя холодный сон, только-только потянувшийся навстречу солнцу, испуганно съеживается. Самые старые деревья в этом лесу знают о такой зиме, их корни помнят… помнят, как птицы гибли на лету, падали, вмерзали в лед. Как люди приносили камням кровавые жертвы, выкликая имена древних богов, и выносили из дома на мороз новорожденных детей – это лучше, чем смерть от голода.
Эммалайн всего этого не видела, но прикосновение Твари и в ней отзывается какой-то древней памятью крови, хранящей в себе древние же страхи, и запреты, и стремления.
Серебристые щеточки инея расползаются по земле, по прошлогодней листве. Хрупкие, колючие… Вот уже они взбираются на невысокий куст с красными ягодами, и он одевается в лед, и ягоды – белые сверкающие шарики.
Это красиво… и страшно. И то, что смотрит на Эммалайн, проступив сквозь телесную оболочку Рудольфуса Лестрейнджа тоже красиво и страшно.
Рука болит, потом немеет от холода. Пальцы, ладонь, запястье… только руна упрямо горит на ладони, магия против магии, но и она скоро погаснет, и найдут ли они тогда девочку?
И что будет дальше? Что может помочь Эммалайн справиться с Тварью, с которой не справился Долохов, от которой старается держаться подальше хитрая ведьма Мелифлуа?

А Тварь, похоже, решает поиграть…
В лицо матери Эммалайн вглядывается с болезненным любопытством. Кажется, оно ничуть не постарело с их последней встречи, но это, вероятно, потому, что Тварь берет образы из памяти Вэнс. Если бы сейчас перед ней и правда стояла миссис Вэнс, Эммалайн привычно подавила бы раздражение, зная, что этого от нее и добиваются – вспышки, бунта, может быть, крика. Но сейчас она позволяет чистейшей ненависти, прозрачной, как горный ручей и жгучей как яд василиска омыть ее с ног до головы.
К чему лукавить? Она ненавидит эту женщину. Ненавидела с детства, поняв, что на ее любовь Хестер никогда не ответит. Ненависть эта согревает, как согрел бы костер в ночи, дает сил…
Эммалайн вспоминает о Рудольфусе, который где-то тут, он есть, она в это верит. Усмехается.
- Да пошла ты…
И, не слишком умело, но старательно выговаривая бранные слова, повторяет в лицо матери фразу, услышанную от Лестрейнджа-старшего, добавляя:
- Надеюсь, я еще скажу тебе это лично, Хестер. Очень надеюсь.

Но мать уже исчезает.
Появляется Розье.
Эммалайн начинает понимать Рабастана – когда покойный то и дело вторгается в твое личное пространство, голосом ли, образом, это нервирует. Определенно, с этим придется что-то сделать. Но сейчас она всматривается в лицо… и не сожалеет о том, что Эван мертв. Наверное, это правильно, когда те, кого мы любим, и кто не любит нас, умирают. Отпустить в могилу легче, чем в счастливую жизнь не с тобой.
- Хватит, - негромко говорит она. – Хватит этих игр.
Мать не способна вызвать в ней чувство стыда – больше не способна. Розье не способен позвать за собой – он мертв, а умирать Эммалайн не собирается, тут тварь права. Не сегодня.
- Я не знаю, кто ты и что тебе нужно, но сейчас верни того, чье тело ты взяла, и помоги нам закончить начатое. У нас нет времени на загадки. И на более близкое знакомство времени тоже нет. Мы должны найти девчонку, мы должны найти моего друга и убить Итон, помнишь? Давай займемся этим прямо сейчас.
Вэнс страшно, но страх этот она давит в себе безжалостно. Чудовищам нельзя показывать страх, этому ее тоже научил Рудольфус Лестрейндж.

Отредактировано Emmeline Vance (5 февраля, 2018г. 11:09)

+2

41

- Никаких игр, - Тварь смеется, и ее голос все меньше походит на голос Розье, зато взгляд Эвана становится откровенно призывным. Он смотрит на Вэнс жадно, даже голодно - часть этого голода принадлежит Твари. Его пальцы на пальцах Эммалайн лежит каменной тяжестью, вторую руку он держит у ее лица, как ночью, у дольмена, ждал, когда ее коснется Рудольфус. - Ты не должна ничего. Не должна ничего им. Девчонка - чужая кровь, твой друг обречен. Что тебе до смерти Итон. Это все не твои проблемы. Это все не твои заботы. Твой друг бросит тебя - снова. Итон умрет не от твоей руки.
Тварь наклоняется ближе, так близко, что дыхание Вэнс оседает инеем на губах Эммалайн, шепчет:
- Хватит думать о других, прилежная девочка. Ты труслива, потому что боишься проиграть, но если я пообещаю тебе, что ты не проиграешь? Если я пообещаю тебе победу?
Тварь гладит Эммалайн по щеке, кладет руку, у которой мизинцу не хватает фаланги, на грудь Вэнс, ловит сердцебиение.
- Пообещаю тебе знание?
Розье опускает ресницы, смотрит с нетерпением.
- Пообещаю силу, которой ты не знала?
Голос - сплошное обещание, соблазн. Он, будто рыболовный крючок, цепляет свою жертву.
- Пообещаю возможности, о которых ты не слышала.
Тварь улыбается, почти касаясь губ Эммалайн своими.
- Ритуалы, о которых все забыли. - Она ждет, от ее предложений так редко отказываются. - Того, кто мертв. Того, кто жив. Любого.

+1

42

Обещания окутывают Эммалайн снежным покрывалом  - мягче пуха, нежнее шелка. Красивые обещания. Соблазнительные. Наверняка, было много тех, кто перед ними не устоял. Да и как устоять, когда тебе предлагают весь мир – протяни руку и возьми. Только Вэнс принадлежит к числу тех, кто не любит готовое. Она привыкла к долгим часам в библиотеке, в лаборатории. Привыкла к неудачам, которые неизбежны. Но знает, что когда случится то самое – в чем для нее вся страсть, вся радость – она будет вознаграждена сторицей. И ни один дар Твари, смотрящей на нее глазами Эвана, с этим не сравнится.
И она смотрит на нее – в его лицо.
- Если бы Эван был здесь, настоящий Эван, он бы не бросил Рабастана. И я не брошу.
Это не крик души, это простая констатация факта.
- Но ты этого не знаешь, правда? Ты не можешь знать все.

Того, кто жив, того, кто мертв. Любого…
От дыхания Эммалайн на темных волосах оседает иней, выбеливает пряди в льдистую седину. Если она доживет до старости, то, возможно, пожалеет о том, что сегодня отвергла. Но все же – вряд ли.
А может быть, дело в том, что Тварь не предложила ей ничего, по-настоящему для нее ценного… Говорят же, у каждого из нас есть своя цена. Так что крючок из сладких обещаний проходит в опасной близости – но мимо.
- Я не должна ничего, ты права. Я свободна. И поэтому – мой ответ нет.

Нет.
Никаких игр, никаких торгов, никаких долгов.
Она уже была несвободна, много лет несвободна, ходя по замкнутому кругу, в который сама же себя заперла. Хватит. И за все сокровища мира она не позволит опять засунуть себя в границы какого-то навязанного долга, пусть даже этот долг будет перед самой могущественной силой, которая когда-либо ходила по земле.
- Я не боюсь проиграть, - улыбается Вэнс, тряхнув головой – с волос посыпался снег, возвращая им их живой цвет. – Больше не боюсь.

Отредактировано Emmeline Vance (5 февраля, 2018г. 18:54)

+1

43

Тварь шипит, но в этом звуке нет настоящей ярости -  рано или поздно, но Эммалайн Вэнс будет принадлежать ей. Она слишком далеко зашла по дороге, ведущей к той части магии, которая забыта, запрещена, проклята - к той части, где всех ожидает Тварь.
С этой дороги может свернуть редкий маг, а вернуться на нее еще проще: Тварь еще ждет Альбуса Дамблдора, да много кого еще - Руфуса Скримджера, Северуса Снейпа, Араминту Мелифлуа. Они сели играть с тьмой, забыв, что у тьмы нельзя выиграть, забыв, что единственное, что они могут получить - это право сойти к Хель с поднятой головой, возвращая долг, как, без сомнения, скоро сойдет Антонин Долохов.
Тварь отшатывается, Эван Розье исчезает, будто отражение из взбаламученной лужи. Она оставляет и Рудольфуса, покидая этот лес, чтобы навестить поместье Мейеров: двойник Дженис Итон пытает того, кто отказался от ее дружбы. Двойник Дженис Итон не может ждать столько, сколько может ждать Тварь - и вовсе не обречен на победу.
Но в поместье нет того, чье присутствие Тварь чуяла там еще ночью - нет второго из братьев, и, как бы она не старалась, она может нащупать лишь совсем слабый след, ведущий прочь из поместья.
Тварь не всесильна - ее наделяли многими именами, часть их них принадлежала богам, но Тварь не всесильна, она всего лишь одна из тех сил, которые обеспечивают существование магии в этом мире, но за века она привыкла ощущать себя богиней, в ней зародилось нечто вроде сознания, зачаточного, по образу и подобию тех, с кого она кормилась. и потому она болезненно реагирует на обнаружение границ своей мощи.
Удерживая на коротком поводке старшего, она растворяется в лесу, проникая в каждое живое существо в нем, чтобы найти беглеца - ворона на дереве перестает каркать, заяц, петляющий в поисках травы под снегом, застывает, присев на задние лапы, мыши-полевки просыпаются в своих норах под толстым снежным одеялом.
Тварь раскидывает сеть, дергает за паутину. Тварь ищет.

Рудольфус облизывает губы, рефлекторно сжимая пальцы на груди Вэнс, привлекая ее к себе так близко, что лед с ее волос сыпется на него, тает на воротнике расстегнутой мантии.
- Его больше нет в поместье, - озвучивает он то, что раскаленной иглой входит в висок.
И снова рывок аппарации - на этот раз Рудольфус не сопротивляется этой чужой воле, делая шаг.
Они перемещаются едва ли на милю, глубже в лес.
Хриплое карканье встречает их появление, и когда Рудольфус поднимает голову, с деревьев вокруг на него таращатся десятки, сотни ворон.
Карканье усиливается, становится громче, пронзительнее, наполняя лес.
- Здесь, - повторяет Рудольфус за тем, что слышит в этой какофонии.
Он сминает пальто на спине Вэнс, стискивает в кулаке теплую ткань, почти готовый увидеть полузанесенный снегом труп Рабастана, брошенный на поживу лесному зверью - с Итон сталось бы подготовить такую встречу.
- Баст! Баст!!! - его крик распугивает воронье, разносится далеко окрест, и, будто посрамленные, вороны поднимаются в воздух, заслоняя небо размахом крыльев.
Человек, выходящий из-за голых деревьев, не может быть никем иным, кроме как его братом.

+1

44

Нечего было и думать, что в анимагической форме он доберется до Англии - впрочем, так далеко Лестрейндж и не загадывал: несмотря на то, что отсутствие вменяемого плана ему не нравилось, даже такой побег был лучшей альтернативой тому, чтобы продолжать и дальше наслаждаться гостеприимством двойника. К тому же, появление старого козла ликвидатора все только усугубило: Рабастану нужно было не только позаботиться о себе, но и как можно раньше добраться до Арна, пока его связь с Пожирателями не стала известна всему Министерству.
Словом, у него достаточно хлопот, длительное пребывание в облике енота некстати - ему нужно как следует подумать о том, что делать дальше, где раздобыть палочку и как вернуться в Лондон, не говоря уж о ситуации с двойником в целом, а анимагия именно этой возможности и не давала. Мыслительный процесс енота, если о нем вообще стоило говорить, был упрощен настолько, что вызвал в свое время основную проблему в переходе между формами у рефлексирующего по делу и без Лестрейнджа, зато позже Рабастан научился извлекать определенную пользу из этой простоты, спокойно отсыпаясь в виде енота в тех случаях, где человеком был бы обречен на кошмары или убойную дозу зелья Сна-без-сновидений.
Так и сейчас - енот без проблем преодолел барьер, обеспечивающий поместью неприступность, скрылся в зарослях колючего кустарника и пробежал пару миль, останавливаясь лишь несколько раз: набить брюхо не успевшей удрать мышью и личинками каких-то неизвестных Лестрейнджу насекомых, найденных ведомым инстинктом енотом под трухлявым стволом давно упавшего дерева да зализать кровоточащую лапу. Он проделал не слишком большое расстояние, но, даже будучи в облике человека, без палочки все равно вряд ли был бы намного успешнее, не говоря о том, что еноту передвижение по лесу давалось легче, как и вынужденное разнообразие меню.
Затем, когда он выйдет к людям и сориентируется, маги или магглы перед ним, он, возможно, вступит с ними в контакт, решил Лестрейндж еще до того, как сосредоточился, вызывая зверя оттуда, где он ждал, запертый и бессильный, так что теперь наслаждался этим небольшим отпуском, в котором главной проблемой была необходимость удержать енота от инстинктивного стремления забраться в какое-нибудь укрытие и проспать до самой ночи, которая больше подходила этому ночному животному.
Время от времени он останавливался, приподнимался на задние лапы, принюхивался - и, остановившись однажды вновь, с непререкаемой точностью услышал, что в лесу он не один. Звук аппарации, знакомый еноту, но не понятый в этой животной форме, насторожил, и енот сунулся ближе под прикрытием кустарника, бесшумно ступая по листве и дерну.
Бормотание, непонятное, неразборчивое, исходящее от более высокой, смутно знакомой фигуры, от которой исходили противоречивые сигналы, енота не прогнали, зато громкие, отрывистые вопли - вполне, и он, резко развернувшись, помчался прочь в поисках заброшенной норы, расщелины или просто подходящего дерева, чтобы укрыться.
Однако вмешалась та часть, которая до сих пор бездействовала - та, которой были хорошо знакомы и мужчина в темной расстегнутой мантии, выкрикивающий набор ничего не значащих для енота звуков - имя! - и женщина, стоящая рядом.
Лестрейндж остановился, нащупывая эту тонкую границу, которую все еще учился преодолевать по собственному желанию, не прибегая к шокирующему способу, показанному ему МакГонагалл, запустил в землю короткие когти.
Сосредоточился на зове брата, на том, что просилось наружу - они пришли за ним, пришли, Рудольфус и Вэнс, во имя Мерлину, нашли его - и вернулся.
Без меха с густым подшерстком, без плотной мантии, оставленной на земле Мейер - он не смог принять анимагическую форму, чувствуя тяжесть мантии с плеча Рудольфуса - март тут же напомнил о себе, но это было уже малозначимо: проблемы с возвращением в Англию больше не было.
Приноравливаясь к прямохождению, что в первые минуты было не так-то просто, Лестрейндж развернулся и побрел обратно, вываливаясь на небольшую поляну, где, будто чудом, появились люди, которых он и не мечтал увидеть.
- Как вы меня нашли? - команда по его спасению выглядела достаточно странно, зато именно этот состав позволял Рабастану надеяться, что его отсутствие прошло незамеченным для Темного Лорда. - Откуда?
Команда по его спасению выглядела странно - но гармонично, и он отметил это иррациональное чувство, и хотя Рудольфус не был Розье и никогда не смог бы заменить его, Лестрейндж все же позволил себе попытаться воссоздать это ощущение общности, разделенное на троих.
В руках у Вэнс была волшебная палочка - ее собственная палочка. Вэнс была здесь по собственной воле, бок о бок с его безумным, проблемным братом - и, может быть, причиной этого был он.
- Я в порядке, - на всякий случай и исключительно оптимистично заявил Лестрейндж, останавливаясь возле Эммалайн, неуклюже обнимая ее - не принятый в их общении жест, но убийственно необходимый после этих дней в поместье Мейер, пронизанных иррационализмом и драккловой амортенцией. - Я в полном порядке. У меня нет палочки.
Последнюю фразу он предзназначает Рудольфусу и одного взгляда на как  всегда самодовольного брата, хватает, чтобы Рабастан пришел в раздражение, обнаружив виновника всей этой вакханалии.
- Как ты меня нашел? Это какие-то чары слежения? Дракллов маячок? Ты сдал меня этой суке, чтобы найти ее, но на своих условиях? - спрашивает он не так спокойно, как хотелось бы, отпуская Вэнс и вставая перед братом. С Рудольфуса сталось бы проделать нечто подобное - и не посвятить Рабастана в свои планы. Его брат фантастически безумен - с него сталось бы что угодно. - Если это так, то ты крупно опоздал - у нее Энгус О'Рейли, и ему не составит труда понять, что имеет Итон против твоего приятеля Арна.

+2

45

Пока Рудольфус, после очередной аппарации в неизвестность, зовет брата, Эммалайн отчаянно пытается не думать о самом страшном, о том, что они, все-таки, не успели. И даже то, что они потом найдут Итон и Вэнс не успокоится, пока не увидит ее мертвой, значения иметь не будет, потому что чужая смерть не воскресит Рабастана. Разве что просить Тварь о чуде…
Да, ради такого она согласна просить Тварь...
Но Баст жив.
От радости Вэнс забывает обо всем. О Твари, о Итон, о рунах на коже, которые, кстати, сыто затихли, намекая на то, что девочка где-то рядом. Но ей не до них. Эммалайн требуется вся ее выдержка, чтобы сохранять спокойствие, потому что от того коктейля чувств,  что сейчас бурлит в крови, трудно дышать.
Надо быть спокойной.
Но все же она ненадолго – на секунду, не больше – утыкается в плечо Баста носом и зажмуривает глаза, позволяя себе, наконец-то, поверить в то, что с ним все хорошо. И, право же, драккл с ней, с Итон. Если Рабастан захочет ее убить – она поможет, но главное, что он жив.

После неловких коротких объятий она прячет глаза, и, понятно, каких-то уместных слов не находится. Разве что…
- Можешь пока взять мою палочку, - предлагает она.
Палочка – это личное, очень личное, но Вэнс чувствует – все же не совсем она лишена способности чувствовать – что Басту сейчас  она нужнее.
Так же она чувствует, что будет лучше предоставить Рудольфусу отвечать на вопросы о том, как именно они нашли младшего Лестрейнджа.
И задавать вопросы о том, как ему удалось сбежать от Итон.
Поэтому Вэнс молчит, только старается держаться ближе к Рабастану, а заодно пытается не выпускать из поля зрения деревья и кусты. Они, все трое, находятся очень далеко от поместья Реддлов. Это чужая земля и Эммалайн здесь не слишком уютно.

Ладони и ступни чуть покалывает.
Девочка, которую они хотели найти, где-то рядом, возможно, там, откуда сбежал Рабастан, но Вэнс пока молчит и об этом, только потирает руки, чтобы ненадолго утихомирить этот неприятный зуд. Хотя, по сравнению с тем, что было раньше, на это вполне можно не обращать внимание.

+2

46

Итак, пока его брат, который, как до сих пор был уверен Рудольфус, не знает, что делать с женщиной, обжимается со своей школьной подружкой, от которой, между тем, у Рудольфуса до сих пор стоит, сам Рудольфус оглядывает лес, насторожено подняв палочку, готовый атаковать кого-угодно, осмелившегося сунуться вслед за Рабастаном, но в лесу все тихо, и воронье разлетается прочь, пунктиром прошивая светло-серое небо.
Рудольфус  чувствует себя странно - его немного беспокоят эти перверсии со временем, беспокоит, как смотрит на него иногда Вэнс, когда он ловит ее взгляд. Не так, будто боится его, а так, будто опасается кого-то за его плечом, и Рудольфус раз за разом останавливает себя в желании оглянуться. Но эта мысль слишком сложная для него, слишком запутанная, и он ее давит в зародыше, но остается послевкусие, будто от зелья Вэнс.
И нападки брата запускают в Рудольфусе эту бомбу - тик-так, тик-так.
Он подходит ближе, и Рабастан, будто флюгер, разворачивается к нему, отстраняясь от ведьмы - так, все верно, смотри на меня.
Зацепляя Рабастана за плечо - тот в тонкой рубашке, посреди леса, где нет ни следа человека - Рудольфус смотрит брату в лицо, сжимая крепче кулак вокруг палочки, а затем бьет его в лицо, без замаха, рассаживая костяшки о зуб.
- Я велел тебе убить эту мордредову суку! - рычит он, удерживая Рабастана за плечо, не давая ему отшатнуться. - Я велел тебе убить Дженис Итон - а что сделал ты, слил ей и половине Министерства Арна?
Нельзя задерживаться, шепчет ему кто-то прямо за плечом, и Рудольфус оборачивается, налитыми кровью глазами оглядывая безмолвный лес за спиной, меряет взглядом Вэнс, притягивает Рабастана ближе к себе, так близко, что чувствует его дыхание.
Энгус О'Рейли жив - снова. Проклятый старик, будто зачаровавший свою смерть. И Рудольфус встряхивает брата, выговаривая ему прямо в лицо:
- Я нашел тебя, потому что могу. Потому что всегда найду, и лучше помни об этом. А теперь заткнись и говори только тогда, когда я тебе позволю. Ты убил Дженис Итон? Что ты здесь делаешь? Сбежал?

Отредактировано Rodolphus Lestrange (11 февраля, 2018г. 22:51)

+2

47

Реакция брата предсказуема, и это Рабастану даже нравится - он достаточно наигрался с двойником Итон и теперь с ужасом думает, как быстро перестанет подозревать в окружающих подмену.
Но Рудольфус - Рудольфус в порядке.
Дергаясь, чтобы удар пришелся по касательной, он ощупывает языком зуб - удачно, на месте, - ссадину на внутренней стороне губы, сплевывает кровь, пока челюсть немеет.
Смотри на Рудольфуса, готовый к следующему удару.
- Ты послал меня к ней, зная, что это тот же гребаный двойник, - огрызается Лестрейндж. - Ты не хотел с ней договариваться, тебе сразу было плевать на условия, ты хотел найти ее сам тогда, когда она не будет этого ждать, или даже отвлечь ее, пока ты ищешь оригинал, так?
Рудольфус просто использовал его как наживку, занимая Итон или ее двойника.
Прямо-таки традиция, думает Лестрейндж, бесясь от этой мысли - мысли, что его использовали вслепую как тупую игрушку.
Самое неприятное, что, не появись в поместье О'Рейли, он бы наверняка напал на Рудольфуса, пропусти того родовая магия. Решил бы, что это шанс - а может, просто хотел бы убить человека, угрожающего Дженис.
Он и сейчас этого хочет, что скрывать - но это хотя бы можно контролировать.
- Какого хера ты не убил О'Рейли? Второй раз, да? Второй раз этот старый козел оставляет тебя в дерьме?.. Отпусти меня. Отпусти меня, драккл тебя дери! - орет он, сбрасывая руку.
Палочка Вэнс в его руке ощущается довольно знакомой, зато деревяшку Рудольфуса он раньше не видел, но он не позволяет себе отвлечься, чтобы не пропустить, когда брату снова надоест разговаривать.
- Я сбежал. Нашел ребенка, но мне помешал О'Рейли. У него была палочка. У меня - нет. Все вышло из-под контроля, но если О'Рейли выйдет оттуда живым... Ты понимаешь. Нам нужно решить вопрос и с ним, и с ребенком. Ты не можешь доверять Арну, пока его дочь не у нас.
Лестрейндж оборачивается к Вэнс, блекло оглядывает ее растрепанный вид, но оставляет вопросы при себе - пока ему не до вопросов.
- Я испачкал твою палочку. Есть бадьян? - у нее с собой сумка, и Лестрейндж считает, что сейчас самое время устроить военный совет - к тому же, ему вовсе не хочется вдаваться в подробности своего побега, не при брате.

+2

48

Братья кричат друг на друга, ссорятся… мир, однако, возвращается на круги своя. И с одной стороны, Вэнс чувствует облегчение – этот мир ей знаком, она уже привыкла к нему, срослась с ним. Даже не вздрагивает испуганно, когда кулак Рудольфуса врезается в лицо Баста, только снимает с плеча походную сумку с зельями. С другой стороны, ей жаль. Такой свободы, как сегодня, у нее никогда не было и может быть, уже не будет. Пусть даже у этой свободы был медный, острый, кровавый привкус лестрейнджевского безумия. Но Эммалайн он по душе.

Бадьян у нее есть – в бутылке из старого, толстого стекла, когда Вэнс вытаскивает пробку, то чувствует запах хорошо настоявшегося зелья. Она была готова и к худшему варианту, к тому, что Баста придется собирать по частям, если Итон… Двойник Итон? Эммалайн вскидывает взгляд на Рабастана, но ему сейчас не до объяснений. Ладно, это подождет.
- Тебе помочь? – спрашивает она у Рабастана, непростительно забывая о Твари, что выбрала Рудольфуса для своих игр.
Или это он выбрал ее?
Пока что она не думает об этом, а думает о том, что теперь они, хотя бы, знают, где ребенок. Дженис Итон (или ее двойник) предпочитает держать всех пленников под рукой. Разумно, если ты уверен в безопасности убежища.
Руны затихают окончательно, боль умирает под кожей – они свое дело сделали. Вэнс интересно, когда сойдут метки, но интерес это отстраненный, чисто теоретический.

Лес вокруг них постепенно оживает, смирившись с приходом чужих. Птицы, вспорхнувшие с веток, снова возвращаются, переговариваются – крикливо, заполошно. Говорят, в лесу красиво… Эммалайн красоту эту не видит и не понимает, нет у нее чего-то важного в голове, что позволяет восхищаться черными, сырыми стволами деревьев, только-только отходящих от зимнего сна,  переплетением ветвей на синей лазури неба. Не видит она, как рядом с корягой проклюнулись первые, неяркие цветы, которым снег – пористый, истаявший на солнце – не помеха.
Ей важно другое – что они будут делать дальше.

+2

49

Рудольфус покровительственно похлопывает брата по плечу, но в его голосе угроза не просто настоящая - она почти осязаема.
- Еще одно слово об О'Рейли - и ты покойник, - предупреждает он, демонстрируя невиданные глубины братской привязанности.
Такое иногда случается - тогда, когда Рабастан прав на все сто процентов. Рудольфус знает, что иной раз его младший брат говорит дело, даже намного чаще, чем "иной раз", и сейчас именно такой случай: О'Рейли - это его промашка, а не Рабастана, и здесь спорить не о чем. Он изобьет брата до полусмерти, если тот продолжит упреки, это и в самом деле так, но правоту Рабастана это не отменяет.
Поэтому Рудольфус все же позволяет брату вывернуться из-под руки, смотрит исподлобья, слушает.
Медленно кивает, угрюмо вытаскивая сигареты из кармана мантии.
Пачка мятая, табак крошится, и Рудольфус вытряхивает несколько сломанных сигарет прежде чем находит целую. Прикуривает прямо от волшебной палочки, выпускает дым в сторону брата, отвернувшегося к Вэнс.
Рабастан прав в том, что касается Арна: тот сделает все ради спасения своего ребенка. Рудольфус не осуждает: этот торг ему слишком хорошо знаком, и именно поэтому он здесь, в этом лесу. С Эммалайн Вэнс, которая может найти для него девчонку, если верить ушлому прохиндею Долохову.
Дочь Арна нужно вернуть отцу. Либо это, либо убить Арна, пока он не начал говорить.
- Он в порядке, - опережая Рабастана, отвечает Рудольфус на вопрос Вэнс, меряя ее тяжелым взглядом - Рабастан с ними, но на этом еще не кончено.
- Она может чувствовать девчонку поблизости. Так мы добрались сюда. Так сможем попасть в поместье Итон, если девчонка там, - он врет, потому что Рабастану не нужно знать о Твари. Этот секрет не по зубам его младшему брату, к тому же, Рудольфус, хоть и не верит Долохову, все же немного напряжен из-за слов румына. Он отбрасывает эти мысли, скалится в пародии на радость:
- Значит, О'Рейли там, вместе с Итон, и там же и дочь Арна?
Он облизывается - жадно, хищно. Тварь отступает, растворяется в жажде, которая ведет Рудольфуса годами. В этой жажде чужой смерти слишком много Рудольфуса, чтобы хватило места еще кому-то - и здесь, на это время, он вытесняет Хель
Судя по тому, что Вэнс также больше не проявляет признаков беспокойства, их прыжки через страны все же достигли цели.
- Показывай, откуда ты пришел. И мы покончим со всеми разом - и с О'Рейли, и с двойником.
Выпитое зелье Вэнс не дает Рудольфусу даже усомниться в том, что он выйдет победителем из схватки: его тело будто вибрирует, распираемое силой, и даже простейший Люмос у него сейчас выйдет настолько мощным, что взойдет над лесом вторым солнцем.
Это нетерпение распространяется вокруг Рудольфуса волнами.

+1

50

Узкий момент с тем, как именно он ушел от Итон, Лестрейндж хотел бы утаить. Он намеренно долго трет щеку, тщательно пересчитывает языком зубы, сплевывает ярко-красным в снег.
Протягивает руку под бадьян, морщится, фыркает, так же блекло улыбается Вэнс - он рад ее видеть настолько, что пока не собирается давать себе все испортить, начав размышлять, почему она здесь. Не то чтоб он в самом деле думал, что Беллатриса помчится ему на помощь, но ее, по крайней мере, логично видеть рядом с Рудольфусом, но здесь не Беллатриса.
Не Яэль.
Не Макнейр - хотя тому, наверное, пока не до Лестрейнджей: после Азкабана есть о чем подумать и без Рудольфуса.
Не Петтигрю, в конце концов.
- Нет. А тебе? - медленно спрашивает он у Эммалайн, игнорируя ответ Рудольфуса, когда бадьян с шипением впитывается в разрез, который начинает сразу же срастаться.
Он не может спросить при Рудольфусе прямее - заставил ли Вэнс его брат помогать, и если да - то чем это обернулось для самой Вэнс - но, вроде бы, ничего, требующего его немедленной реакции не происходит: она цела, сравнительно в порядке, даже при палочке.
На этой мысли Лестрейндж стискивает руку на палочке - как хорошо, Мерлин, как хорошо.
Как хорошо вновь вернуться себе контроль над тем, что с ним происходит - хотя бы в мелочах, хотя бы в том, что касается передвижения.
- Где моя палочка? - спрашивает он у брата, потому что Рудольфус совершенно определенно не с ней. Впрочем, и он не сможет брату его деревяшку - зря, выходит, менялись, хотя какая, к дракклу, разница.
Он бы еще потянул время, задавая еще какие-нибудь вопросы, но это сейчас некстати.
- Понятно, - отвечает Рудольфусу, хотя ни драккла ему не понятно - что значит "может чувствовать девчонку"? - Это временно? Опасно? Болезненно?
Вообще-то, он о таком даже не слышал - а потому интерес отнюдь не напускной.
- Как ты это сделала? - любые варианты поиска волнуют его не в последнюю очередь как беглого заключенного: власть родовой магии и прочих милых сердцу ритуалов сокрытия небезгранична, и рано или поздно Министерство вполне может прийти к выводу, что цель оправдает средства, так что Лестрейндж хочет превентивно защитить себя от обнаружения.
- Да, - снова возвращается от к вопросам брата, радуясь, что они все дальше уходят от темы, как именно ему удалось уйти из поместья. - О'Рейли, Мадлен и Итон - ее двойник, если быть точным. Где оригинал, я не знаю. И еще эльф, - добавляет он после секундного размышления. - Эльф может помогать тем, кому захочет.
Не к лицу урожденному Лестрейнджу упоминать домовика как заслуживающую внимания особь, но дракклов итонский домовик - та еще погань, и Рабастан считает, что лучше иметь в виду и его.
Особенно если Рудольфус собирается покончить со всеми разом.
Неопределенно кивая в сторону, откуда он пришел, Лестрейндж разглядывает брата пристальнее, чем ранее.
Да, Рудольфус - человек действия, но атаковать этого двойника в поместье, которое, определенно, считает ее хозяйкой... Да еще старый козел, явно насобачившийся выживать во время встреч с Рудольфусом.
- Ты не сможешь попасть в поместье, - аккуратно говорит Рабастан, опасающийся, что вновь вернет Рудольфуса к загадке побега. - Без желания хозяйки не сможешь.
Их трое - даже считая Вэнс - но на троих у них всего лишь две волшебные палочки. Атаковать чужое родовое поместье кажется Рабастану не самым приятным способом самоубийства: не для того он сбежал, чтобы вернуться и принять заведомо обреченный бой.
То, что Рудольфус выглядит уверенным в победе, его мало воодушевляет - Рудольфус выглядит так всегда, и, к несчастью, Рабастан знает, что его брат может проиграть.
Он смотрит в спину удаляющегося в указанном направлении брата с раздражением, снова трет щеку и поворачивается к Вэнс:
- Мы хотя бы ждем подмогу? - может, за то время, что он отсутствовал, Рудольфус объявил Итон целью номер один и сумел убедить в своем решении Ставку? Может быть, вот-вот лес наполнят хлопки аппараций и цвет уцелевших Пожирателей Смерти, поддерживаемый свирепыми ребятами Грейбека, кинется на штурм Мерлином забытого поместья где-то в глуши Германии, используя эту возможность как репетицию перед захватом Министерства Магии?

+2

51

Перспектива покончить со всем разом, как говорит Рудольфус, кажется Вэнс довольно привлекательной –  хотя это, во многом объясняется влияние зелья и общества старшего Лестрейнджа. Они шли за Рабастаном, оставив после себя на морском побережье живой факел из магглов, шли, готовые ко всему. Оказывается, это тяжело – остановиться…
Но и привычную осторожность Эммалайн не растеряла, поэтому задается вопросом - насколько  это выполнимо, устроить штурм поместья. Слишком уж неожиданным оказывается расклад там, внутри, под защитным куполом, накрывшим поместье. Но с предложениями Вэнс  не спешит, она целитель, а не боевик, у не нет опыта в штурмах и захватах…
Как не спешит она отвечать на вопросы Рабастана, ограничившись тем, что просто показывает ему ладони – линии рун на них все еще вспухшие и болезненно-алые. Что ни говори, а опыт оказался весьма… чувствительным, но действенным – это главное. Все же знаки привели ее в верное место, хотя перемещаться наугад, без точного знания, а повинуясь лишь чему-то смутному, фантомному – это не то, что Вэнс хотела бы повторить.
- Потом расскажу, - обещает она. – Это любопытно.
Может быть, вместе они разберутся в том, как это работает. Но, конечно, позже. Зелье не вечно, как не вечно их везение, а им сегодня везет настолько, что Вэнс готова преисполнится недобрыми предчувствиями.
Когда Рабастан заговаривает о подмоге, целительница едва не напоминает Рудольфусу про Тварь – может она помочь им проникнуть в поместье? Но Тварь и все, что с ней связанно слишком скользкая тема, где больше вопросов, чем ответов, а некоторые подробности и вовсе лучше держать при себе.
Так что Эммалайн ограничивается тем, что принимается наводить порядок в сумке – словно там нужно наводить порядок. Но если они все же решат продолжать военные действия, ее содержимое им, безусловно, пригодится.

+2

52

- Сломал, - отвечает Рудольфус на ходу, не оборачиваясь, на вопрос о палочке брата. - Об О'Рейли.
Будь на его месте кто-либо другой, можно было бы подумать, что он шутит, но Рудольфус к юмору не приспособлен. Его шутки - это дрожащее на острие палочки Круцио, это смерть, дышащая в затылок.
- А моя палочка?
От его тяжелой поступи остаются глубокие следы в этом чужом лесу, а холодный воздух царапает горло при каждом вдохе.
Останавливаясь едва ли не на границе слышимости, Рудольфус шумно выдыхает. Обманчивая расслабленность линии плеч сменяется угловатой готовностью к бою.
Он не оборачивается на брата и целительницу, он смотрит вперед, глубоко вдыхая запах начинающего отмерзать леса, провожает взглядом расчертившую небо стаю воронья.
Линия рта кривой ползет вниз.
- Смогу, - говорит Рудольфус, и в этом ответе куда больше, чем обычного, присущего ему нежелания признать, что где-то в мире есть для него непреодолимое препятствие. Дело не только в упрямстве или самомнении, которых у Рудольфуса Лестрейнджа с излишком, дело в том, что он, даже привычный к силе, к ощущению всемогущества, вседозволенности, чувствует сейчас. Зелье ли Вэнс, или то, что ломает для него временную прямую, но он знает - он сможет попасть куда угодно, стоит лишь захотеть.
  - Смогу, - повторяет он веско, наслаждаясь каждым звуком своего голоса, а затем, оборачиваясь, веско бросает через плечо. - Трус.
Им не нужна подмога. Ему, Рудольфусу, не нужна подмога.
Для того, чтобы покончить с ирландским ублюдком и везучей как лепрекон сукой ему никто не нужен - пожалуй, он получит даже больше удовольствия, убив обоих.
Не тратя больше времени на пустые разговоры, Рудольфус снова трогается с места, а затем, на третьем или четвертом шаге, аппарирует, просто позволив тому, что нашептывает ему эту убежденность в своих силах, вести.
И оказывается на краю леса, перед мерцающей границей, защищающей чужое поместье - защищающей от всех, кроме него.
Рудольфус шагает вперед, вторгаясь на территорию под куполом родовой магии, и в первый момент ему кажется, будто в него ударил мощнейший Круциатус - каждый нерв в теле будто наматывается на раскаленные катушки, вытягивается до темноты в глазах, но этот эффект тут же проходит, а по телу распространяется ледяная волна, уничтожающая чувствительность.
Не встретив больше никакого сопротивления, он оказывается внутри купола - ледяной голем, не боящийся боли.
Рудольфус наклоняет голову к плечам, разминая шею и не отрывая взгляда от виднеющегося господского дома. Там ждет его награда, там ждет его то, что утолит и его жажду, и голод Твари...

Но поместье пусто - только безжизненное тело Мадлен Арн, которую Рудольфус узнает чутьем убийцы, ждет его в оставленных комнатах.
Ирландский ублюдок и везучая сука обставили его, оставили в дураках, и Рудольфус не щадит обстановку, круша все, до чего дотягиваются огненные плети с его волшебной палочки.
Все, ради чего он шел, оказалось химерой, и Рудольфус рычит, уничтожая мебель, проламывая стены бомбардами, содя счеты с домом в жалкой попытке отомстить хозяйке.
И лишь когда его ярость вновь затапливает ледяная волна силы, он подхватывает тело девчонки на руки и аппарирует прочь, обратно к Рабастану и Эммалайн.

- Там никого, - его голос сорван от криков ярости, отражающихся в пустоте поместья Дженис. - Она оставила мне только свои объедки.
Ему застит все яростная злоба, не дает рассуждать хоть сколько-нибудь логически. Во всем этом Рудольфус видит лишь очередную насмешку, и это растравляет прежние раны.
- Возвращайтесь в Англию, - бросает он, не информируя о своих собственных планах, и тут же исчезает с характерным хлопком, не желая знать, как его брат и Вэнс преодолеют эти мили до Лондона.
Одураченный, Рудольфус больше не задумывается о тех странностях, которые начал было замечать в собственном поведении, а Тварь ликует, получив новую дозу незамутненной, острой ярости.

+2

53

- Сломал об О'Рейли, - отвечает в тон брату Рабастан, высоко оценив эту иронию.
Дракклов ирландец будто стихийное бедствие - и скоро проблема волшебных палочек дойдет даже до тугодума-Рудольфуса.
Нужно что-то делать, раз они не могут просто отправиться в Косой переулок и прикупить деревяшек.
Лестрейндж так озабочен этим вопросом, что прозвучавшее оскорбление его нисколько не задевает. Пожалуй, Рудольфусу стоило бы не так частить с этим - эффект размывается. То, что его брат называет трусостью, Рабастан называет рационализмом или чувством самосохранения, в зависимости от настроения, и даже то, что свидетельницей оскорбления становится Эммалайн, его мало трогает: Вэнс не хуже, чем он, различает глупость и храбрость.
И когда Рудольфус аппарирует - без предупреждения, в одиночестве, - Рабастан приходит к выводу, что его брат не храбр, а просто невероятно глуп.
Первым побуждением проскакивает мысль последовать за ним - туда, где он вышел из-под купола енотом, но Рабастан на то и Рабастан, что первое побуждение подвергает анализу и сомнению.
И остается на месте.
Итон хотела Рудольфуса - он сам идет к ней. Незачем вмешиваться, думает Лестрейндж почти лениво.
Он переводит взгляд на роющуюся в сумке Вэнс - она обещала рассказать про поиск девочки, но сейчас ему важнее другое - если они в самом деле попытаются вернуться в поместье, Эммалайн следует знать, как именно ему удалось оттуда уйти.
- Помнишь, я говорил, что занялся анимагией? - торопливо спрашивает Рабастан, как будто брат может в любой момент появиться прямо перед ними. - Так вот, поместье Итон защищено куполом, который не пропускает магов. Это не распространяется на эльфов и на животных - даже на анимагов в их анимагической форме. Вот так я ушел. И поэтому я уверен, что Рудольфусу не попасть в поместье.

Им есть, что обсудить, но Лестрейндж не забыл этой своей фразы, как, он уверен, не забыла ее и Эммалайн - поэтому когда брат возвращается, да еще и с трофеем, Рабастан чувствует себя одураченным.
Впрочем, первые же слова Рудольфуса расставляют все по своим местам - если Итон убралась из поместья, то могла и снять защитный кокон.
Он равнодушно осматривает девочку - ну да, значит, О'Рейли ей так и не помог.
- А О'Рейли? - спрашивает он, но Рудольфус уже аппарирует снова, приказав возвращаться в Англию - в Англию, Мерлин, как будто это аппарация на соседнюю улицу.
Лестрейндж трет переносицу, беря под контроль раздражение, устало матерится вполголоса - он не спал больше суток, ночь провел, таскаясь по подземельям поместья Итон, а потом дожидаясь, когда она проснется, и ему совершенно не улыбается искать способ вернуться.
- Эммс, как вы сюда добрались? - задает он вопрос, но тут же меняет тему, потому что есть кое-что поинтереснее. - Слушай, а что с твоими ладонями? Ты все еще настроена на девчонку? Мы можем просто вернуться, следуя за ее телом, или это работает, только пока она жива?
К слову, это порождает и еще один вопрос - как отделаться от этой калибровки, или Вэнс теперь до конца жизни связана с Мадлен Арн, ныне мертвой. Рабастан с интересом разглядывает Эммалайн, не торопясь следовать приказу брата.

+1

54

Новость о том, что анимагическая форма помогла Рабастану выбраться из-под защитного купола – хорошая новость. Значит, у него больше возможностей, чем она думала, и Вэнс рада, правда рада. Как и тому, что он рассказал ей об этом, воспользовавшись отсутствием Рудольфуса. И это ей тоже понятно.
- Значит, тот, кто строил защитный купол, не предполагал, что пленник может оказаться анимагом, - по привычке суммирует она полученную информацию. – Вопрос, возможно ли такое в принципе, и как быть, если пленник, допустим, оборотень? Но об этом можно подумать позже.
Одна из основных проблем сине-бронзовых в том, что надо уметь сортировать то, что требует анализа, раскладывать в разные ящики с табличками «не срочно», «срочно» и «вопрос жизни и смерти». Вот два последних ящика у нее забиты под завязку, хорошо, что эти вопросы  относятся к области гипотетических  и могут подождать.

Рудольфус возвращается быстро. Эммалайн с легким сожалением смотрит на тело девочки.
- Значит, не успели… жаль, для отца это, наверное, будет ударом.
Но, в общем, до чужих семейных трагедий ей нет дела. Девочку она собиралась спасать не из альтруистических соображений, а потому, что это было частью плана по спасению Рабастана.
Руны на ладонях и ступнях спокойны. До мертвой им дела нет.
- Похоже, смерть объекта снимает привязку к объекту.
Эммс даже потерла ладонь о ладонь, но не добилась даже малейшего отклика. Сейчас это просто шрамы и красоты рукам они не добавляют, ну и Мерлин с ней, с красотой.
Жаль, конечно, что они не могут помочь им вернуться. Лестрейндж –старший оставил их среди меланхоличных красот Баварии с одной палочкой на двоих.

- Это Долохов, - поясняет она. - Мы были в Ставке, искали способ выйти на девочку, у Рудольфуса с собой была прядь ее волос. Долохов сжег их, дал мне выпить пепел, а потом начертил руны, на руках и ногах. Это что-то вроде компаса. Холодно-горячо. Чем дальше от объекта, тем больнее. Звучит странно, понимаю, но еще более странно то, что это работало. Я просто позволяла им вести нас, и вот мы здесь…
Пожимая плечами, Вэнс подписывается под тем, что она ничего не понимает в том, как это работало.
- Но я хорошо помню французский берег, помню Дувр, мы можем аппарировать в обратной последовательности.
Да, ей лучше оказаться ближе к дому, когда зелье перестанет действовать.

+2

55

Смерть объекта - вот что для них смерть девочки.
Лестрейндж медленно кивает, запоминая услышанное - ну что же, новость и хорошая, и плохая: вернуться, следуя за телом, не выйдет, зато Эммалайн не обязательно проводить год за годом, таская за собой труп, чтобы избежать боли.
Дурмстранговская традиция - так общо Лестрейндж называет все те обрывки ритуалистики, темной магии и артефакторики, с которыми знаком благодаря Антонину и Нарциссе,  - зациклена на расплате, и это в общем-то вполне встраивается в ту историю о Твари, рассказанную Араминтой.
- Очень странно, - соглашается он. - И очень похоже, будто ты временно стала поисковым артефактом. Живым артефактом.
У них уже есть опыт общения с человеком, превращенным в артефакт - Мария Грегорович со своими загадками, рунами и костями - но от слов о том, что им стоит порасспрашивать Долохова, Лестрейндж воздерживается. Он все еще не считает удачной идею привлекать к себе излишнее внимание приближенного к Лорду Антонина, к тому же опасается, что тот не настолько наивен, чтобы принять интерес Лестрейнджа за пустой.
Впрочем, думает он, вполне понятным будет интерес Вэнс - Вэнс, которая вполне может захотеть узнать, что именно с ней сделали и на что еще это похоже.
Но огорошивать Вэнс предложением углубить знакомство с Долоховым, начавшееся так относительно удачно с успешного эксперимента и явной заинтересованности Антонина в его результатах, Лестрейндж не спешит, к тому е, есть задачи поважнее.
- Дувр? - переспрашивает он. - Вы аппарировали в порт?
Это крайне нерационально - но с Эммалайн был его крайне нерациональный брат, а потому Рабастан опасается, что обратный отход по тем же точкам путешествия будет затруднен скоплением французских мракоборцев и прочей нежелательной публикой, если Рудольфус засветился.
- Я считал, что аппарация через Ла-Манш сейчас невозможна, - делится Раабстан своими сомнениями - впрочем, какие уж сомнения, если он сам воочию видит и Вэнс, и Рудольфуса. Как бы то ни было, они смогли аппарировать в другую страну - и через немалое расстояние. Как бы то ни было, он очень хочет, чтобы Эммалайн смогла снова-  на сей раз с ним.
- Я думаю, лучше тебе, - подводя итоги своих размышлений, он протягивает Вэнс ее волшебную палочку - расставаться с деревяшкой не очень-то хочется, но если Эммалайн смогла оказаться здесь за пару часов, то ей и возвращать их домой.

+1

56

Палочка в руке теплая и послушная, от нее, от кончиков пальцев, поднимается приятное покалывание, напоминание о том, что зелье еще действует.  И надо бы рассказать Рабастану о том, что полевые испытания можно считать успешными, но потом, Вэнс неуютно тут, в незнакомом лесу, на незнакомой земле. Ей так же неуютно от мысли, что придется возвращаться прежним путем, но других вариантов она не видит.
- Не в порт, на скалы, - отвечает она, берет Лестрейнджа за руку. - Готов?
Небольшой залив, окруженный дюнами… Здесь все еще чувствуется запах гари от пожара, который Рудольфус устроил несколько часов назад, но все, что могло сгореть в палатке – сгорело, вместе с магглами. И – удача для Вэнс и Лестрейнджа – никого. Видимо, те, кто выбрал это место, хотели уединения, ну так оно сыграло с ними злую шутку.
Холодная вода шипит и пенится, заливает следы на песке.
- Сюда мы аппарировали из Англии, - поясняет она, осматриваясь вокруг.
Без Рудольфуса и его непоколебимой уверенности в себе и в том, что все, что он делает – верно, и обречено на успех, ей несколько не по себе, но показывать это Рабастану не хочется.
У нее получилось один раз, получится и сейчас. Тогда, по словам Рудольфуса им мешала Тварь, и из-за этого аппарация получилась скомканной, сейчас им ничего не мешает.
Просто не думать о том, что может не получится.
Даже мысли такой не допускать.
Белые скалы Дувра в ее памяти как флаг на башне, и пусть руны Долохова больше не решают за нее, не бросают из стороны в сторону, подгоняя, как хлыстом, болью в ладонях и ступнях, что-то в них, видимо, еще есть. Потому что следующая аппарация получается образцовой – они с Рабастаном вдвоем, вокруг пустота, и море, и туманная полоска французского берега – как воспоминание.
- Ну вот, почти дома, - тихо, мечтательно даже говорит Эммалайн.
Подвал, кот, опыты...
Чем скорее все станет так, как было раньше, до исчезновения Баста, тем лучше, да и почему должно быть иначе? Это всего лишь неприятный инцидент, который смело можно забыть. Во всяком случае, Эммалайн этого хотела бы, у них достаточно планов на будущее, чтобы оглядываться на прошлое и все такое.
- Да, знаешь, не могу сказать, что мне понравилось быть живым артефактом, но я бы не отказалась узнать об этом поподробнее…
Ветер, ветер с Ла Манша, сначала пытается сдуть их с края меловой скалы, а потом разочарованно шевелит прошлогоднюю чахлую траву на пустом месте. где они были – там их уже нет.

Отредактировано Emmeline Vance (29 марта, 2018г. 12:48)

+1


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Завершенные эпизоды (с 1996 года по настоящее) » Nothing Important Happened Today (17 марта 1996)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC