Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ


Очередность постов в сюжетных эпизодах


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Без выходных (8 марта 1996)


Без выходных (8 марта 1996)

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

Название эпизода: Без выходных
Дата и время: 8 марта 1996
Участники: Эммалайн Вэнс, Рабастан Лестрейндж

Роскошные подвалы дома Реддлов, неплохо сохранившиеся в отличие от жилых помещений, и, по зрелому размышлению, ставшие плацдармом агрессивного наступления на тайны природы и происхождения магии.

0

2

Дверь, сколоченная из дубовых досок, обитая железом, усиленная заклинаниями, вполне могла выдержать удар вражеского тарана, да вполне возможно и выдерживала в давние времена. Дверь эта легко открывалась ключом, хотя имела такой вид, будто ей не пользовались лет двести. Ощущение это дополняла паутина, висящая по углам и непередаваемый запах плесени и сырости. Других запахов в подвале не было, а они могли бы быть, но Эммс и Рабастан регулярно проводили уборку.
За дверью было подвальное помещение. Возможно, Рэддлы там хранили вино, возможно, прятали кого-нибудь, но сегодня оно представляло собой что-то среднее между лабораторией, моргом и камерой пыток, словом было идеально приспособлено для опытов, которые два выпускника Рейвенкло проводили тут, забывай, порой, про сон и еду. Два выпускника и кот. Мистер Черч, то ли из упрямства, то ли по глупости, а может быть, в надежде на подачку, составлял компанию Лестрейнджу-младшему и Эммалайн Вэнс. Та не возражала.

- Труп мужчины, на вид  45-58 лет. Маг-артефактор. Полукровка. Тело без видимых повреждений, смерть наступила в результате применения Авада Кедавры. На теле ритуальные татуировки. Черч, а ну пошел вон. Нет, это вычеркни.
Самописное перо послушно вычеркнуло все, что касалось мистера Черча. Вот за что Эммс была особенно благодарна Рабастану. Теперь можно было диктовать в процессе, а потом обрабатывать записи в спокойной обстановке. Хотя, конечно, общество трупа, лежащего на каменном столе беспокойным назвать нельзя. Пока нельзя.
Кот, между тем, задумчиво принюхивался к лицу покойного артефактора, размышляя, считается ли он едой, или еще нет. Все, что не могло сожрать самого мистера Черча считалось едой по определению.

Эммалайн сделала паузу, подхватила кота под живот и отправила в угол. На куче ветоши эта тварь умудрялась спать даже под крики, так, иногда недоуменно таращила желтые глазищи, дескать, что ж так орать, неприлично это… Да, крики в подвале были. Эммс и Рабастан искали возможность сохранить ребенка Беллатрисы. Потеряв веру в традиционные способы, известные в магическом мире, они перешли на нетрадиционные, в магическом мире запрещенные. А попутно Эммалайн искала свой философский камень – отличия магглов от магов, которые, как она верила, есть. Должны быть. И если ради того, чтобы эти отличия найти, нужно копаться в трупах – она будет копаться  в трупах. И не только в них. Иногда следовало исключить фактор смерти, и подопытный образец был живым. Безгласым, понятное дело, и обездвиженным. Но живым.

- Рабастан, добавишь что-нибудь к первичному осмотру?
Педантичность Рейвенкло в этом подвале праздновала бал. Учесть любые мелочи, записать все, предусмотреть все. Эксперимент может быть неудачен, но, как известно, хорошо подготовленный эксперимент бывает неудачным гораздо реже.

+1

3

Лестрейндж деловито копался в том, что совсем недавно было одеждой трупа. Сам труп его интересовал мало - тела вообще мало интересовали Рабастана, в отличие от Черча, куда больше его интересовало то, чем становились эти тела после того, как они с Эммалайн как следует над ними поработают.
Впрочем, верная факультетским традициям Вэнс всегда - всегда! - настаивала на первичном осмотре, и в эту часть действия Лестрейндж вносил свой вклад, осматривая улов с точки зрения прагматичности. Они не так чтобы с фанатизмом подошли к делу - ну, насколько два рэйвенкловца-старосты вообще могут к чему-то подойти без фанатизма - да и Лестрейндж не мог дни напролет проводить, выискивая на улицах загулявших и отбившихся от стада магглов всех форм и расцветок, однако приличная кучка маггловских денег радовала глаз и намекала, что, случись худшее, на билет до независимой республики Ирландия фунтов хватит.
А уж как глаз радовали теплые шарфы, шапки, перчатки и носки - носки! Словом, от магглов было много пользы - больше, чем Лестрейндж вообще ожидал. А случись им с Вэнс достичь желаемых результатов, то какому-нибудь магглу - собирательному образу - стоило бы воздвигнуть памятник. Как где-то в прошлом читал Лестрейндж, магглы сделали что-то такое в честь лабораторных животных, так что начало традиции, можно сказать, было положено.

Фырканье кота отвлекло, и Лестрейндж задрал голову от совсем даже новой теплой шапки как раз вовремя.
- Нет. - Он вертел шапку перед собой, недоумевая, зачем она подписана Манчестером Юнайтедом и пытаясь припомнить, кому она принадлежала. Не то чтобы его сильно занимало, кто из жертв науки при жизни носил такое странное имя, но имя было действительно странным. Как будто принадлежало не магглу, а вполне себе волшебнику.
- Хотя, - он помедлил и все же отложил шапку, с трудом прошедшую дресс-код, вправо, на стопку облюбованных вещей,  - он вроде как ифрит.
Он окинул тело Хорезми долгим равнодушным взглядом.
- Ну, разумеется, не совсем ифрит - просто есть версия, что его род происходит от ифрита. Ну, знаешь, эти восточные волшебники любят расцветить историю своей семьи, - заявил Лестрейндж, чей предок ни с какими магическими тварями ни в какие сомнительные отношения не вступал, а совершенно пристойно прибыл на берега Англии с войском Вильгельма Завоевателя и тому были документальные свидетельства. Были - в ныне сожженной библиотеке Холла. - Жаль, что у нас нет настоящего ифрита, чтобы сравнить.
Впрочем, Рабастан, дитя библиотек и пыльных фолиантов, даже не был уверен, что ифриты в самом деле существуют - как и в том, что они существовали. А потому вскрытие любезного господина аль-Хорезми могло быть занимательнее предыдущих.
Он отложил свое нехитрое занятие и приблизился к столу, обнаружив, что кот вновь трется о ноги где-то внизу - Черч видимо считал, что все, что можно было пусть и с натяжкой назвать едой, имело отношение непосредственно к нему, и в этой своей убежденности заходил так далеко, что возражать даже не было желания.
Ну, по крайней мере, теперь кот хотя бы не скакал по телу.
Лестрейндж оперся на стол, наклонился над телом и принюхался.
Хорезми пах корицей и жженым сахаром, а на пальцах правой руки у него до сих пор сохранялись пятна от табака для кальяна.
- Смотри-ка, даже в Британии не изменил своим привычкам. Может, курил не из прихоти, а по необходимости? Многие ритуалы включают в себя воскуривание чего-нибудь пахучего - а кальян хорошо забивает посторонний запах.
Впрочем, как не старался Лестрейндж, никаких далекоидущих выводов сделать не смог - если Хорезми и курил кальян или проводил какой-то ритуал незадолго до смерти, это не относилось к делу.
- Ну, давай выясним, на какую часть он полукровка, - хмыкнул Лестрейндж, переставая принюхиваться и разворачиваясь за подносом с кюветами и пробирками.
Пришло время устроить свой маленький праздник - разобрать этот хаос, носивший раньше имя Рашиди аль-Хорезми, и упорядочить его по только Вэнс ведомой классификации.

+1

4

Ифриты, ну надо же. Глаза Вэнс заблестели фанатичным огнем естествоиспытателя, и на труп она взглянула с особенной нежностью, как ребенок на особенно ценный подарок, лежащий особняком под рождественской елью. Вряд ли достойный потомок ифритов, чей гордый профиль был сейчас освещен Люмос Максима, планировал проводить свое послесмертие в подвале особняка семейства Реддл, но здесь от него будет куда больше пользы, чем в помпезном семейном склепе.
- Готов?
Эммалайн улыбнулась Лестрейнджу-младшему, улыбнулась с искренней радостью, словно речь шла не о вскрытии трупа, а об игре в снежки, или катании со снежной горы. Но у всех свои увлечения. Рабастан ее увлечения понимал и разделял, хотя бы потому, что они были полезны.
Волшебная палочка порхала над телом, татуировки вспыхивали, но тускло, слабо. Магия крови, та самая магия, которую Эммс пыталась поймать и удержать, едва ли не попробовать на вкус, умирала в этом теле, почти умерла, и охранительные знаки, защищавшие потомка ифритов при жизни, не могли спасти его после смерти о того, что ему было предназначено.
- Приступим…
Заклинание заставляет тело распасться, раскрыться, от грудины до повздошных костей, явив миру содержимое: розовое и серое, багровое и алое. Легкие громко говорили о том, что Рабастан прав, покойный много курил, и, возможно, не всегда табак.
По подвалу растекся особый, сладковато-тошнотворный запах плоти, уже начавшей свое разложение, но Вэнс обладала похвальной способностью не замечать таких мелочей. Она склонилась над телом, палочкой заставляя шевелится переплетения кишечника, сердце несколько раз сократилось по ее приказу – очень хорошее сердце, здоровое… до того, как к нему применили Авада Кедавру, разумеется.

Нужно было найти кусок плоти с хорошими кровеносными сосудами, и Вэнс, после недолгого размышления, изъяла у тела селезенку. Небольшой кусок был тут же помещен в сосуд с прозрачной жидкостью, а остальное упало под стол. Эммс не слишком удивилась, услышав, как заурчал мистер Черч. Прежняя хозяйка кормила его, преимущественно, какими-то сухарями, но кот быстро понял вкус сырого мяса. Нет, в большинстве случаев это были птицы, мыши и кролики, которых кот душил с одинаковой легкостью, но должен же быть и у него праздник?
- Рабастан, замерь, пожалуйста, время изменения, а я пока займусь остальным.

Эта жидкость, которую можно было бы назвать Аква Вэнс, по аналогии с Аква Тофаной, была ее тайной разработкой, которую, наконец, удалось реализовать вот в этом подвале с помощью Рабастана. В Министерстве от нее явно не пришли бы в восторг, настолько она не соответствовала официальной политике, касающейся магглов и нечистокровных волшебников. Но вот же маленькая деталь, официальная политика Министерства больше Вэнс не волновала.
У прозрачной на вид жидкости было одно интересное свойство, когда в нее попадала кровь, она меняла цвет. Если это была кровь чистокровного волшебника (Эммс и Рабастан испытали это на себе в первую очередь), жидкость становилась красной за две секунды. А дальше были варианты. Чем меньше магического было в крови, тем медленнее она меняла цвет. Ну и, если в нее попадала кровь маггла, жидкость оставалась прозрачной. Над сводной таблицей им еще предстояло попотеть, но все равно, это был впечатляющий результат, наглядно доказывающий тот факт, что кровь чистокровного волшебника и кровь маггла – суть разные вещи. Пусть даже их и не различить по цвету.

Отредактировано Emmeline Vance (12 июля, 2017г. 21:26)

+1

5

От сочетания нежности и жажды в улыбке Вэнс Лестрейндж на какое-то мгновение почувствовал себя неудобно. Неуютно даже.
Неуместно.
Напомнив себе, что он террорист и угроза Министерству, что обычно его бодрило не хуже профилактического круциатуса от Рудольфуса, он все же взял себя в руки и опустил глаза, оторвавшись от представившегося зрелища: улыбающейся Эммалайн Вэнс.
Нет, она, разумеется, улыбалась и раньше - он был уверен, что улыбалась, по крайней мере - но не был уверен, что улыбалась вот так. Должно быть, он просто не обращал внимания, а теперь обратил и вот.
К счастью, это смятение, продолжавшееся совсем недолго, быстро схлынуло - Лестрейндж рационально предпочел проигнорировать взгляд, которым Эммс ласкала труп, и сосредоточился на главном. В конце концов, у всех были свои маленькие слабости - и в этом смысле он не мог дискриминировать Вэнс.
Покивав в качестве подтверждения, он торопливо отдернул руки от стола и небрежно взмахнул палочкой, ограждая себя и Эммалайн щитовыми чарами широкого профиля: насколько Лестрейндж знал, остаточная магия могла быть весьма неприятной штукой, если ритуалист задавался целями доставить кому-либо неприятности и после смерти. Рабастан не был близко знаком с Хорезми, зато был знаком с некими ритуалистами, а потому был практически уверен, что щиты лишними не будут.
Так и случилось - узоры извивались будто живые, иероглифы растягивались и сжимались на своем подобии розетского камня, но вспышки были слабыми, подавляемыми щитом, и вот-вот должны были сойти на нет. Призрачные плети, тянущиеся из рисунков, ощупывали щиты, но слишком поздно обнаруживали, что лишь подпитывают его магию, не причиняя никакого урона. Кота внимание остаточной защитной магии и вовсе обошло, и он по-прежнему суетился под столом, прекрасно зная, чего ждать.
Все трое - даже четверо, считая труп - были предельно сосредоточены.

Торопливо, но тщательно скопировав все рисунки с тела, Рабастан снял щитовое и отошел подальше - начиналась самая кровавая, самая грязная часть.
Пахнуло мерзко, но этот подвал и сам по себе не пах фиалками, и Лестрейндж, помахав для очистки совести палочкой над столом, уничтожая вонь Эванеско, продолжил зарисовки.
Перо бойко скользило по пергаменту, фиксируя расположение внутренних органов относительно друг друга, чуть увеличенную печень, легкие, больше похожие на изъеденную ржавчиной маггловскую железяку.
Как там говорил Долохов, постарался припомнить Рабастан, размышляя, смертельна ли эта "ржавчина". С каждым десятком прожитых лет ритуалист начинает все больше сил тратить на поддержание здоровья и это прямо пропорционально тому, как далеко он зашел на пути ритуалистики?
Если так, то Хорезми, определенно, был неплохим ритуалистом, потому что, пришел Лестрейндж к выводу, все эти образования в легких должны были его убить еще давно.
- Как считаешь, это, как его, что-то вроде маггловского рака? - уточнил он, принимая у Вэнс склянку и уже отработанным движением переворачивая зачарованные песочные часы.
Маггловские болезни не были свойственны магам - что-то в организме волшебников расправлялось с напастью еще до приема зелий, однако если маг был проклят, практиковал темную магию или даже долго был лишен возможности колдовать, случалось всякое - не случайно же волшебники умирали в Азкабане от простой пневмонии, которая едва ли доставила проблемы на свободе.
- Куда-то он неплохо вложился не так уж давно - и еще не успел совладать с последствиями,  - пробормотал Лестрейндж, ритуалами волей-неволей интересующийся и кое-как ухвативший основную суть: ритуалисты расплачивались с магией отнюдь не золотом. Примеров тому было предостаточно, самый очевидный - Темный Лорд, и Лестрейндж не стал проговаривать очевидное: Вэнс видела лидера Пожирателей Смерти, видела, во что он превратился.
Где-то у стены, на аккуратных трансфигурированных из хлама стеллажах располагались образцы ткани, взятые у больного маггла. Мысленно поставив для себя напоминание сравнить с образцом Хорезми, Лестрейндж отсек с помощью Режущего тонкий пласт с легкого под урчание кота, наверняка решившего, что и это для него, и обманул надежды Черча, отправив срезы в отдельную кювету.
Зачарованные песочные часы проинформировали, что жидкость в склянке сменила цвет.
- Семь с половиной секунд. Семь и три четверти, - уточнил Лестрейндж, прищурившись. - И посмотри, это разве не отлив в оранжевый? С чего бы?
Возможно, Хорезми был удачей во многих отношениях - полукровкой можно быть, не только имея примесь маггловской крови, но и любой не-магической. Версия с ифритами встала перед Лестрейнджем как МакГонагалл, застукавшая нарушителей после отбоя в коридорах замка.
- Давай повторим, мало ли, - требовательно пробормотал он, все еще разглядывая склянку на просвет. Мало ли было исключено - чары поддерживали стерильность на таком уровне, о котором маггловским биолабораториям можно было только мечтать - но рэйвенкловцы предпочитали верить своим глазам лишь после того, как увидят тот же результат.
Устроив полную склянку, Лестрейндж торопливо пометил ее номером, включающем в себя цифру, соответствующую номеру изучаемого объекта в целом, цифру, соответствующую конкретной процедуре, и цифру, соответствующую попытке этой процедуры. Плеснув в новую чистую склянку еще проявителя, сунул ее под руку напарнице, и схватился за песочные часы, готовый перевернуть вновь.

+1

6

Образцы в стеллаже скорбно глядели на происходящее различными частями тел и внутренних органов, по той или иной причине показавшихся Венс и Лестрейнджу достойными внимания и изучения. Все они были тщательно пронумерованы, и внесены в лабораторный журнал, которой Эммс начала вести с первого же вечера в этом подвале.
Никаких имен – только цифры.
Потомку ифритов, расстающемуся постепенно то с одним, то с другим внутренним органом, предстояло остаться в истории науки под номером тринадцать. Эммс надеялась, что при жизни маг-артефактор был не суеверен…

- Может быть, - согласно кивнула она на предположения Рабастана. – Знаешь, сами магглы так и не поняли, отчего возникает рак. Есть теории, конечно – плохая еда, наследственность, стрессы. Самое любопытное, некоторые из них считают, что рак появляется от проклятий. Интересно, да?
Собственно говоря, из сказок и суеверий магглов можно было составить увесистый том, но заниматься этим будет точно не Эммалайн Вэнс. Ее интерес носил сугубо практический характер.
- Семь и три четверти? Значит, не так давно в роду нашего артефактора случился приток маггловской крови, два-три поколения назад, точно мы пока не скажем… Что? Отлив в оранжевый?
Изменение цвета!
Это либо ошибка (которую Эммалайн исключала) либо что-то новое!

Вэнс отобрала у Рабастана склянку, жадно вглядываясь в еесодержимое. Кусок селезенки плавал в помутневшей жидкости, как земля обетованная перед моряками. Загадочная и неизведанная. Прошло несколько секунд, прежде чем Эммалайн заметила еще кое-что странное.
- Баст, изменение температуры! Она теплеет!
Отставив этот образец в сторону, Вэнс приготовилась повторить эксперимент со следующим. Рабастан прав – мало ли.
Но что-то подсказывало Эммалайн, что не в этот раз. Что нет никакой ошибки, досадной случайности, неучтенного фактора.
- Ифриты… они же как-то связаны связанны с огнем?
Оранжевый отсвет, изменение температуры… все это факт, но если этот факт связать с легендами о ифритах (которые Вэнс знала не так уж и много, а вернее ни одной) то это уже чистой воды поэзия. Или нет?
На этот раз в проявитель упал кусок почки. Мистер Черч проводил образец голодным взглядом, явно не понимая и не одобряя такой траты продукта.
- Засекаем время.
Склянка заняла свое место на столе. Эммалайн кусала губы от волнения. За пределами подвала могло бы случиться нашествие аврората в полном составе, глад, мор и война – что угодно – Вэнс бы даже не пошевелилась. Все самое важное происходило здесь и сейчас.

+1

7

Ожидая, когда жидкость в пробирке снова повторит предыдущий результат, Лестрейндж размышлял над сказанным Вэнс. Она была права - это в самом деле было интересно: то, как магглы ловко обходили моменты с вопросами, на которые не могли ответить. Версия о том, что их смертельные болезни, происхождение которых оставалось тайной, имело прямое отношение к воздействию магией, была логичной и понятной - и Рабастан дивился про себя, насколько ограниченным сознанием нужно было обладать, чтобы не допускать и мысли, что все эти загадки на самом деле ничуть не загадки, а прямые последствия деятельности мира, существующего совсем рядом, отделенного лишь умозрительной границей и Статутом о секретности, нарушаемом на каждом шагу.
Впрочем, куда хуже ситуация обстояла, когда магглы начинали и впрямь искать причины в том, что называли магией - не умею, не понимая, будучи не в состоянии понять, что есть магия, они гребли под одну гребенку и суеверия, и собственные сказки, и вполне достоверные доказательства существования второго мира в границах уже изученного. Результаты этих заблуждений носили разрушительный характер, что вообще было характерно для маггловских цивилизаций - самое яркое и повсеместное сближение двух миров, магического и не-магического, привело к возникновению Инквизиции, и магглы, преуспевшие в уничтожении себе подобных так, как мало в чем другом, фактически обосновали возникновение Статута.
Не удивительно, что те, в чьих семьях передавались из поколения в поколение истории смутных лет гонения и уничтожения любого, заподозренного во владении магии, откликнулись на призыв Темного Лорда укрепить и усилить границу между мирами, защитить себя, пусть и высокой ценой.
Так или иначе, магглы подали пример - и те, кто их защищал, игнорировали этот факт с таким апломбом, от которого у Лестрейнджа ныли зубы, стоило ему лишь подумать об этом.
К счастью - определенно, к счастью - Вэнс оказалась далека от магглолюбивой идеологии: иногда Рабастан думал, что ей и вовсе было без разницы, кто прав - кто правее, если уж на то пошло - пока в подвале не кончались трупы. Его, впрочем, такое положение дел устраивало - и он заботился, чтобы трупы не кончались.
В конце концов, чего не сделаешь ради науки.

Атмосфера в подвале едва уловимо потрескивала от напряжения. Они делали первые шаги на ниве открывшейся перспективы - и хотя у Эммалайн было достаточно и гипотез, и предположений, проверять на практике она их не могла до сих пор - по крайней мере не могла, если не хотела попасть в Азкабан. Сейчас же, имея в своем распоряжении кучку уголовников, уютный подвал и отсутствие осуждающих взглядов какого-нибудь моралиста, можно было развернуться на полную катушку. И, например, углубиться в сопутствующие исследования, не отказывая себе в соблазнах.
Изменение температуры он не заметил в первый раз, но сомневаться в словах Вэнс было тупо - и Лестрейндж не сомневался.
Он перевернул страницу, давая самописному перу продолжить фиксировать неожиданные результаты базового опыта, а сам тронул склянку, удерживаемую Вэнс.
Над склянкой поднимались струйки пара, завиваясь в прихотливые кудельки, но кипения пока не наблюдалось - по крайней мере, в той пробирке, на которой были сосредоточены взгляды Лестрейнджа и Эммалайн.
- С огнем - вроде как, они и есть огонь, - Рабастан снобистки мало интересовался восточным фольклором и теперь жалел об этом. - Порождения огненной стихии или типа того.
Вообще-то, он всегда считал, что ифриты никогда не существовали и были плодом воображения, причем маггловского, но вот поди же ты.
- Я уверен, что в перечислении магических тварей и существ ифриты не... не...
Песок сыпался, отмеряя секунду за секундой, жидкость в пробирке темнела, постепенно приобретая тот самый смутивший обоих экспериментаторов оттенок.
Склянка с первым образцом, которую они оставили в покое, чтобы проверить результат снова, лопнула с мелодичный звоном - жидкость, проявляющая примеси в крови, зашипела, испаряясь со стола среди осколков стекла, а кусок селезенки, помещенный в нее, выглядел тусклым и серым, потеряв и глянец, и яркость. Выглядел точь в точь вареным.
Черч, возмущенный до глубины своей предполагаемой кошачьей души расходом пищи, зашипел в унисон.
- Твою мать, - бормотнул Лестрейндж, выдергивая из крепления отложенную было палочку. - Эта штука закипает?
Чары неразбиваемости легли на пока еще целую пробирку со вторым образцом, рябью пройдя по стеклянным стенкам сосуда - жидкость покраснела, песок в верхней колбе песочных часов замерцал и исчез.
- Семь и три четверти,  - констатировал Лестрейндж, поднимая часы. - Жаль, нельзя сравнить с первым образцом. Надиктуешь, э-э-э-э, выводы?
Вообще-то, строго говоря, вывод был один: творилась какая-то хрень, причин у которой могло быть множество, в том числе и считая предполагаемое ифритовое происхождение Хорезми. Однако это Лестрейндж был не специалистом, поэтому и мог позволить себе так кратко формулировать вывод. Вэнс наверняка сделала бы это изящнее.
- Вот бы добыть еще кого-нибудь из его рода, - мечтательно глядя на склянку, заметил Лестрейндж, уже прикидывающий, какой резонанс может вызвать сама идея того, что волшебники могут иметь общие гены с магическими существами. Или что волшебники  сами по себе магические существа.
Эту мысль он покрутил и так, и эдак, прислушался к себе - каково это, думать о себе как о не-человеке. Хмыкнул заинтересованно.

+1

8

Говорят, хорошо воспитанная леди из чистокровной семьи должна три (как минимум) раза в жизни упасть в обморок: когда ей сделают предложение руки и сердца, когда она поймет что в тягости, и когда узнает, что стала вдовой. Вэнс определённо была плохо воспитанной леди, или вела жизнь не леди, но впервые почувствовала, что готова потерять сознание, именно здесь и сейчас, от открывшихся перспектив. Покойник, возможно, почувствовал бы себя польщенным, зато Рабастан удивился бы несказанно, поэтому Эммалайн сделал несколько глубоких вдохов, и это помогло, головокружение отступило.
- Домовики, Баст. Оборотни. Кто еще? Великаны. Нам нужны они все. Если проявитель так отреагировал на потомка ифрита в двести каком-то поколении, то он отреагирует на всех остальных!
Где Рабастан возьмет оборотня и великана – это вопрос, который Вэнс сейчас не волновал. Она хотела их всех со страстью, достойной лучшего применения, но что способно доставить большее удовольствие, чем наука?
Мистер Черч, кстати сказать, совершенно не впечатлился тем, что ужинал таким интересным субъектом. Ну, либо коты не в состоянии отличить селезенку потомка ифрита от селезенки заурядного маггла. Что не делает котам чести…
- Спокойствие, Эммалайн, спокойствие, - прошептала она.
Выводы… нам нужны выводы.
- Образец ткани был помещен в проявитель. Время реакции семь с половиной секунд, при повторении эксперимента – семь и три четверти. Отмечалось изменение цвета проявителя – появился нехарактерный оранжевый оттенок, так же отмечалось быстрое повышение температуры – вплоть до закипания жидкости. Выводы: предполагаемое родство объекта с мифологическими существами класса «ифрит» могло повлиять на химическом составе его крови, что и проявилось входе эксперимента. Переходим к вскрытию черепной коробки…

Эммалайн несколько нервным жестом хрустнула костяшками пальцев.
Не так давно у нее была только одна возможность развивать свои теории – тайком и гипотетически. Редко-редко удавалось что-то провернуть в больнице в рамках своей официальной деятельности. Теперь же она чувствовала себя как голодающий перед обильно накрытым столом. Главное – не потерять над собой контроль.
По мнению Эммс, если где-то и крылись наглядные свидетельства того, что магглы и маги разные расы – то увидеть это можно было в строении мозга. Хотя, она уже была близка к тому, чтобы признать свою теорию несостоятельной, скорее всего, различия куда глубже, в биохимическом составе крови, что подтверждал ее проявитель. Но все же Вэнс с фанатичной педантичностью продолжала вскрывать черепа всем, кто попадал в этот подвал. Последовательность – прежде всего.

Заклинание пилило кости черепа неспешно, осторожно, но с характерным скрежетом и запахом гари. Конечно, не приходилось ожидать, что вместо мозга у потомка ифритов огненный шар, но все же Эммалайн была бы немного огорчена, обнаружив там банальное и знакомое.
Мистер Черч занял выжидательную позицию.
Самописное перо тоже.
Труп вообще уже никуда не спешил.

+1

9

И в самом деле, ни один из них до сих пор не подумал о том, что Аква Вэнс могла бы выявлять отличия, лежащие не только в основе разделения на чистокровных и полукровных магов. И, как это часто случалось со свежими изобретениями, проявитель еще приготовил для экспериментаторов сюрпризы.
Эммалайн горячечно перечисляет тех, кого хотела бы видеть здесь. Лестрейндж, будучи, должно быть, не так сильно очарован перспективой - разумеется, только в сравнении с Вэнс - не может разделить ее желание. Оборотня он совсем недавно видел слишком близко и от той встречи у него остались прекрасные образцы шрамов и огромное облегчение, что ликантропии удалось избежать. Так что по отношению к оборотням - а также великанам, гриндилоу, троллям и всем, кого еще не вспомнила, но наверняка вспомнит обстоятельная и внимательная  Вэнс - никакого энтузиазма он не чувствует. Зато домовик поблизости. Сторожит Грегорович, но кусок селезенки пожертвует на благое дело, стоит только приказать.

Но пока Лестрейндж придерживает козырного домовика - мало ли, на что они еще наткнутся, изучая труп Хорезми, не посылать же за домовиком дважды или больше, и дважды или больше слушать это скуление и сумасшедшее бормотание. Сходить с ума, считает Лестрейндж, нужно с достоинством - желательно, молча, даже если Розье треплется в твоей голове без остановки.
Эти размышления не способствуют тому, чтобы он лез поговорить - поэтому он лезет за сравнительными таблицами и тщательными иллюстрациями строений внутренних органов, а также изображений человеческого мозга: когда Вэнс так хрустит пальцами, медлить ни к чему, если не хочешь удостоиться укоризненно-утомленного взгляда. Этот взгляд  - "не стесняйтесь, я подожду, когда вы догоните мою мысль" - у Лестрейнджа тоже хорошо получался, отточенный на Рудольфусе и от него же по большей части и скрываемый, и ни малейшего желания оказаться в фокусе этого многоговорящего взгляда не было.
Левитируя сразу несколько атласов - даже увеличенные иллюстрации знаменитой "Анатомии" Грея - Лестрейндж свободной рукой собирал уже имеющиеся зарисовки с прошлых краниотомий, когда послышался узнаваемый скрежет.
Эммалайн принялась за череп.

Закончив с фиксацией в воздухе перед ними всех этих схем и изображений, он поравнялся с ведьмой, выжидая. Толстые стенки черепной коробки поддавались с трудом, но они никуда не спешили, и даже Черч терпеливо выжидал.
Пинком отправив прямо под отпадающий свод черепа наскоро трансфигурированный при первом подобном случае таз, Лестрейндж наклонился ближе, разглядывая содержимое головы артефактора, ритуалиста, известного в узких кругах мага и предполагаемого потомка ифрита, борясь с желанием прямо волшебной палочкой разворошить верхний слой и покопаться в глубине.
- Мне кажется, эти края кажутся обгоревшими, - совершенно индифферентно объявил Лестрейндж, продолжая рассматривать внутренний мир Рашиди аль-Хорезми и не позволяя себе делать слишком поспешные или совсем уж неправдоподобные заявления. Впрочем, то, что у многоуважаемого мага в черепе резвились с Инсендио, было как раз из таких, а потому он предпочел остановиться и просто слегка повел палочкой, чтобы отодвинуть верхний пласт дистанционно. На пол посыпался пепел и ошметки серого вещества, Черч умильно заурчал, одобряя, но тут же был бескомпромиссно отодвинут в сторону тяжелым маггловским ботинком.
Все, что выпало из черепной коробки, Лестрейндж заботливо отлевитировал обратно на стол и снова уставился во вскрытый череп, больше всего напоминающий сейчас музыкальную шкатулку.
- Мозг должен выглядеть не так,  - констатировал очевидное Лестрейндж, большой мастер в этом деле, и для уверенности поднял голову, разглядывая парящие над трупом иллюстрации. - Ему как будто спичку в ухо засунули.

+1

10

- Определенно не так, - соглашается Эммалайн, даже не пытаясь скрыть свое разочарование.
Содержимое черепной коробки больше всего напоминает рагу. Подгоревшее рагу.
Вэнс закусила губу, чувствуя почти детскую обиду – здесь, в подвале, среди трупов, она позволяет себе эмоции, которым в обычной жизни (если ее жизнь можно назвать обычной) места нет. Но трупы вытерпят все, а Рабастан ничего не скажет, даже если она начнет танцевать с ними венский вальс.
- Вряд ли мы найдем тут что-то интересное.
Пепел. То, что не сгорело, а спеклось. То, что не спеклось, но уже ни на что не годиться… Эммалайн не покидает ощущение, что она разглядывает содержимое кастрюли нерадивой хозяйки. Такое многообещающее начало, столько вопросов, на которые она надеялась найти ответы, и вот, пожалуйста.
Но, каким бы сильным не было разочарование, вскрытие нужно провести до конца. Прядок есть порядок, а порядок для мисс Вэнс это святое.
Мистер Черч трется об ноги, разочаровавшись в душевной доброте Рабастана, но все еще надеясь на доброту Эммс. Для него все выглядит и пахнет довольно аппетитно. Да и Эмммс уже склоняется к мысли, что только на обед коты мозги артефактора и сгодятся. При всем уважении к его памяти.
- Обширные термические повреждения, - диктует она, а перо послушно записывает.
И тут логично было бы предположить, что действительно, цитируя Рабастана, магу «кто-то спичку в ухо засунул», но фантазия Эммс делает тройное сальто и выдает неожиданное:
- Как думаешь, может это быть чем-то вроде бомбы замедленного действия, обусловленной происхождением  объекта? Объект умирает и его мозг превращается в омлет. Если предположить, что именно там находится центр максимальной энергетической напряженности, если предположить, что смерть не охладила его, а наоборот, критически накалила…
Ифриты, огонь, нагревшаяся колба с образцами… Безумная теория, но Эммалайн Вэнс это не смущает. Она уже нашла доказательство того, что кровь чистокровных волшебников отличается от крови магглов, так же, как от крови нечистокровных… и скоро они с Рабастаном смогут представить всем жаждущим знаний точную таблицу, позволяющую классифицировать каждого волшебника, и все, что для этого понадобится – маленький укол в палец.
Но Эммс желает идти дальше, веря в то, что различия должны быть еще глубже, еще нагляднее. Если бы при вскрытии черепных коробок  на лобной доли обнаруживалась печать «чистокровный», мисс Вэнс была бы счастлива.
- Тогда, мы должны найти очаг. Или не найти.
Действительно, одно из двух.
- Сделай, пожалуйста, глубокий срез, Баст, дюйма на… на три. Да, трех, мне кажется, для начала хватит.
Незаметно в  подвале снова воцарилась столь любимая Эммалайн атмосфера лабораторных работ, которые они часто выполняли вместе с Лестрейнджем-младшим. А то, что перед ними лежал не слизень, а труп мага и возможного потомка возможных ифритов – это уже незначительные детали.

+1

11

Разочарование Вэнс почти можно попробовать на вкус. Этот вкус он знает с детства, чего скрывать - и сейчас, когда этот вкус наполняет облюбованные подвалы господского дома, Лестрейндж испытывает нечто вроде смутного чувства легкой ностальгии, что само по себе довольно редко и каждый раз ставит его в тупик.
Эммалайн выносит приговор - Лестрейндж неодобрительно смотрит в лицо трупу. После краниотомии черты лица Рашиди аль-Хорезми "поплыли": отсутствие натяжения кожи и мышц на черепе изменило его внешность, заставило нижнюю челюсть безвольно сдвинуться вбок и вниз, скулы перетечь на щеки... Словом, неодобрительный взгляд Рабастана пропал втуне - покойный артефактор выглядел абсолютно равнодушным к происходящему.
И все же обширные термические повреждения едва ли ожидаемы в этом случае. Лестрейндж задумчиво рассматривает труп, недоумевая, что случилось с мозгами артефактора. После первоначального, вызванного увиденным, недоумения, он пытается найти рациональное обоснование, но с рациональным обоснованием довольно туго: по крайней мере, он не знает ни одного заклинания, которое могло бы в буквальном смысле испепелить и испечь мозг мага прямо в черепной коробке, и не думает, что к чему-то подобному прибег Вейлин Арн. Впрочем, Арн далеко и у него не спросишь - ну по крайней мере, не прямо сейчас - и Лестрейндж не против, если Вэнс даст какое-нибудь другое объяснение. Хорошее, логичное, или просто хорошее.
- Не исключено, - кивает он, завороженный самой этой идеей - достаточно только представить, что в словах Эммалайн есть доля истины, как горький привкус разочарования сменяется у него нетерпеливым интересом. - Смерть насильственная - а она всегда раскрывает интересные особенности...
Он без слов смотрит на Вэнс, гадая, подумала ли и она о предсмертном проклятии Марлен Маккинон, которое теперь наказывает Рудольфуса через Беллатрису и наследника.
Насильственная смерть, злонамеренная, жестокая - в магическом мире, не знакомом с маггловским оружием массового поражения близко, это по-прежнему страшное преступление, а не строчка в криминальной хронике, и Лестрейндж, в общем-то, допускает мысль, что эта самая насильственная смерть вполне могла выпустить на волю ту часть предполагаемой природы Хорезми, которая контролировалась его магией.
Теория, конечно, дикая - но дикая в первую очередь своею оригинальность. Лестрейндж не так чтобы большой поклонник оригинальности, но в науке ее ценит.
-  Ты полагаешь, очаг должен быть один? - Лестрейндж обходит труп со стороны головы, выбирая место получше и поигрывая волшебной палочкой. В этом нет необходимости, но он ответственный ассистент и не собирается допустить, чтобы руку дернуло в самый неподходящий момент. У них один-единственный возможный потомок ифрита со спекшимся мозгом, чтобы найти другой подобный материал, придется привлекать Нарциссу и то не факт, что она одобрит деятельность Лестрейнджа, так что он крутит кистью, наклоняется ближе, чувствуя исходящий от трупа запах копоти, ранее не чувствующийся, и точным Секо делает надрез на указанную глубину в похожем на сожженную цветную капусту мозге бывшего артефактора.
Даже короткого рассекающего заклятия хватает, чтобы обгоревшие края осыпались пеплом.
Лестрейндж недовольно морщится, кидает рассеянный взгляд вглубь надреза, думает, что пора бы обедать - и ведь проклятый домовик опять приготовит что-то вроде вареной брюквы или картофельных котлет, будь он неладен. Стол Черча и то разнообразнее, чем стол Рудольфуса - немудрено, что младший Лестрейндж питается в других местах.
От мыслей о привлекательности стейка Рабастана отвлекает кое-что другое - в надрезе он определенно видит какое-то потемнение посреди серого пропеченого мозгового вещества.
- Эммс,  - в минуты душевного волнения он будто возвращается в школьные годы чудесные, где полудетские сокращения имен, принятые в семьях или в очень узких кругах, были в ходу, - ты только посмотри...
Впрочем, едва ли Вэнс нуждалась в его приглашении - даже разочарование не могло заставить бывшую старосту не довести до конца начатое дело.
Лестрейндж ничтоже сумняшись сует палочку прямо в голову бедняге-Хорезми, отгибает отрезанный ломоть, чтобы убедиться, что ему не показалось - в глубине хорошо пропеченного мозга имеется пятно, напоминающее... Напоминающее руну кано!
Целую секунду Лестрейндж спрашивает себя, не сошел ли он с ума окончательно, раз ему начинают чудиться руны везде, но все же не может отрицать, что потемнение в самом деле похоже на пиктографический символ.
- Кано. Руна внутреннего огня, - бесцветно замечает он, разглядывая выжженую перевернутую на бок галочку.
Проклятый артефактор, неужели сам с собой сделал нечто подобное - или это отметина его происхождения, тот самый очаг, который искала Вэнс?
Он вытаскивает волшебную палочку, равнодушно обтирает ее о немаркие штаны и обходит артефктора, двигаясь к его правой руке. Приподнимает ту и кивает сам себе - на локте у трупа шрамы складываются в уже знакомую ему руну кано. Это понятно - артефактор наверняка высоко чтил кано, дарующую вдохновение и возможность создавать нечто новое, это, в конце концов, напрямую было связано с его родом деятельности, но что могло оставить такой же знак в мозговой ткани, не знает даже Лестрейндж, который вообще-то был внимательным учеником и впитывал знания не только в Хогвартсе, но и из рассказов магов, с которыми сводила его жизнь.

+1

12

Мистер Черч, потеряв терпение (так можно и с голоду умереть) начинает орать дурниной. С его точки зрения происходит чистой воды безобразие – еду используют не по назначению. Открыто воспрепятствовать этому он не может, но права голоса у него никто не отнимал. Эммалайн к коту лояльна, и кусок из таза левитирует в угол и падает на пол.
Сама мисс Вэнс, не отрываясь, наблюдает за процессом. Она не знает, был ли артефактор интересной личностью при жизни, но после смерти он оказался прямо-таки полон сюрпризами. Сложно сказать, что она ожидала увидеть после манипуляций Рабастана. Эммс вообще старалась не давать волю воображению, а то не заметишь, как будешь верить в то, во что хочется верить, а не в то, что видишь своими глазами. Но уж точно она не ожидала увидеть в мозгах потомка ифритов нечто, весьма похожее на руну.
Весьма. Сначала Эммалайн включает на полную мощность критическое мышление. Точно ли это руна, или может быть, какое-то случайное пятно, появившееся  на фоне непонятного возгорания? Она разглядывает спорный объект, отступает на полшага назад, зажмуривается, открывает глаза. Нет, пятно не исчезает, не приобретает других очертаний, и, наконец, критическое мышление мисс Вэнс сдается и говорит: «Ну почему бы и нет, в конце концов».
- Хорошо. Кано. Пусть так.
Мистер Черч поднял голову, прислушиваясь – не зовут ли его за добавкой.
- Но я понятия не имею, как такое можно с собой сделать, Рабастан. Но не родился же он с этой руной в голове? Или родился?
Слишком много бездоказательных предположений для рациональной Вэнс.
Эммалайн начинает ходить по подвалу, рассеяно оглядывая стеллаж с образцами, гору маггловской одежды, труп едва не вывернутый наизнанку их с Рабастаном стараниями. Но не вывернутый же…
Взгляд ведьмы из рассеянного становится острым, недобрым. Ничего хорошего этот взгляд не сулит. Трупу, разумеется, но и мистер Черч на всякий случай уходит в тень, доедая свою пайку.
- Вполне возможно, это не единственная руна в труднодоступном месте. Предлагаю отделить кожаный покров и мышечную ткань от костей и посмотреть, нет ли на них чего-нибудь подобного.
Сама по себе руна – это руна. Но несколько рун, расположенных в определённом порядке – уже заклинание.
Артефактору и потомку ифритов предстояло обнажиться перед естествоиспытателями до конца…
Мысль о том, не могут ли руны, нанесенные таким вот затейливым образом спасти, скажем, Беллатрису и ребенка еще не оформилась в голове Вэнс, но витала вокруг, дожидаясь момента.

Отредактировано Emmeline Vance (1 августа, 2017г. 19:45)

+1

13

- Если родился, это, без сомнения, подтверждает теорию о его загадочном происхождении. Ни у кого раньше никаких рун на мозговой ткани не было, не так ли? А здесь - есть, да еще и имеющая прямое отношение к мифам об ифритах.
Лестрейндж все еще держит труп за правую руку, но в этом жесте нет ни следа романтики - неспешно орудуя палочкой, он с помощью невербального Секо надрезает кожу под татуировкой и приподнимает, продолжая срезать. Торговец упитанный, и Рабастан постарался минимально повредить кровеносные сосуды, так что под приподнятым лоскутом кожи перламутрово мерцает жировая прослойка без следов каких-либо знаков.
Впрочем, Вэнс выражается ясно - снять кожу, очистить кости. Не просто выпотрошить Хорезми, но изучить его досконально.
Для начала - освежевать: Лестрейндж не часто варил и варит зелья, но разделать животное на ингредиенты умеет, а труп сейчас не сильно отличается от какого-нибудь гоблина или соплохвоста.
Он возвращается к разрезу грудной клетки, придерживает тело за плечо, придавливая его к столу, и резкими взмахами продолжает разрез, рассекая брюшину и пах.
Кастует кровоостанавливающее - но Хорезми мертв уже давно и опасаться особенно сильного кровотечения бессмысленно.
Сосредоточенно надрезая кожу вокруг татуировок, Лестрейндж снова возвращается мыслями к сожженному мозгу артефактора.
- Он знал, что умрет, - сообщает он Эммалайн между делом. - Понял, что умрет, так что если то, что произошло с его мозгом - это результат срабатывания своеобразного механизма самоуничтожения, то это вполне возможно. Вот только я контролировал его руки - он не мог вызвать активность руны никак иначе, кроме как усилием воли или собственным желанием. А это, согласись, еще более невероятно - магия, основанная на чем-то, что не подразумевает использование палочки или ритуала.
Впрочем, даже ритуалы подразумевают использование волшебной палочки  -  в ходе подготовки, для изготовления артефакта или непосредственно во время проведения ритуала. И в том, что Хорезми никак не мог активировать эту руну привычными способами, Лестрейндж мог бы поклясться: они с Арном предусмотрели все - артефактор не мог ни выговорить заготовленную формулу, ни произвести необходимые пассы.
Не мог - но все же что-то произошло с его мозгом.
Лестрейндж продолжает срезать кожу с трупа, раскладывая ее вокруг на свободные края стола - и думает.
- Хорошо бы отправиться в Египет. Поговорить с его родней.
Для него это, конечно, все равно что мечта - впрочем, думает Лестрейндж, есть же способ покинуть Англию, никак не связанный с порт-ключом или каминами.
Маггловский транспорт - вот о чем им с Вэнс стоит подумать. Маггловские самолеты.

+1

14

Если бы покойный потомок ифритов мог видеть, с какой жадностью и вниманием исследуются его бренные останки, он бы понял, что умер не зря. Вэнс даже мысли не допускала, что перед ними какой-то уникум, создание светлых или темных сил, существо, подчинившее себе сложные искусства, как Лорд. Это означало бы, что все тайны Хорезми унес с собой в могилу, а это было бы слишком жестоко – столько вопросов и так мало ответов, по сути, одни предположения. Нет, куда логичнее предположить, что где-то существуют еще несколько подобных образцов. Они живут, дышат, мыслят… пользуются своей странной магией…

- Дед рассказывал мне о племенах, в которых маги никогда не слышали о палочках. Но там всегда что-то было – идолы, куклы, посохи, пирамиды. Что-то, что собирает силу и помогает ею пользоваться… И тут что-то должно быть! Должно!
Рабастан методично очищает плоть с костей, и они уже белеют на столе, проступают сквозь остатки плоти, как чудовищные белесые корни… или, скорее стебли. На такое сравнение Эммалайн, вероятно, натолкнула память о Десмонде Оливере Вэнсе и его приключениях.
Тело – стебель, или ствол, голова – цветок – раскрытый, распахнутый, испепеленный…
Бездействовать Вэнс не может, и присоединяется к Рабастану, начав разделку трупа с другой стороны.
И сразу же… Нет, не руны. Руны бы Эммалайн узнала. Но определенно что-то. Что поднималось от стопы к колену в какой-то причудливой вязи, оплетая кость.

Руны.
Знаки.
Тело, в котором остается все меньше человеческого. Тело, которое все больше походит на какой-то предмет, и с ним обращаются как с предметом.
Вэнс отходит от стола, боясь лишний раз вздохнуть. Мысль, которая пришла ей в голову, совершенно абсурдна. Настолько, что она колеблется – озвучивать ли ее Рабастану.
Глупо. Они не в школе, и никто не снизит баллы за неправильный ответ.
- Рабастан… ему не нужна волшебная палочка. Он сам… такой…  Понимаешь?
Сам ли Хорезми с собой такое сотворил, с ним ли – в результате обряда? Трудно сказать наверняка, но Эммалайн сейчас видела ясно весь замысел создателя этой картины, хотя, картина была еще не ясна.
Вэнс, предоставив другу детства раздумывать над ее словами или сразу записать ее в сумасшедшие, принимается лихорадочной настойчивостью очищать кости трупа от плоти.
- Кость. Понимаешь, Рабастан? Кость тоже может быть материалом для волшебной палочки, это не обязательно должно быть дерево!

Отредактировано Emmeline Vance (8 декабря, 2017г. 21:00)

+1

15

Все, что Лестрейндж знает о магии, ратует за необходимость аккумулятора - чего-то, что сконцентрирует ментальный посыл мага и сделает возможным изменение в ткани реальности, сделает возможным воздействие на мир. Поэтому он только согласно кивает на слова Вэнс - да, что-то должно быть. Какой-то ритуал, какой-то артефакт - что-то, что всегда было при Хорезми.
У него крутится в голове какое-то воспоминание из недавних - не так давно он уже обдумывал эту проблему, уже сталкивался с чем-то, что рушило его уверенность в том, что магу нужна палочка или артефакт.

Он продолжает задумчиво очищать кости, раскручивая свой ассоциативный ряд, и едва реагирует на острожное предположение Эммалайн, поднимая голову.
- Сам такой? Что ты имеешь в виду?
Вэнс набрасывается на кости со страстью, которая интригует даже много повидавшего Мистера Черча.
Он не слишком одобряет то, как она крутит в руках неаппетитные мослы, зато до Лестрейджа начинает понемногу доходить.
Он тоже поднимает одну из уже очищенных костей, следит за рунической цепочкой, неявно выделяющейся на сероватой пористой поверхности лучевой кости.
- Точно, - его голос звучит поразительно спокойно - но это как раз такая неправильная у него реакция на то, как это поразила догадка Вэнс. Тем более, что все предпосылки были на виду, нужно было их только сложить правильно.
Он кладет кость намного осторожнее, чем до сих пор с ней обращался, торопливо принимается расстегивать рубашку, путаясь в пальцах.
- Ты, Мерлин всемогущий, абсолютно права. Хорезми не нужно было ничего - он сам себе и служил артефактом-активатором.
Живой артефакт. Магия не просто как потенция, растворенная в крови, но концентрированная, имеющая контрольные точки.
Ему нет прощения, что он отвлекся от того, что рассказывала ему Грегорович - несмотря на все эти хлопоты с полнолунием, которого он боялся до полусмерти, несмотря на найденный старинный склад хроноворотов, несмотря на эту возню с Хорезми он не должен был забывать о рассказах Грегорович
Его последнему шраму всего пять дней - это подарок Марии, гарантия ее выживания.
Шрам хорошо зажил - разве что чешется, розовый толстый рубец, на который неодобрительно косится Яэль, но не расспрашивает особенно после очевидного ухода Лестрейнджа от вопросов.
- Мария Грегорович, твоя коллега. У нее есть такое же.
Лестрейндж все еще смотрит на свой собственный шрам - выглядит занятно: у-образный разрез, напоминающий о тех, кто заканчивает свой бренный путь на столе, где сейчас лежит Хорезми. Только, в отличие от них, Лестрейндж жив.
Как и был жив Хорезми после того, как на его костях появились эти символы.
- И она отлично знает, что это и как этим пользоваться.

Им не нужно больше печалиться, что Хорезми мертв и ничего им не расскажет. У них есть тот, кто может рассказать.
- Ее отец - мастер волшебных палочек. Он сделал с ней что-то - превратил ее в живой артефакт. То же, что сделали с Хорезми.
Он сдвигает труп на край стола. Кот недовольно трется о ноги, обеспокоенно понимая, что что-то идет не по плану, но Лестрейндж только вновь отпихивает кота тяжелым ботинком, садится на стол, ощупывая свой шрам.
- Она умеет пользоваться этим. Умеет заставить это работать. Я не знаю, как, но умеет. Хочешь посмотреть, как это выглядит у живого... носителя? - он поднимает голову и смотрит на Эммалайн, чуть споткнувшись на последнем слове. - Вскрой меня. Прямо по этому разрезу. Это не очень глубоко, прямо на кости. С анестезирующими чарами я даже не почувствую.
Ну или не почувствует всю прелесть операции.
- Я хочу знать, есть ли отличия между тем, что у него,  - он коротко дергает подбородком за плечо, в сторону Хорезми, чья рука соскользнула с края стола и вызывает почти неприличный интерес любимца Вэнс, - и тем, что у меня. А ты?
Глупый вопрос. Конечно, хочет - они оба хотят. И узнают.
А потом... Ну, потом они навестят Грегорович.

+1

16

- Грегорович? Значит, Грегорович…
Это «значит» у Вэнс получается очень красноречивым. Можно сказать, многообещающим. Вот так, проведя с человеком столько времени бок о бок, обнаруживаешь в нем сюрпризы. Но ничего, Эммалайн нравятся сюрпризы.
Ей не нравится шрам Рабастана и то, что она ничего не знает о том, как он появился. И о том, что он скрывает.
Пожалуй, это очень близко к ревности. Не ревность, конечно, но рядом. Дети, брак, обязательства перед семьей – это та область, которая не имеет касательства к Эммалайн Вэнс (если только не нужна ее помощь, как целителя), но вот это вот…
- Это ее работа, да? Ладно, давай взглянем.
А с Марией разберемся потом.
Вэнс очень не нравится, что Рабастана кто-то вскрывает без ее ведома. Если бы возникла такая необходимость – размышляет она совершенно серьезно – она бы доверила такое только ему. Есть очень много вещей, важный для нее вещей, которые Эммалайн доверила бы только Лестрейнджу-младшему.
Но, как всегда, когда нужно заняться делом, Вэнс отодвигает все лишнее в сторону. Сейчас даже Хорезми со своими письменами и рунами на костях может полежать спокойно в стороне, он уже никуда не денется. Она увидит символ на живом… носителе.
На Рабастане.
Эммалайн едва заметно хмурится, впервые в жизни столкнувшись с неким подобием этической проблемы.  Она не хочет думать ос воем школьном друге, как об обезличенном «носителе», но если не думать, то работать намного труднее.
Анестезирующие чары Вэнс накладывает привычно, почти машинально.
Разрез по старому шраму – тоже ничего сложного, надо только постараться потом зарастить все так, чтобы не осталось следов, разве что шрам дорог Рабастану  как память, но это вряд ли. Кровоостанавливающее.

Мистер Черч заинтересован. Он привык к тому, что Рабастан его кормит, но значит ли все происходящее, что сегодня его будут кормить Рабастаном?

- Как ты?
Эммалайн, наконец, закончив, отступает на шаг.
- Тошнота, боль, тяжесть, головокружение?
Что-то вроде головокружения у самой Эммалайн, от волнения, а такого не было, даже когда она только пришла на стажировку в Мунго.
На грудинной кости действительно красуется знак. То ли вырезанный, то ли выплавленный. Свежий, еще светлый.
- У этого (небрежный кивок на потомка ифритов) знаки нанесены давно. У тебя – недавно. Что означают его – нам неизвестно, а вот этот… Для чего он?
Вэнс подавляет в себе желание коснуться кости Рабастана, потрогать знак пальцами. Одергивает себя. Это… это как-то неприлично. Друзья так не поступают.
- Ты хочешь его убрать?
Если Рабастан захочет избавиться от этой метки, она ему поможет. А потом будет искать случая переговорить с Марией Грегорович.
Потому что так и поступают друзья.

+1

17

Лестрейндж слишком занят своими соображениями в отношении возможностей, которые следуют из этого нового знания, поэтому что-то утвердительное хмыкает, забывая, что как-то не рассказал Вэнс про то, что случилось после ее аппарации с Рудольфусом.
С другой стороны, лучше поздно, чем никогда - да и он сразу думал, что рассказывать о таком стоит с наглядными иллюстрациями, а тут вроде бы и удачный момент.
Немногословность Эммалайн его не удивляет и не напрягает - ей тоже есть, о чем подумать, так что тут все в порядке. Если эта немногословность продиктована тем, что Вэнс испытывает вполне понятное недовольство вторжением Грегорович в частный мир Лестрейнджей - до сих только Эммалайн имела о нем наиболее детальное представление, замещая весь госпиталь собой в эти полгода с августа - то Лестрейндж ничего такого не замечает.
Анестезирующее действует хорошо, сразу же - как будто его в грудь ударили ледяной глыбой, вышибая воздух и способность ощущать боль.
Он чуть ежится, когда рубец начинает расползаться, рассеченнный и тут же прибитый кровоостанавливающим.
Обрывки наложенных швов торчат в разные стороны, но эстетическая сторона Лестрейнджа не волнует - скорее, волнует это досадное ощущение собственной смертности.
Он поднимает голову, чтобы не смотреть на себя, на то, как выворачивается чуть ли не наизнанку - куда больше ему нравится смотреть на сосредоточенную Вэнс. Это успокаивает, он знает, что она  - профессионал.
И, чтобы отвлечься еще сильнее, он начинает рассказ.
- Когда вы с Рудольфусом аппарировали из парк, - может, он и беглый террорист, но все еще по привычке прибегает к максимально нейтральным формулировкам, хотя ему до сих пор хочется выбить из Рудольфуса эту самоуверенность, чуть было не стоившую им с Грегорович встречи с аврорами, желательно, выбить вместе с зубами, - нам с Марией пришлось быстро принимать решение о том, что делать.
Рудольфус еще и намекнул - хотя, конечно, намеком там и не пахло, это была прямая угроза, - что чем скорее Рабастан притащит Грегорович в коттедж, тем целее будет Вэнс. Рабастан в таких вещах не склонен был брату не верить: Эммалайн действительно была полезна и не доставляла хлопот, но для Рудольфуса такие вещи никогда не играли существенной роли, а как он в самом деле относился в Вэнс, знал разве что он сам.
- Авроры отреагировали на непростиловку довольно быстро, поэтому я не стал тратить время на дальнейшие переговоры - просто потащил Грегорович на выход, запихнул в первый попавшийся маггловский автомобиль с водителем и мы уехали оттуда, не оставив аврорам свежего следа аппарации. Должно быть, Грегорович усмотрела в этом угрозу.
Он снова останавливается - ладно, она в самом деле могла усмотреть угрозу, он действовал грубо и не тратил время на пояснения.
- И тоже отреагировала.

Лестрейндж прислушивается к себе, но качает головой - нет, все нормально.
Скашивает глаза, опускает голову, почти тыкаясь подбородком в начало шрама, разглядывает эту ровную руну, светлеющую на кости.
Трогает сам, удивляясь неожиданной шершавой теплоте кости, тому, что он жив - и при этом вот так раскрыт.
Кот вопросительно мяукает, чувствуя запах свежей крови - обычно этот запах обещает ему еще теплые лакомые кусочки.
- Это символ заключенного между нами магического договора. Это не руна, но... Драккл, я даже не знаю точно, что это. Больше всего похоже на Манназ, руну сотрудничества в Старшем Футарке.
Убирая руку - кажется почти непристойным ковыряться в собственной вскрытой грудной клетке на глазах Вэнс - Лестрейндж заканчивает рассказ:
- Она рассказала, что не может аппарировать из-за того, что один из рисунков на ее костях оказался поврежден после старого перелома. Но что все эти рисунки ее защищают от многих заклинаний - вроде постоянных щитовых чар, не требующих ни взмахов палочки, ни дополнительных артефактов. Как у Хорезми. Я не поверил, и мы... поставили эксперимент. Очнулся я у нее дома. Уже с этим.
Снова коснувшись груди рядом со шрамом, Лестрейндж угрюмо хмыкает - если Эммалайн посчитает, что он повел себя как идиот, она будет совершенно права.
- Она сказала, что это обеспечит ей паритет. Что любое мое заклинание, нацеленное на нее, отразится на мне. Как ты понимаешь, я проверил и эти слова. Она говорила правду. Вот почему мы задержались.
Кому он рассказывает, Вэнс не хуже него знает, насколько увлекательными и затягивающими могут быть эксперименты. Особенно эксперименты на себе.

- И конечно, я хочу это убрать. Я попросил бы раньше, но не доходили руки.
Хватит с него всевозможных Обетов, клятв и договоров - ни к чему связывать себе руки еще и тем, о чем он знает только со слов Марии.
- Ты думаешь, можно будет просто выжечь символ? Или испортить его иначе? Не хотелось бы потерять возможность аппарировать или еще что, как это случилось с Грегорович.
Аппарировать, легиллементить или колдовать в принципе - на что он будет похож, лишившись чего-то из этого списка. Особенно сейчас, когда, чтобы выжить, требуется уметь намного больше.
- Ты знала, что Грегорович способна на такое?  -спрашивает Лестрейндж между прочим, чинно положив руки на колени и стараясь не обращать внимания на голодный взгляд суетящегося внизу Черча.

+1

18

– Понятия не имела, - честно отвечает Эммалайн. – А жаль!
Такие вещи действительно лучше знать и желательно заранее. Кроме того, подобное знание несет в себе массу возможностей. Вэнс охотно позволила бы себя вскрыть и нарисовать на костях хоть весь рунический Альманах постранично, если это даст ей возможность прибегать к магии, не пользуясь палочкой.
– Давай рассуждать вместе, – предлагает она, как в школьные годы, словно речь идет о каком-то особенно сложном задании. – Символ один, назначение у него, скорее всего, одно. Защитить Грегорович от тебя. Времени у нее было немного, на что-то особенно сложное или каверзное его бы не хватило. Что-то простое, но эффективное, как дубина. Испортить – самое легкое, но ты же знаешь, что такое руны. Черточка туда, черточка сюда, и значение меняется.

Мистер Черч теряет терпение и стыд, прыгает на стол, принюхиваясь к Рабастану. Обычно коту тут можно все, но сейчас Вэнс не на его стороне.
Кот испытывает незабываемое чувство свободного падения на кучу тряпья в углу.

– Давай уберем ее совсем. Костерост у меня есть, но знак не кажется врезанным слишком глубоко… Можно?
Эммалайн подавляет естественное смущение – все же речь идет о Рабастане – и осторожно прикасается к кости. Кость теплая.
– Да, это неглубоко. Не думаю, что будут какие-то последствия. Но решать тебе.
Это кости Рабастана. Ему решать, как ими распорядиться.
– И… И мне жаль, что все так получилось. С Грегорович.
Это практически извинение за то, что Эммалайн практически чувствует свою вину за случившееся. С другой стороны, если бы не эта случайность,  у них в руках не было бы такой замечательной возможности узнать побольше о рунах на костях. Потом бы, конечно, навестить потомков ифрита и сделать некоторые уточнения.
В идеале – обзавестись собственным Мастером.

Знаки на костях, омываемые кровью, которая несет в себе колоссальный магический потенциал, не зря же они с Рабастаном столько времени тратят на эксперименты. В этом есть поэзия. Куда более понятная Эммалайн, чем стихи, которые читал ей Деррик.
Любопытно, сработает ли это, скажем, в виде шрамов на коже, или татуировках? Вэнс интересует практическая сторона. То, что касается стороны теоретической – тут она рассчитывает на Рабастана. Руны – его конек, как и все, что имеет скрытый смысл, все, что открывает свои тайны постепенно и неохотно. К тому же, в некоторых вещах Эммалайн согласна с методами Рудольфуса. Если найти того, кто знает, и достаточно настойчиво спрашивать, то он заговорит.
Значит, им надо найти того, кто знает, и если это будет Мария – Эммалайн будет особенно рада.

Отредактировано Emmeline Vance (9 декабря, 2017г. 17:26)

+1

19

- Можно, - отвечает он быстро и уверенно, хотя уверенности как раз и не чувствует. Отвечает быстро, чтобы не дать себе передумать, хотя то, как Вэнс тянется к нему - это напрягает.
Его сейчас даже кот напрягает, а кот вообще обычно редко им замечаем.

Зато прикосновение отзывается разрядом через все тело.
Лестрейндж дергает плечом, отчего аккуратный разрез смещается, натягивается, кровоточит.
- Драккл. И нет, если уж на то пошло, это, скорее, везение. Если бы не Мария, мы бы с ног сбились, разыскивая тех, кто знает больше о символах Хорезми. А так можем зайти с другой стороны.
Он говорит о том, что им нужно будет узнать все об этих костяных украшениях, как о само собой разумеющемся - но ведь это очевидно. Лестрейнджу не нужно озвученное согласие Вэнс - это согласие он и так читает в ее взгляде. Куда уж больше.
Перехватывая ее за руку, он все же прекращает контакт со своей, помилуй Мерлин, открытой костью - слишком это все... Слишком.
- Костерост точно поможет?
Впрочем, почему бы и нет - если обойтись без смещения, если зелье подействует...
- Нет, постой. Костерост восстановит целостность кости, нарастив на поврежденный участок хрящ, а затем костную ткань, но разве это уберет символ? Уберет полностью, я имею в виду?
Лестрейндж не колдомедик, поэтому он хочет разобраться.
В пользу гипотезы Вэнс работает то, что Мария хромала, значит, ее символ был поврежден и не восстановлен, вот почему она потеряла способность к аппарации, а не из-за самой попытки воздействовать на него - но Лестрейндж предпочел бы уничтожить знак полностью. Уничтожать проблему - это так по-семейному.
- Может, лучше соскоблить его и потом залить в меня костерост?

Соскоблить - даже звучит противно. Противно и многообещающе: он начинает прикидывать, хватит ли местного анестезирующего, и, чтобы отвлечься, приманивает к себе блокнот.
- Зарисую пока и это, - уложив раскрытый на чистой страниц блокнот на колено,  Лестрейндж пытается перерисовать знак в том же масштабе, да еще и обозначить его точное местоположение - потому что это может быть важно, не случайно же Грегорович из всех костей Лестрейнджа предпочла грудину, - но вскоре недовольно отпускает перо: выходит у него из рук вон плохо.
- Нам нужна камера. Устройство для колдографии или что-то вроде этого. Зарисовать все руны с Хорезми, да мало ли...
Конечно, мало ли - останавливаться они не собираются, пусть баллы и остались в далеком прошлом.
Им вообще много чего нужно. Например, Мария Грегорович. Разговорчивая, готовая делиться своими секретами Мария Грегорович, ошибочно решившая, что может контролировать одного из Лестрейнджей.
И раз уж Рабастан все равно вспоминает о Хорезми, в частично разобранном виде ожидающем возвращения интереса к себе, он считает, что испробовать уничтожение символа стоит на том - благо, артефактору уже все равно.

Вот только стоит ему вооружиться ножом поострее и приняться стесывать руну с лучевой кости, так и просящейся в руку, как она тут же нагревается. Отбросив кость, так и не слезший со стола Лестрейндж с интересом наблюдает, как она обугливается и как осыпается пеплом в том месте, где был вырезан символ.
Ну, по крайней мере, это приличная версия для ответа на вопрос, почему Мария предпочла грудину. С такой дырой в грудной клетке можно надолго отбросить идеи об удалении символа.
- Ну, по крайней мере, мы знаем, как реагирует мертвый организм на попытку удаления знака, - бесстрастно замечает Лестрейндж.
Ничего - если ему не удастся удалить руну на себе, всегда можно разорвать связь, убрав человека на ее противоположном конце. Или просто выяснить, как реагирует организм живой - хотя особого оптимизма Лестрейндж не питает: не случайно же Грегорович не стала выправлять или уничтожать свой поврежденный символ, а притерпелась к невозможности аппарации.

+1

20

Рассыпавшаяся кость Хорезми заставляет Вэнс задуматься о неприятном. Например, что вот так же может случиться с Рабастаном при попытке соскоблить с его ребра этот дракклов знак. И пожалеть, что Марии тут нет. Что нельзя на ней, живой и относительно здоровой провести этот опыт и не рисковать Лестрейнджем.
Руку она, конечно, убирает, но на кончиках пальцев все равно остается память об этом, прилипает, отпечатывается где-то в голове. Но сейчас Эммалайн об этом думать не будет. Она понимает реакцию Рабастана, или думает, что понимает.
Мистер Черч, кажется, тоже для себя что-то понял и затих.

- Мы не можем так рисковать, - в голосе Эммалайн искреннее сожаление о том, что такой эксперимент пока что – только временно – нельзя довести до конца. – Давай оставим все как есть до того, как найдем Грегорович, или… знаешь что, давай закроем руну серебряной пластинкой. Вряд ли это решит проблему целиком, но, думаю, серебро ослабит знак.
В их ситуации и это может быть неплохим временным решением.
Конечно, Хорезми мертв – и, может быть, в этом дело. Может быть, дело в его сложно-ифритском происхождении. А может быть, секрет кроется в той рунической цепочке вкупе с письменами, может быть, она запускает механизм уничтожения, но слишком много этих  «может быть». Эксперимент с таким количеством проводиться не может. Не на  Рабастане. Возможно, кто-то из тех, кто умер в этом подвале, считал мисс Вэнс безумным чудовищем, но у этого безумия есть границы и рамки.
Правда, есть и достаточное количество темных углов, о содержимом которых Вэнс только догадывается…

Рабастан говорит о колдографии – и в его словах есть резон, можно было бы заниматься делом и не волноваться, что что-то ускользнет от твоего внимания. Но, с другой стороны – записи легче зашифровать и спрятать. Так что  обсуждение этого вопроса Эммалайн решает отложить на потом. пока что у них на повестке дня Лестрейндж с откровенно вскрытой грудной клеткой, и такая откровенность их обоих явно смущает.
И что-то просится наружу из памяти… что-то забавное и немного грустное. Вэнс разрешает себе вспомнить, а вспомнив – едва заметно улыбается. Но, чтобы Рабастан не подумал, что она улыбается его костям, Эммалайн поясняет:
- Я вспомнила, как как-то раз застала кого-то из девочек возле ванной комнаты старост. Кажется, это было на шестом курсе. Кажется, они надеялись увидеть кого-то из мальчиков в… гм… недостаточно одетом виде.
Это была Дейзи Бишоп и она надеялась увидеть Рабастана. Но это имя Вэнс не произносит, не хочет напоминать ему о мисс Розовый Лак и о том, что с ней потом случилось.
- Ну, я и подумала, что настолько не одетый староста их изрядно бы напугал. Ну что, оставляем, как есть, или серебро?  Пожалуй, насчет костероста ты прав.

+1

21

Ему нравится идея с серебряной пластиной - серебро вообще часто используется при создании артефактов, да и ритуалисты предпочитают именно его из-за, как считается, лояльности к магической деятельности. Даже до магглов дошли отголоски специфического отношения к изделиям из серебра - не то оно у них считается лечебным, не то ан-ти-бак-те-ри-аль-ным, по слогам мысленно проговаривает Лестрейндж.
Словом, от серебряной пластины хуже не будет.
В смысле, он считает, что не будет.

На память приходит Петтигрю - Петтигрю и его серебряная зачарованная рука.
Рабастан против серебряной руки ничего не имеет: более того, раз уж перед ним стоит вопрос о том, как избавиться от Метки, из-за которой любые планы побега рассматриваются лишь в гипотетическом ключе и начинаются с условия отсутствия Метки или наличия чего-то, что будет глушить эту связь с Темным Лордом, он готов обе руки заменить на серебряные, если такова будет цена побега.
Впрочем, цену ему еще никто не озвучивал, а потому соглашаться пока бессмысленно.
В общем, это не самые приятные мысли, поэтому Лестрейндж не без энтузиазма встречает возможность отвлечься от них - и Эммалайн именно такую возможность ему предоставляет, не иначе, шестым чувством улавливая эту необходимость - со взаимопониманием у них всегда был полный порядок.
Он поднимает взгляд от очередной попытки перерисовать символ в точности, сначала хмурится, не понимая, о чем говорит Вэнс, а затем ухмыляется - для них обоих, скорее всего, это один из самых человечных разговоров за все время, начавшее новый отсчет, для него - с момента побега, а для нее - с похищения.
- У вас - я имею в виду, у девочек - не было... Ну, всех этих колдо? "Французские кузины" и типа того, но для девчонок?
Вполне естественный для шестого курса интерес - и Лестрейндж считает, что те, кого Эммалайн поймала возле ванной, могли бы получить куда больше информации намного более простым способом. Впрочем, сразу же приходит ему в голову, интерес мог быть, так сказать, адресным.
Это делает для него ситуацию смутно-неловкой - в конце концов, в обсуждаемый отрезок времени лично его интересовала сама Вэнс. Не то чтобы он блуждал по коридорам, ведущим к ванной, пока она была там - но, будь такая возможность и не будь он занят, то, возможно...
Словом, так сразу предать анафеме интересующихся Лестрейндж не может, поэтому неопределенно хмыкает и также неопределенно обегает взглядом фигуру стоящей перед ним Эммалайн - смутная неловкость перерастает в неловкость определенную: как-то они не поднимали тему прошлого, особенно их общего, особенно того, которое не включало в себя приключения втроем, а тут вот она сама по себе возникла, стоило только Вэнс подержать его за ребро.
Впрочем, Лестрейндж мастер перекрывать кислород всему такому нерациональному - и изгоняет призрак шестого курса из подвала.

- Настолько не одетый староста раздражает даже самого себя - хорошо, что ты колдомедик, - мысль о том, что Эммалайн тоже могла питать порочные надежды, ему даже в голову не приходит - как и вопрос, а что она, собственно, делала возле ванной. - Давай пластинку и вернем все как было. Шрам, конечно, не вот какое украшение, но чем дольше я вижу собственное легкое - это же оно вон там, да? - тем меньше хочу продолжать его видеть.
По крайней мере, теперь они чуть больше знают - чуть больше видели.
- Здесь есть серебро, чтобы мы могли трансфигурировать пластинку? - возвращается Лестрейндж к деловому тону - и неспроста. У него в карманах и десятка кнатов не завалялась - не то что сиклей, которых хватило бы на задуманное.

+1

22

– У тебя хорошее легкое, - подбадривает Эммалайн школьного друга.
Не без гордости подбадривает – легкие семейства Лестрейнджей после Азкабана во многом предмет ее неустанных забот.
– Цвет неплохой, явственных патологий нет. Второе, думаю, тоже не хуже.
Лично Вэнс легкое Рабастана очень нравится, и то, как оно дышит. И ребро, если уж на то пошло. И вообще, его внутренний, так сказать, мир.
Эммалайн немного смущается таких мыслей и отходит к стеллажам, где, за одной из банок, хранится коробочка с ее немногими сокровищами, взятыми из дома вместе с тетрадями и мистером Черчем. Достает и взвешивает на ладони медальон дедули – тяжелый, серебряный. Магии в нем нет, во всяком случае, Эммс ее не выявила, а вот серебра на заплатку для Баста хватит. Все эти вещицы Эммалайн перенесла в подвал после того, как домовик был заподозрен в вуайеризме и нездоровом интересе к личным вещам Вэнс.
Вообще, Эммалайн все чаще задумывается о наследии дедули. В свое время она ушла из дома, во взрослую жизнь, сопровождаемая истерикой матери, и оставила в особняке много ценного, что по праву принадлежало ей. Потом жалела, но не хотела ворошить прошлое. Но сейчас, пожалуй, это самое прошлое она бы поворошила. Да что там, оно, можно сказать, само…

– «Французские кузины»? Мерлин, мистер Лестрейндж, это звучит ужасно непристойно!
Вэнс улыбается, по-настоящему улыбается. Но ей, в то же время, немного неуютно. Все это так нормально, что даже пугает. Все эти воспоминания о школе. Они, как бы, оба стремятся к нормальности, но вот это, это слишком нормально...
– Никогда не видела у девочек ничего подобного. Впрочем, возможно, от меня хорошо прятали этих… французских кузенов.
Эммалайн возвращается к столу, показывает Рабастану медальон.
- Пойдет? Извини, но процедура будет не очень приятной…
Медальон зависает в воздухе, красиво так, изящно. Затем, с помощью волшебной палочки целительница заставляет его расплавиться. Серебро растекается, стирается выбитое на нем изображение цветка – орхидеи, конечно...
Наверное – размышляет Эммалайн – с ней все же что-то не так. Она любила дедулю, но все же медальон для нее – это просто серебро с символом. Не память о дорогом человеке. Не наследие, которое надо беречь. Хотя, конечно, в каком-то смысле она его берегла… Но как пластина на грудине Рабастана этот медальон более ценен. Возможно, он защитит Лестрейнджа-младшего от Марии. Это очень удобно, если она будет думать, что они так и не могут напасть друг на друга, а тут – такой сюрприз.

Расплавленное серебро мягко растекается на кости, закрывая руну. Боли Рабастан не должен чувствовать, у Вэнс хорошие анестезирующие чары, но от запаха паленой кости никуда не деться. Что уж там, Баст создан из плоти и крови. И этой плоти, и этой крови сейчас все происходящее очень не нравится.
Зато серебро скрыло знак и поблескивает с претензией на элегантность.
Эммалайн довольна, и смотрит на Рабастана, пытаясь понять – доволен ли он.

0

23

Комплимент легкому отзывается в Лестрейндже благодарной теплотой: кто знает, не вернись за ними Лорд в прошлом августе, не стал бы он, Рабастан, следующим, умершим в Азкабане как Крауч или Мальсибер - пожизненное означало, что все они умрут в тюрьме, и не все от старости.
Не то что бы Лестрейндж в большом восторге от возможности умереть где-то еще - но мало что может сравниться с пневмонией, которая закончится в изученной до тошноты камере. Все познается в сравнении, а Азкабан дал ему удивительную меру для обретения оптимизма в сложных ситуациях.
Второе легкое Лестрейнджу тоже нравится - авансом - но он все же предпочел бы аккуратный шрам вот этому красно-розово-сероватому. И несмотря на то, что он может смириться с настолько очевидной уязвимостью на глазах Эммалайн - напоминая себе, что она колдомедик, что она его ну, друг, что она, в конце концов, принесла Непреложный Обет и просто не может причинить ему вреда, как и любому, носящему одну с ним фамилию - ему все равно становится комфортнее, когда она поворачивается спиной, отходит, ищет что-то среди многочисленных запасов, отсортированных по ряду критериев.
- Интересно, что бы ты сказала, если бы посмотрела на эти колдо, - отзывается он чуть натянуто на веселье в ее голосе, но этот вопрос, имеющий отношение к похороненному прошлому, отступает перед более актуальными соображениями.

Медальон - очевидно старинный, очевидно, дорогой, и, судя по всему, чем-то для Вэнс ценный - плавится, в воздухе появляется привкус металла. Не тот железистый, от крови, которым здесь уже никого не удивишь, даже кота, но другой - более резкий, более чистый.
Медальон, конечно, подходит - можно не экономить, пластинка полностью закроет эту недо-руну, и, в идеале, лишит Грегорович превосходства. В идеале - потому что о том, как все выйдет на практике, можно только гадать.

Анестезия в целом справляется: Лестрейндж отклоняется назад, чтобы ребро посильнее выпирало, а расплавленное серебро не стекло прежде, чем схватится, и поэтому ему отлично видно, как металл заполняет вырезанные углубления на кости, покрывает их сверху. Сначала еще виднеются следы неровностей, но медальона хватает на то, чтобы полностью уничтожить следы чужого вмешательства.
Вообще-то, смотрится даже неплохо, а разве что слегка необычно.
Кость вокруг заплатки чуть меняет цвет, чуть желтеет - но на этом, кажется, все.
Лестрейндж взмахом руки разгоняет запах жженой кости, перекрывающий запах металла, избегает взгляда Вэнс, выпрямляется: застывающая поверхность пластинки идет рябью, но не растекается.
- Спасибо.
Не факт, что это поможет, но он и благодарит за другое: за то, что они попытались. 
- Очень жаль, что пришлось испортить медальон. Это был чей-то из них? - он кивает на полуразделанного Хорезми за своей спиной. - Там был какой-то рисунок. Цветок?
Те, кто находят смерть в этом подвале, иногда попадают сюда с полными кошельками, или, как сам Хорезми, с целым багажом полезных вещиц. Лестрейндж еще не разобрался с полученным - и еще думает, не подключить ли к сбыту скарба артефактора Арна, которому сделать это может быть удобнее, чем разыскиваемому вдоль и поперек Лестрейнджу - но пока дело терпит: во-первых, лучше выждать и не привлекать внимание к имуществу пропавшего мастера, которое может быть узнано, а во-вторых, разбор чужих артефактов - дело нешуточное, поплатиться можно серьезно, если Хорезми додумался защитить свое добро.
Так что то, что досталось Лестрейнджу вместе с телом артефактора, пока ждет своего часа неразобранное - и Эммалайн воспользовалась чем-то из прежних запасов.
Лестрейндж понимает, что едва ли она вплавила бы ему в грудь серебро сомнительного происхождения, на котором могли быть какие-нибудь заковыристые чары, но медальон выглядел слишком многозначительно для безвредной маггловской моды на украшения.
- Зашьешь? - он снова смотрит вниз, на себя - серебряная клякса сияет в освещении над столом для вскрытия. Эта мысль - мысль, что он вскрыт - Лестрейнджу по вкусу не приходится, и он нетерпеливо ерзает, щурясь на серебряные блики. - В Мунго используют серебро?

+1

24

– Орхидея. Это был дедулин медальон. Помнишь, я как-то рассказывала тебе о нем? Охотник за редкими орхидеями, пропавший без вести.
В детстве было очень приятно гордиться дедом. Особенно потому, что более ничем выдающимся чистокровная семя Вэнсов похвастаться не могла. А так – о Десмонде Оливере Вэнсе упоминали даже в учебнике по травологии за четвертый курс, правда, лишь одной строчкой внизу страницы…
Не так уж это и много, если вдуматься, но и не так уж и мало.
– Да, зашью. Так будет быстрее, - неохотно признает Эммалайн.
Работая в больнице святого Мунго, Грегрович с пеной у рта доказывала – и доказала таки – что такой способ, позаимствованный у магглов, иногда эффективнее традиционного.
Разрез можно было бы заживлять экстрактом бадьяна, но на это потребовалось бы время и, к тому же, это болезненно.
Но бадьян все равно будет. Назовем это компромиссом.
– А потом наложу компресс. Это сделает шрам менее заметным.

Озвучив, таким образом, их дальнейшие планы, Эммалайн принимается за дело. Кривая игла и шелковая нить в подвале имеются. Тут вообще очень много всего полезного, скоро придется расчищать помещение рядом – отдельно под склад. И, пожалуй, еще одно, под камеры. Им нужно все больше расходного материала.
Вопрос Рабастана о медальоне возвращает ее назад, на много лет. Тогда ее уход из дома можно было с полным правом назвать драматичным. И глупым. Нет, уйти следовало, но не с одной сумкой, куда наспех были кинуты вещи, попавшиеся под руку. Но тогда все казалось неважным, кроме свободы и возможности, наконец, жить одной. Без вечных материнских придирок и нескончаемых попыток познакомить ее с очередным «замечательным молодым человеком».

– Знаешь, в доме родителей остались вещи, которые принадлежат мне. Дед так хотел. Я бы как-нибудь забрала их… поможешь?
Эммалайн поднимает глаза на Рабастана, чувствует себя удивительно неловко. Наверное, впервые она просит его о чем-то, не имеющем отношения к ее обязанностям колдомедика у Пожирателей Смерти и их экспериментам.
– У дедули были свои записи, и коллекция редкостей, - пытается оправдать она свою слабость, во всяком случае, ей кажется, что это слабость. – Возможно, они могут быть нам полезны.
Возможно. Но дело в том, что длительное общение с Лестрейнджами напомнило Вэнс о том, что у нее тоже есть корни, пусть не такие глубокие и славные. Но – есть. И сейчас для нее это важно.

Игла сшивает кожу, придавая бывшему старосте факультета вполне пристойный вид. От этого становится спокойнее всем и даже мистеру Черчу, для которого мир снова обрел привычные, уютные границы.
Кот дремлет.
Потомок спит вечным сном.
Эммалайн дотошно следит за тем, чтобы стежки выходили аккуратными, и ждет ответа Лестрейнджа-младшего. Одно другому не мешает. Кроме того, она размышляет о том, как и когда они отправятся на поиски Грегорович.
У них удивительно много планов, и, к сожалению, не так много времени.

+1

25

Так это еще был особо ценный медальон.
- Да, помню, - не очень хорошо, но то, что о деде Вэнс было написано даже в учебнике - пусть и травологии - в свое время произвело на Лестрейнджа колоссальное впечатление. Он тогда немедленно решил, что Эммалайн вполне достойна их с Розье компании - и ведь не ошибся.
Правда, написано было мало - но, одергивает себя Лестрейндж, это не всегда плохо. Например, о нем самом сейчас, безусловно, написано побольше - но он предпочел бы строчку в учебнике травологии, чем это.
Цветок на медальоне получает имя. Лестрейндж не уверен, что узнал бы орхидею среди других цветов - но Вэнс и не собирается устраивать ему экзамен. Она собирается его зашить, спасибо, Мерлин.
Анестезия еще действует, и он отрешенно наблюдает за тем, как Эммалйн натягивает кусок кожи на место, прикрывая блеск металла.
Заметность шрама его мало волнует - уже нет, но он не спорит: Вэнс действует как профессионал, и хоть тренировалась она в Мунго, без учета специфики того, на ком работает теперь, лучше не лезть к ней под руку.
- Я спал, когда Грегорович шила, - делится он. - Я вообще все проспал. Она меня оглушила и усыпила.
Ну еще бы: в противном случае, он едва ли дался бы без боя.
Грегорович - не Вэнс, а ему даже в ситуации Эммалайн потребовалась решимость, которой не так, чтобы промышленные запасы.
- Но, раз мы успели за час вернуться в коттедж,  - а ведь таким было условие Рудольфуса, - это и в самом деле быстрее.
Все это он говорит лишь для того, чтобы подбодрить Вэнс, пожертвовавшую для него памятным дедовским медальоном.
Лестрейндж понимает, каково это - лишаться, и считает, что Эммалайн и так пожертвовала немало, поэтому, когда она, едва ли не робко и уж точно осторожно заводит речь о своем доме, он весь обращается во внимание.

- Да, конечно, - нет ничего проще, чем согласиться. Вэнс смотрит снизу вверх, и лучше смотреть ей в лицо, чем на то, как натягивается кожа - его, между прочим, кожа - перед проколом кривой странной иголкой.
Интересно, думает Лестрейндж, знает ли она, что у нее меняется лицо, когда она заговаривает о родителях?
И, следующей же мыслью - интересно, меняется ли лицо у него, когда он говорит о брате или свояченице?
Когда Вэнс говорила о деде, она гордилась - гордилась так, будто только что ответила на сложнейший вопрос профессора, пока класс напряженно молчал.
Когда она говорит о доме - не о квартирке, где они уже побывали, а о том доме, где жила с родителями - у нее темнеют глаза, а линия рта становится напряженной и жесткой.
Это не делает ее некрасивой - вообще, Лестрейндж не оценивает Вэнс в таких категориях с шестого курса - но делает... другой.
Больше подходящей не этому подвалу даже - здесь-то он ее легко мог представить всегда - а всему этому в общем. Непреложным обетам, необходимости скрываться, терпеть нрав Рудольфуса - быть вне закона.

Он увлечен этой новой Вэнс, и потому кивает на ее попытку объясниться - какая разница. Это ее вещи. Они должны быть у нее.
Лестрейндж пропитан - отравлен - семейным отношением к собственности, поэтому никакие пояснения ему не нужны, не говоря уж о том, что он хочет возместить Эммалайн этот медальон, который теперь всегда будет с ним - и это безо всякого романтического смысла, обычно вкладываемого в подобные слова.
- Когда ты хочешь это сделать? Ты хорошо знаешь, какие чары стоят на доме? Тебя они пропустят? А меня? А твои родители живут сейчас там?
И тут он с разбега останавливается - а должен был подумать об этом сразу.
И замолкает, чувствуя, как игла и веревка протягиваются сквозь кожу и мясо.
Анестезия постепенно спадает, он уже чувствует не просто натяжение - но это даже к лучшему. Это его несколько дисциплинирует.
- Ты хочешь, чтобы о твоем посещении дома никто не узнал? - уточняет он.
С одной стороны, это естественно - Эммалайн Вэнс числится в пропавших без вести и, предположительно, мертвых, если ее похищение признали делом рук Пожирателей Смерти, а потому, логично, что получив письмо от нее, родители могут отреагировать по-разному, в том числе и совершенно ошибочно.
С другой стороны, она просит его о помощи - и наверняка подразумевает не то, что он подкинет ее аппарацией до ближайшего угла и подождет снаружи. Просит, как будто опасается, что, пойди она одна, могут возникнуть осложнения.
- Хочешь, чтобы мы тайно вломились в твой дом? - все еще обрабатывает эту мысль Лестрейндж, даже наклоняясь над Вэнс, отчего мешает ей, и снова выпрямляется, заводит руки за спину, упирается в Хорезми, ставшего тяжелее после смерти.

+1

26

Сначала Эммалайн заканчивает штопку, затем  делает компресс, пропитывая бинты зельями, обезболивающими и ускоряющими исцеление, и только после этого возвращается к обсуждению своего возвращения под родительский кров. Без компресса, кстати, можно было бы и обойтись, но ей не нравится этот шрам. Очень не нравится. Конечно, такое сильное чувство нуждается срочном обосновании, как и любое чувство, которое Эммалайн себе позволяет помимо ежедневного скудного (зато безопасного) эмоционального рациона, но с этим проблем нет, умница Вэнс тут же находит объяснение – Мария была неаккуратна, можно сказать, нарочито-неаккуратна. Она бы сделала лучше. А значит, надо переделать.
- Придержи компресс, - просит она, и с помощью палочки накладывает тугую повязку. – Это ненадолго, сниму через пару дней.
Она могла бы и сама, но после того, как грудная клетка Рабастана была открыта ее взглядам, кажется правильным сократить любые близкие контакты.
Как будто им теперь нужно больше воздуха. И Вэнс отступает, отводит от лица темную прядь. Одобрительно кивает себе, Басту и Хорезми, мир его праху. Он задал им непростую задачу, но они нашли верное решение. Это так же приятно, как двадцать лет назад.

От того, что Рабастан согласился ей помочь так быстро и, кажется, охотно, на душе становится  теплее. Казалось бы, что может быть нормальнее – попросить помощь у школьного друга? Хотя, в последнее время Эммалайн острожное пробует называть Рабастана просто «другом», без обязательной отсылки к школьным годам. Получить помощь и испытать при этом… Что обычно при этом испытывают? Чувство благодарности? Но с нормальностью в этом подвале все очень и очень сложно.
Сегодня, похоже, особенно.

- Лучше всего проникнуть тайно, я полагаю, - деловито отвечает она.
Рабастан, как всегда, задает вопросы по существу, и это очень помогает.
- Если отца и матери не будет дома - прекрасно. Если будут, и наше присутствие заметят…
Лицо Вэнс становится очень спокойным, как у человека, который принял решение и собирается идти до конца.
- Если заметят – примем меры, обливиэйт решит эту проблему, полагаю. Охранные чары ставил еще дед, отец только иногда подновлял, он в этом не так умел… меня они пропустят, пропустят и любого, кого я с собой приведу.

Эммалайн помнила, как охранные чары время от времени давали странный «сбой» и не пропускали домой миссис Вэнс, а она кричала, что мерзкий старик таким образом ей мстит. Милые, семейные воспоминания.
На смену им тут же приходят другие. Торопливо, как припоздавшие гости, боящиеся, что перед их носом захлопнут дверь…
Например, дедуля, показывающий ей, как можно незаметно забраться в детскую через террасу, вернее, по ее крыше, и подсказывающий, в какой точке лучше пройти охранные чары, так, чтобы никто в доме не заметил.
- Моя девочка, - с гордостью говорил он, гладя Эммалайн по голове. Истинная Вэнс, любящая приключения!
Это была неправда, Эммс не любила приключения, и не стремилась к ним, она просто хотела, чтобы мать оставила ее в покое, хотела немного покоя. И если ради этого пришлось учиться сбегать из дома, она научилась.

- Пошевели руками, и попробуй походить. Как себя чувствуешь?
Мистера Черча, кажется, интересует этот же вопрос, а еще - его будут кормить или надо уходить охотиться. Он предпочел бы первый вариант, поэтому ласково трется о ноги Рабастана, как будто и не заглядывал ему в душу (причем, буквально) голодными глазами несколько минут назад.

+1

27

Лестрейндж никак не комментирует готовность Вэнс накладывать на родителей обливиэйт. У нее опять происходит вот это с лицом и ему приходит в голову, что лучше не лезть. Да и с чего бы он решил, что ему нужно высказываться - он едва-едва помнит отца, всегда отдававшего предпочтение Рудольфусу, и лишь немногим лучше - мать, и то эти воспоминания будто затянуты паутиной. Даже память о Хогвартсе четче, но в любом случае, не ему делать выводы, насколько это нормально: скрывать от родителей то, что их ребенок жив, причем по воле самого ребенка.
Вэнс виднее - и если она считает, что им лучше прибегнуть к чарам забвения, так они и поступят.
На упоминании об охранных чарах он кивает уже решительнее, отпуская компресс, плотно прижатый повязкой и вытирает липкие и остро пахнущие чем-то лекарственным пальцы о штаны. Ну, значит, вламываться в прямом смысле слова не придется - очень хорошо. Не хотелось бы отбиваться от отряда авроров, прибывших по сигналу тревоги - особенно если они с Вэнс будут вдвоем.

Возясь с рубашкой - пальцы, выпачканные в компрессе, странно онемели, и теперь это чувство появляется и поверх сходящих анестезирующих чар, сводя боль к легкому дискомфорту - Лестрейндж спускается со стола, покидая гостеприимное соседство Хорезми, идет вдоль длинной стороны, попутно сосредоточенно возвращая на столешницу свалившуюся нетронутую руку артефактора.
Кот, смирившийся с тем, что Лестрейндж пока не пища, путается под ногами, рискованно задирая хвост и косясь на тяжелый ботинок, но остается безнаказанным: Рабастан поднимает руки вверх, разводит в стороны, чувствуя себя идиотом.
Свежий шов немного натягивается, это чувствуется, но ничего особенно неприятного или опасного - так же натягиваются шрамы на шее, на плече.
- Все в порядке, - он опускает руки, проходится по пуговицам, убеждаясь, что снова упакован в эту одежду с чужого плеча, принесенную Петтигрю Мерлин знает откуда и сменившую робы, снова привычно сутулится.
- Лучше, чем после того, как меня вскрыли в первый раз.
Он не имеет в виду сделать Вэнс комплимент - хотя есть все основания, она уже не первый раз демонстрирует достойный комплимента профессионализм и способность реагировать быстро и по существу - но констатирует очевидное: то, что он находился в сознании, на удивление благотворно подействовало на ясность мозгов. Как, впрочем, и отсутствие оглушающих и сонных чар.
Некоторое неудобство связано больше со странным ощущением непрошеной интимности - но это Лестрейндж списывает на свою излишнюю впечатлительность и наличие свидетеля, мертво смотрящего в потолок. 

Хорезми, поделившийся своими секретами, кажется Лестрейнджу уже предметом декора, недели пусть и в прошлом, но человеком. Он дал им догадку, дал намек - и теперь может быть забыт и сброшен со счетов окончательно.
Лестрейндж поднимает упавший со стола блокнот, переворачивает на чистый лист - он там пытался зарисовать символ на собственном ребре, и это не имеет отношения к артефактору, а только лишь к Марии - и рассматривает обрывки рунической вязи и линейки иероглифов.
- Займемся сначала Марией, - предлагает он, на всякий случай отрезая у Хорезми несколько прядей волос с макушки, лежащей отдельно - никогда не знаешь, когда потребуется чужая личина на время, к тому же, широко известная в узких кругах.
Грегорович под рукой - в отличие от родственников Хорезми. И, к тому же, у Лестрейнджу буквально не терпится проверить, как работает медальон Вэнс. Эксперименты на себе, при всей их рискованности, могли поднять настроение с потрясающей легкостью.
- Не планируй ничего интересного на завтрашний вечер. Я буду занят, - вообще-то, будут заняты они все - и он, и Рудольфус, и Беллатриса, так что Эммалайн будет предоставлена сама себе вплоть до их возвращения из Азкабана. Рабастан хочет думать, что это возвращение будет отличаться от предыдущего, из Хогвартса - что на этот раз не будет ни засады, ни оборотней, ни других неожиданностей, - и Вэнс не придется провести на ногах полдня, собирая всех троих Лестрейнджей по частям, но заранее не загадывает. Жить одним днем ему не дается, но он, по крайней мере, прикладывает усилия.

+1


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Март-апрель 1996 года » Без выходных (8 марта 1996)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC