Вниз

1995: Voldemort rises! Can you believe in that?

Объявление

Добро пожаловать на литературную форумную ролевую игру по произведениям Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

Название ролевого проекта: RISE
Рейтинг: R
Система игры: эпизодическая
Время действия: 1996 год
Возрождение Тёмного Лорда.
КОЛОНКА НОВОСТЕЙ



Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Завершенные эпизоды (1991 - 1995) » Ломая кости (13 сентября 1995)


Ломая кости (13 сентября 1995)

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

13 сентября 1995 года.
Эммалайн Вэнс и Рудольфус Лестрейндж.
Коттедж под Абердином, маггловским шотландским поселком.

Первые дни Эммалайн на поприще пленницы и необходимость продемонстрировать свою полезность - например, попытавшись хоть как-то исправить неправильно сросшийся множественный перелом главы похитившего ее рода.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (6 августа, 2017г. 15:45)

0

2

Больше половины месяца они на свободе - и что же? Скрываются среди жалких магглов, надеясь, что Милорд простит промашку со Скримджером, надеясь, что Вэнс выведет того из магической комы.
Им было приказано набираться сил, возвращать прежнюю форму, но Рудольфусу поперек горла это ожидание, не об этом он мечтал, вспоминая в Азкабане своих врагов.
Он хочет пройтись по улицам Лондона, пуская реки крови, хочет сровнять с землей Министерство Магии, отвернувшееся от чистой крови ради ублюдков, которым нет места в магическом мире, он хочет столько всего и сразу, что, будто зверь в клетке, беснуется в жалком коттедже, сменившем камеры.
Кашель - магическая пневмония обязательный спутник азкабанских заключенных, проведших в крепости больше года и сведший в могилу магов больше, чем сам Рудольфус - стал тише благодаря усилиям Эммалайн, но хромота только усиливается: неправильно сросшиеся кости, раздробленная коленная чашечка не выправятся сами по себе, а от метаний Рудольфуса, не делающего беречь ногу, становиться хуже и хуже. Он наотрез отказывается признать себя калекой, готов забить саму мысль об этом в глотку брата или жены, приказал Вэнс под угрозой смерти держать язык за зубами насчет результатов его осмотра - никто не должен знать, как все плохо. Никто не должен знать, что он либо в перспективе потеряет ногу, либо ему придется несколько дней провести практически без движения.
Больше всего Рудольфус не хочет показать кому-либо свою беспомощность, а особенно не хочет выказать ее брату или жене, но решаться на что-то нужно: с каждым днем даже колдомедицина сможет помочь все меньше, чем больше он будет нагружать ногу, и боль уже не отпускает Лестрейнджа, когтями вцепившись в его колено, почти не исчезая, сколько бы он не выпил.

Пинком Рудольфус распахивает дверь в отведенную для целительницы комнату.
- Твои зелья от боли почти не помогают! - угроза в его голосе почти осязаема. Рабастан сопровождает Беллатрису на моционе - леди Лестрейндж нужны прогулки, свежий воздух и солнечный свет, да и Басту не помешает, но Рудольфус из-за своей хромоты едва ли может пройти десяток ярдов, чтобы не возненавидеть весь мир, а учитывая, что у него и без того характер не сахар, даже Беллатриса не зовет его на прогулки. Прежде сильный, быстрый, ловкий - он едва может подняться по лестнице, с каждым шагом чувствуя, как травмированное колено полыхает огнем, распространяющимся на всю ногу. Ни зелья, ни огневиски, ни маггловское пойло не помогают - и уж точно не помогает то, что Рудольфус их смешивает.
Он не хочет чувствовать себя калекой - и быть калекой он тоже не хочет. Он хочет вернуть себе силы, и он концентрируется на этой мысли, как и прежде уверенный в том, что его желания - это закон.
- Мне нужно напоминать тебе, что ты жива, пока можешь быть полезна? - Рудольфус ковыляет через всю комнату к Эммалайн, оставляя принесенную с собой бутылку на первой попавшейся горизонтальной поверхности и отбрасывая с лица немытые и нечесанные полуседые пряди. - Я согласен. Делай, что нужно. Мне нужна эта дракклова нога.

+3

3

Дверь влетела в стену с грохотом – вместо приветствия. Вэнс даже не нужно было поворачивать голову, чтобы знать, кто почтил ее своим визитом. Мистер Рудольфус Лестрейндж. Но повернуть голову пришлось, пусть и не сразу, а через пару глубоких вдохов-выдохов. Всего пара мгновений, но они ей нужны, чтобы загнать глубоко, так глубоко, как только можно, страх – нерассуждающий, панический. Страх перед Лестрейнджем-старшим походил на тот, что можно испытывать перед стихийным бедствием, пожаром, смерчем. Словом, перед тем, что уничтожает слепо и бездумно, с той только разницей, что глава семейства делал это еще и с особенной жестокостью.

Пара мгновений, и Эммалайн может смотреть в лицо пришедшему с профессиональным участием. Это просто еще один твой пациент, Вэнс. Трудный, можно сказать – буйный, но и таких она повидала за время своей работы в больнице святого Мунго. Только внутри что-то оборвалось от его слов – Вэнс малодушно надеялась, что Рудольфус Лестрейндж удовольствуется обезболивающими отварами, которыми она его исправно снабжала. Хотя, сама же и предупредила его, что это не лечение, а так, оттягивание неприятного неизбежного.

- Я помню, мистер Лестрейндж, почему я все еще жива.
Никакой иронии, что вы, иронизировать в присутствии старшего брата Рабастана – значило подписать себе приговор. Вэнс всего лишь информировала, что да, помнит, осознает и готова быть полезной. В доказательство готовности Эммалайн встала из-за стола, раньше на нем стояли пустые цветочные горшки, теперь они были выставлены вон, а их место заняла скудная медицинская лаборатория. Из того, что им удалось купить (за ее же деньги) она делает укрепляющие зелья, обезболивающие зелья, зелья против чахотки, успокаивающие отвары – последнее и ей помогает спать без кошмаров.
- Присядьте в кресло и закатайте штанину, будьте любезны. Я хочу еще раз осмотреть вашу ногу и убедиться, что не произошло никаких фатальных изменений с нашего последнего осмотра.
Холодная вежливость как ответ на грубость и ругательства.  Большего Эммалайн, связанная с семьей Лестрейндж Непреложным обетом, позволить себе не могла.

Отредактировано Emmeline Vance (25 июня, 2017г. 18:31)

+3

4

Он едва не падает в кресло, до которого даже эти два шага - будто на последнем издыхании.
Рвано дышит, рывком передвигая ногу, вытягивая ее, и колено взрывается болью, заставляющей выступить холодный пот.
- Секо.
Резкий, отрывистый замах палочкой, и штанина повисает с двух сторон от бугристого, всего в шрамах колена. Тонкий неглубокий порез пунктиром идет по голени, теряясь среди вздувшихся перекрученных вен и шрамов.
Рудольфус скрипит зубами, глядя на эту ногу, едва справляясь с желанием выволочь Скримджера из кладовки и медленно порубить его на куски, начав, разумеется, с той же левой ноги. А потом отправиться в Лондон, куда угодно, хоть к Мордреду на кулички, чтобы найти эту суку Дженис Итон - и каждого из тех авроров, что получили свой дракклов Орден Мерлина или подачку к окладу за арест Лестрейнджей.
Он сжимает кулаки, невербально призывает к себе бутылку с виски, маггловским,отправляющий Петтигрю в нокаут с двух стаканов, и отпивает прямо из горла, проливая на себя и вытирая рот тыльной стороной ладонью.
Следит за Вэнс Лестрейндж исподлобья, не доверяя ни ей, ни ее обету. В ней слишком много того, чего он не переносит на дух: она похожа на его брата своим отстраненным спокойствием, даже под угрозой Круциатуса, даже попробовав на вкус его Круциатус. Рудольфус воспринимает это спокойствие как вызов, и после четырнадцати лет в Азкабане сам не может оставаться спокойным, как не может терпеть это спокойствие в других.
На деле, Эммалайн выбрала верную тактику, может быть, руководствуясь инстинктом, может быть, будучи наблюдательной, но Лестрейндж слишком взвинчен нескончаемой пыткой болью, неутоленной жаждой мести.
Он дергает Вэнс за руку, грубо, бессмысленно, царапая ей предплечье зажатой в кулаке палочкой - хочет выплеснуть на кого-то свою муку, разделить ее с кем-то, и, не умея получить облегчение никак иначе, чем через чужие страдания, идет по знакомому пути, не слыша, не воспринимая холод в ее словах как попытку отстраниться, свести все к подобию приема в госпитале.
- Хватит осмотров, - рычит Рудольфус. - Вылечи меня.
Он готов на все, лишь бы эта боль кончилась или хотя бы сменилась терпимой. Скажи ему сейчас Вэнс, что нужно лишиться ноги или руки, он бы и то задумался.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (25 июня, 2017г. 20:26)

+3

5

Дыши, Вэнс, дыши. Это «дыши» стало ее личным заклинанием. Беззвучным и отчаянным. Плечо  - что плечо, царапина, ну, синяк, куда неуютнее от того, что чувствуешь затылком тяжелый, подозрительный взгляд Рудольфуса Лестрейнджа.
Не смотря на его категоричное «хватит осмотров», Эммалайн все же не намерена отступать от привычного, годами отработанного ритуала. В ритуалах есть что-то успокаивающее… Так что сначала – диагностические чары. Увы, чудес не случилось, как и следовало ожидать. Конечно, если бы употребление виски лечило, то мистер Лестрейндж был бы исключительно здоров…

- Ваша коленная чашечка раздроблена, кроме того, повреждены связки, - все это она уже говорила, но сочла необходимым повторить еще раз. – Чтобы вас вылечить, мне нужно вскрыть коленную чашечку, правильно составить осколки, срастить их, но самое сложное – это связки, если удастся вернуть им эластичность, то боли и хромота заметно уменьшатся, при благоприятном исходе – через какое-то время исчезнут совсем.
Вэнс все же набралась мужества и взглянула в лицо Рудольфусу Лестрейнджу.
- Будет  больно, - честно предупредила она, сомневаясь, впрочем, что сидящий перед ней беглый узник Азкабана воспримет серьезно это предупреждение. – Я могу вас усыпить, и тогда все пройдет легче, но если вы предпочтете обезболивающее заклинание, придется потерпеть. Слишком тяжелая травма. Кроме того, мистер Лестрейндж я буду настаивать на соблюдении всех моих предписаний после операции. Иначе нет смысла и начинать.

Страх страхом, а профессиональный интерес у Вэнс был сильнее. Да, подобные операции это не ее профиль, но в теории она была подкована хорошо, да и врачи в больнице святого Мунго охотно делились с коллегами любопытными случаями из практики. Дожидаясь ответа от своего беспокойного пациента, Эммалайн уже осматривала ряд темных пузырьков, стоящих на столе. Ее маленькая армия, готовая к битве.
- Итак, что вы выбираете?
Здравый смысл и инстинкт самосохранения, безусловно, выбрал бы сон, зачем терпеть лишнюю боль? Но здравый смысл и инстинкт самосохранения имели весьма слабое отношение к Лестрейнджу-старшему, как успела усвоить целительница.
И, кстати сказать, когда-то Эммалайн очень интересовалось вопросом, насколько психическое состояние пациента влияет на его восприимчивость к боли.

Отредактировано Emmeline Vance (25 июня, 2017г. 20:59)

+4

6

Вэнс все это ему уже говорила, и Рудольфус скалится, не слушая. Что ему до того, что она собирается делать, пусть хоть младенцев в жертву приносит, лишь бы ему стало лучше.
Прислушивается он только тогда, когда ловит ее пристальный взгляд.
- Больно? - выплевывает он ей в лицо, наклоняясь ближе - и смеется, хохочет, хрипло и без тени веселья, закидывая к потолку голову. Больно?!
Его смех переходит в кашель, и Рудольфус снова сжимает пальцы вокруг запястья Вэнс, не давая ей отстраниться.
- Да что ты знаешь о боли, - хрипит он, усиливая хватку, глядя ей в лицо, растягивая губы в широкой ухмылке.
И речи не может идти о том, чтобы он позволил себя усыпить - Обет обетом, но он не верит Вэнс ни на кнат, как не верит никому сейчас, в эти первые пост-азкабанские недели, мучаясь от боли и осознания того, что они теряют время.
Боль ему не враг, он знает это. Боль - это доказательство того, что он все еще жив.
Лестрейндж любит боль, она помогла ему выжить в Азкабане, помогла пережить каждый из этих гребанных дней в течение пятнадцати лет, напоминала, что он жив и что он еще сможет отомстить всем врагам, вернувшись в Англию, вернув себе то, что у него отняли.
Но сейчас боль только мешает. Она отнимает силы, делает его слабым и беспомощным, готовит для него нечто еще более жуткое, и Рудольфус ее больше не хочет. Не сейчас, когда ему нужно стать сильнее, чем он был раньше.
- Обезболивающие. Я не дам тебе усыпить меня, я хочу видеть, что именно ты будешь делать.
Он снова отпивает, встряхивает бутылкой - осталось ли там еще, хватит ли ему, чтобы пережить то, что так красочно, хоть и сдержанно живописует Эммалайн.
- Я готов. Не тяни - закончим до того, как вернутся остальные.
Пусть лучше увидят последствия, какими бы они не были, чем следят за ходом операции.
Рудольфус еще сильнее выпрямляет ногу, кладет локти на подлокотники, отпуская руку Эммалайн и опуская бутылку вдоль кресла.

+3

7

«Безумен», - диагноз Вэнс, и внимательный взгляд в лицо, искаженное приступом самого жуткого смеха, который она когда-либо слышала. От такого смеха хочется забиться в угол, закрыть глаза и заткнуть уши. Но такого Эммалайн себе позволить не может, только пытается на глаз определить:
Безумен…
Очень безумен…
Абсолютно безумен…
Запястье болит, и, кажется – вот-вот хрустнет под пальцами Рудольфуса Лестрейнджа, и от этого тоже страшно. Чувствуешь себя, будто сделанной из бумаги, тебя легко смять, разорвать, сжечь, а ты не можешь ничего...
Эммалайн поднялась, отряхнула колени. Сколько бы она ни пыталась поддерживать порядок хотя бы в этой комнате, грязь и пыль сползались сюда со всего дома. Подошла к столу, выбрав то, что ей пригодится. Напрасно, конечно, Лестрейндж-старший сомневался в ее благонадежности, непреложный обет не позволил бы Вэнс нанести ему даже малейшего вреда. Но выбор был за Рудольфусом и он его  сделал, и теперь Эммалайн мысленно записывала все происходящее, в надежде потом изложить все на бумаге. Еще один ритуал.
- Вот, выпейте, - протянула она обезболивающее Лестрейнджу. – Добавим к чарам.
Если бы пациент был трезв, такой перестраховки бы не понадобилось, но Эммалайн сильно подозревала, что в последний раз старший брат Рабастана был трезв в Азкабане.
- Готовы?

Обезболивающее заклинание, обеззараживающее, и вот плоть распадается, обнажая болезненно алую сердцевину и белый перламутр хряща – и в этом есть своя красота. И Эммалайн уже не чувствует жесткого холодного пола под коленями, не чувствует перегара – вечного спутника Рудольфуса Лестрейнджа, да какое это имеет значение? Перед ней суть мироздания, сосуды, несущие кровь, ту самую, чистую кровь волшебников, которая по цвету ничем не отличается от крови магглов, но она другая, Эммалайн знает, что другая… Вздохнув, даже, скорее, всхлипнув от переизбытка чувств Вэнс медленно, с помощью палочки двигает осколки коленной чашечки, уже видно, что их было пять и они смещены – во имя Гекаты, как он ходил с такой ногой?! Срослись они в один безобразный бугор, который нужно снова разбить, сломать... Да, вот так, осторожно, чтобы перелом прошелся по старым швам.
Вэнс шептала, работала палочкой, при этом отмечала малейшие изменения в дыхании Рудольфуса. Ему больно? Насколько больно? Наверняка - да. Вэнс знает, как ведет себя тело. Тело сопротивляется любому вторжению, желая чтобы его оставили в покое... Насколько он способен владеть собой? Сколько еще боли способен вытерпеть?

Нет, она не получала удовольствие от чужой боли, не испытывала злорадства,  не мстила. Был только научный интерес и даже определенное уважение, которое экспериментатор способен испытывать к объекту эксперимента.
- Как вы себя чувствуете, мистер Лестрейндж? – поинтересовалась Эммалайн, заканчивая – словно костяную мозаику – составлять осколки коленной чашечки так, как они должны были стоять.
Отстранилась, полюбовавшись на свою работу. Хорошо, Вэнс. Нет, не так. Очень хорошо.

Отредактировано Emmeline Vance (25 июня, 2017г. 22:26)

+3

8

Он запрокидывает голову, разглядывая простецкий потолок, запивая зелье, протянутое Эммалайн, добрым глотком виски. И то, и другое на вкус - гаже не представить, но Рудольфус не чувствует вкуса. Обезболивающее и алкоголь в смеси носят его за границу привычного восприятия, он откидывается в кресле еще дальше, чувствуя, как коленопреклоненная Вэнс орудует палочкой над его ногой.
Боль, дойдя до какой-то точки, больше почти не доставляет проблем: воспринимается отдельно, принадлежащей кому-то другому, и Рудольфус глубоко и шумно дышит, избавляясь от нее по крупицам, выпуская вместе с кровью...
Хрупкое перемирие, которое ему удалось заключить, рушится, едва Эммалайн принимается за работу.
Давно и неправильно сросшиеся кости неохотно встают в правильный порядок, сустав неохотно собирается в подобие второго, целого.
Лестрейндж вцепляется в подлокотники, бутылка падает на пол, и Рудольфус не слышит этого звука - все, что он слышит, это неохотный низкий стон, его собственный стон.
Ни чары, ни зелье не могут его избавить от отголоска боли, которая сопровождает действия Вэнс. Секундное облегчение сменяется новой пыткой, искривленные, усохшие связки выпрямляются, подстраиваясь под новое положение коленного сустава.
Рудольфус выдыхает сквозь зубы:
- Руфус Скримджер. Дженис Итон. Фрэнк Лонгботтом. Игорь Каркаров.
Список его врагов не такой уж и длинный, и перед каждым именем он останавливается, представляя себе, как именно умрет названный.
Рудольфус щедр, он поделится этой болью, и начнет со Скримджера, как только тот придет в себя - Скримджер должен быть мертв, должен был умереть уже давно, и как только Милорд получит от него все, что нужно, Рудольфус будет просить о милости, будет требовать - потому что жизнь Скримджера принадлежит ему.
В какой момент его сознание подводит, Рудольфус не знает - но он проваливается в зыбкое багровое полузабытье, где пряно пахнет его собственной кровью, а вокруг, насколько хватает глаз, пусто и туманно, но Рудольфус чувствует  на себе пристальный, жадный взгляд: кто-то следит за ним из темноты, выжидает...
Зверь, живущий внутри Рудольфуса, поднимает голову от сложенных когтистых лап, настороженно скалится - он безошибочно чувствует охотника, и он не жертва. Он не дастся просто и бескровно, его не запугать, не заманить в ловушку.
Голос Вэнс взрезает эту душную пелену, возвращая ему остроту восприятия.
Рудольфус глотает теплую кровь из треснувшей от широкого оскала губы, трясет головой. Запах разлитого виски и собственного пота действует не хуже Эннервейта.
Он не без труда фиксирует взгляд на отстранившейся Вэнс, выглядящей одновременно и самодовольной, и опасающейся.
Не зря.
Пусть он не в лучшей своей форме и едва может затащить себя по лестнице, ей лучше бы помнить о том, насколько хорошей реакцией может похвастаться бывший загонщик, приводящий свою команду к победам несколько лет кряду, а после Хогвартса только оттачивая быстроту реакции, ставя на он свою жизнь в схватках с аврорами и драккловым Орденом Феникса.
Резко подавшись вперед, Рудольфус вцепляется в горло Вэнс, стоящей перед ним на коленях, тянет ее на себя, откидываясь обратно в кресле, инстинктивно отводя травмированную ногу с ее пути, хотя даже это усилие, даже намек на движение коленом мгновенно отзывается болезненным пламенем до самого позвоночника.
- Жив, - растягивает гласные Рудольфус, наслаждаясь ощущением тонкого горла под пальцами и биением чужого пульса, находящегося в его власти. - Я не подохну в этой дыре, Моргана мне в свидетели. Я не для того ждал четырнадцать лет, чтобы сдохнуть здесь как калечный пес...
Эта передышка ему необходима. Он бы услал ее еще дальше, например, за Беллатрисой, если бы не стремился закончить как можно быстрее и до возвращения жены, но сейчас ему требуется перевести дух.
Отпуская Эммалайн, Рудольфус наклоняется над ногой, где вместо колена - непристойно разверзстый зев, обнажающий кость. Пока он чувствует себя еще слабее - до операции он мог хоть как-то передвигаться, а сейчас даже попытка согнуть ногу, чтобы подняться, вызывает приступ едва выносимой боли.
Паранойа Рудольфуса берет верх, и он вскидывает палочку, забывая о Непреложном Обете, о том, насколько для них всех сейчас важна колдомедицинская помощь.
- Я сделаю то же с тобой! - рычит он, опираясь на кресло и поднимаясь на ноги, едва сохраняя равновесие - после ослепительной вспышки боли он не чувствует больше колена, но боль не ушла, она поднимается выше, к позвоночнику. - Это и даже хуже!
Сейчас он забывает и о том, кто в самом деле виновен в этой травме - мир сокращается для него до глаз Вэнс, и, подобно животному, Рудольфус находит в ней источник своей боли, и делает рывок к ней, тяжело опираясь на кресло.
Уничтожить, разорвать, отплатить за свою боль чужой...

+3

9

Эммалайн слушала имена и почти ожидала, что и ее имя будет озвучено в личном списке смертников от Рудольфуса Лестрейнджа. Все же, как ни крути, они далеко, а она близко, и сумела залезть под кожу, причем буквально. Но, как бы она ни была осторожна, стараясь предугадать возможные приступы агрессии со стороны пациента, все же, ка выяснилось, недостаточно… Одно молниеносное движение – и она хрипит, пытаясь то ли уцепиться за плечи Лестрейнджа-старшего, чтобы обрести равновесие, то ли оттолкнуть, чтобы высвободится и отвоевать себе хотя бы глоток воздуха, а может быть, и то и другое.
На краю сознания бились две мысли, совершенно не связанные друг с другом. Первая – уже привычная Вэнс, о том, что сейчас ее все же убьют, вторая о том, что удивительно, потрясающе, но пациент не только сопротивляется боли, он в сознании! Он способен реагировать на окружающую действительность, пусть в своей обычной, безумной манере. И, да, он способен привести свою угрозу в исполнение.

Ее отпускают, Вэнс трет ладонью горло, на котором наверняка останутся следы пальцев. И, кажется, все-таки всхлипывает, не смотря на все свое ледяное самообладание. А еще ей очень хочется отползти в угол, а лучше бежать, бежать без оглядки и звать на помощь, потому что зрелища страшнее, чем Рудольфус Лестрейндж с коленом, едва ли не вывернутым наизнанку, она еще не видела. Казалось, ему не нужны ноги, руки, даже палочка не нужна – только бы дотянуться до горла, а там загрызет…
Эммалайн набрала воздуха в грудь, чтобы закричать, но услышала со стороны свой голос, и даже сама не поверила. Не может она говорить так спокойно, когда на нее смотрит это чудовище.
- Сначала дайте мне закончить мою работу, мистер Лестрейндж.
Или все же может?
Вэнс встала (ноги дрожали, обещая вот-вот подогнуться и это будет позор). Положила руку на плечо безумца, не сомневаясь, что сейчас он ее или сломает, или просто оторвет, или вцепится зубами. Решительно усадила обратно в кресло.
«Поздравляю, Вэнс, ты мертвец».
- Мне казалось, мы договорились. Вы сидите спокойно, а я делаю свою работу. Потом вы лежите спокойно, пока ваша нога заживает. Давайте закончим начатое, мистер Лестрейндж, нам еще нужно восстановить гибкость связок и срастить все, что мы починили. Сядьте, прошу вас. Если все так плохо, я дам вам еще одну порцию обезболивающего зелья.

Мерлин, завтра главу семейства ждет невероятное похмелье, жутчайшее, которое не снять никакими заклятиями. Но об этом Эммалайн предпочла промолчать. К колену это не имело никакого отношения.
Пальцы, держащие палочку, ходили ходуном. Нет, так не годится. Ей нужна твердая рука.
Бутылка каталась по полу, как маятник, В ней плескались жалкие остатки виски, и Вэнс, зажмуриваясь, сделала глоток.
Горло обожгло, обожгло желудок, она закашлялась. Но надо же, в голове немного посветлело. Не глядя, протянула бутылку ее хозяину. Ее точно убьют. Как только она закончит эту операцию.
- Если говорить вслух – становится легче, - сообщила она Рудольфусу Лестрейнджу. – Вы отвлекаетесь от своих ощущений, и боль легче переносится. Говорите что-нибудь. Рассказывайте. Ругайтесь, если хотите, но сидите смирно.

На вскрытое колено полилось зелье из флакона. Запахло тошнотворно – опаленной плотью, над раной пошел легкий сизоватый дымок.

+3

10

В глазах у него двоится, как будто он не успел выйти вовремя из финта Вронского и теперь приходит в себя в Больничном крыле, полуразмазанный по трибунам и квиддичному полю - бывало и такое в его прошлом.
Рудольфус тяжело валится обратно в кресло, едва не выпуская палочку из кулака и вцепившись в пальцы Эммалайн с неконтролируемой силой. Алый всполох Круциатуса мечется по комнате, отражаясь в пыльных створках шкафа, в былые годы покрытых лаком.
Спокойный, раздражающе спокойный голос Вэнс с трудом достигает той части его сознания, где еще теплится искра вменяемости.
Рудольфус снова сжимает кулаки, поднимает кулаки к лицу, как раскапризничавшийся ребенок.
Она не может его убить, она связана Обетом.
Мысль об Обете искрой проходит через багровую пелену, в которой он тонет, а следом - другая мысль. Вэнс вернет ему былые силы, вернет ему прежние возможности. Сделает все это, чтобы он не ковылял больше, как полудохлый гиппогриф, чтобы мог ходить, мог летать, мог все, что отняла у него эта травма.
- К дракклу зелье, - скрежещет он, снова вытягивая ногу. Бледнеет даже под нездоровой желтизной и многодневной щетиной, грязно ругается, поминая ледяную щель Морганы и противоестественную ее связь с самой Вэнс и каждым ее родственником женского пола. - Дай мне виски.

Дракклова Бастова подружка такая же отмороженная, как и его брат, и Рудольфус, перехватывая бутылку, делает долгий, жадный глоток, раздумывая, чем отплатить Эммалайн за пущенную ею чистую кровь главы рода Лестрейнджей.
Фантазия ему отказывает, погружаясь на дно яростного отрицания собственного бессилия.
У него вообще с этим проблемы, чувствовать себя слабым для Рудольфуса - нож острый, и сейчас, когда его мутит, а мобильность снижена почти до минимума, он ощущает себя совсем не так, как должен, совсем неправильно - старым, больным. Калечным и не представляющим ни для кого опасности.
Рудольфус даже не знает, что хуже. Что позорнее.
- Когда ты поставишь меня на ноги, - говорит он, не понимая даже, что принимает ее совет и следует ему, хоть только что был уверен, что Вэнс ему враг, - я отправлюсь за следующим. За следующей... Дженис Итон, вместе со Скримджером отправившая меня в Азкабан - я распну ее на стене сгоревшего дома, в котором я убил ее мужа, она пожалеет... Сука!
Он дергается всем телом, допивает виски под стаккато дроби, выбиваемой его зубами по горлышку бутылки, швыряет ее в сторону. К дракклу Итон, ему нужен кто-то ближе - максимально близко, не то что полустертая из его память аврорша, цепляющаяся за своего мужа и свою жажду мести.
Кто-то очень близкий, чтобы отвлечься от этого запаха паленой плоти, от выворачивающей наизнанку боли.
- Когда мы победим, - потому что для Рудольфуса Лестрейндаж нет иного варианта, - я вернусь в этот дом и сожгу его. Разберу по камешку, засыплю солью руины, прокляну это место навсегда - убью каждого грязного маггла в этом поселке, залью все их кровью, чтобы она текла до самого моря...
Он бредит, но эти картины, яркие, красочные, стоят перед его взглядом, и он снова хватается за палочку.
- Я вернусь сюда - и не во имя Темного Лорда, а во имя себя, своего рода.
Он замолкает, хватает воздух широко раскрытым ртом, находит взгляд Эммалайн.
- Почему ты здесь, ты знаешь? Чистокровная ведьма, променявшая кровь на жалких любителей магглов - почему ты все еще жива?

+3

11

Все ругательства, все картины, порожденные больным разумом Рудольфуса Лестрейнджа, Вэнс пропускает мимо ушей, сосредоточившись на его колене. Хотя и отдельных фраз, достигающих ее сознания достаточно, чтобы посылать по позвоночнику волны ледяного страха. Сжечь, распнуть, утопить в  крови. В его голосе сквозит такая уверенность, что Эммалайн не сомневалась – сделает. Все обещанное и даже больше. А она сейчас пусть косвенно, но приближала это кошмарное будущее, пытаясь излечить его ногу.
«Как тебе это нравится, Вэнс?»
Бутылка падает в угол, разбивается, оставляя на старых пожелтевших обоях грязное пятно.
«Можно подумать, у меня есть выбор».
Дымок рассеялся, Эммалайн еще раз оглядела колено Лестрейнджа-старшего. Второй возможности у нее не будет. Счастье, если она вообще доживет до утра, но обязательно стоит записать, что именно этот пациент сохраняет удивительную вменяемость (если можно применить такое слово к Рудольфусу Лестрейнджу) на фоне применения к нему различных зелий и в условиях несомненного болевого шока.
Мысленно она заканчивает свои заметки: «Пока трудно сказать, является ли эта способность следствием длительного пребывания пациента в Альканаре и воздействия на него дементорами, либо же это индивидуальное свойство его организма. Требуются дополнительные данные».

- Почему я все еще жива, мистер Лестрейндж? – отстраненно поинтересовалась Эммалайн. Не то, чтобы ей интересно, ей скорее интересно как долго она еще будет жива, но пусть лучше это чудовище говорит, когда он молчит – становится совсем страшно.
Едва заметное шевеление губ, взмах волшебной палочки. Плоть смыкается, как два красных, мясистых лепестка,  и Вэнс испытывает что-то вроде сожаления, что все закончилось. Под действием заклинания срастаются сосуды, нервные окончания, и это тоже больно, хотя , конечно, эта боль не идет ни в какое сравнение с тем, что было.  Последним заклинанием колдмедик накладывает шину на ногу Рудольфуса Лестрейнджа, в глубине души надеясь, что это его удержит от резких движений, опасных для него и окружающих.
Надежда, как говорят, умирает последней.

Ну, вот и все. То призрачное, но такое волнующее ощущение, которое она испытывала, колдуя над вскрытым коленом мистера Лестрейнджа, исчезло. Ощущение своей власти над плотью, костями, над болью и облегчением, над исцелением. Все закончилось. Мир снова становился тусклым, окрашенным в серые тона страха с алыми проблесками боли и чужого безумия.
Вэнс тяжело поднялась – ноги затекли от напряжения, сделала шаг назад, к стене. Под ногами жалобно хрустнули осколки. А вот сейчас можно было ожидать чего угодно. Хотя, нет. Не чего угодно. Благодарности она точно не дождется.

Отредактировано Emmeline Vance (26 июня, 2017г. 22:14)

+2

12

Вэнс переспрашивает, и Рудольфус прищуривается с подозрением, выискивая в ее тоне что-то, что дало бы ему право оторвать ей голову и швырнуть ее брату, обвинив его в том, что Лестрейнджи вновь остались без квалифицированной помощи.
Он не нуждается в поводе, чтобы сделать это - достаточно и причины, заключенной в желании, но желания-то ему и не хватает. Чистокровная Эммалайн Вэнс, берущаяся за палочку только при необходимости, принесшая ему Непреложный Обет без колебания, делающая все, чтобы побег не оказался напрасным, чтобы они не сдохли на свободе, так и не избавившись от смертной тени Азкабана - он чует, что она вполне может оказаться из тех, кто умрет... Пусто. Тихо. Не доставив ему ни капли  удовольствия.
Будет ли она яростно сражаться за свою жизнь, царапаясь и извиваясь? Будет ли молить или осыпать его площадной бранью?
На самом деле, вопрос сводится к одному: будет ли ему весело убивать ее. Удовлетворит ли его жажду ее кровь?
Рудольфус не расположен к рациональному мышлению - а быть может, и не способен, если вообще когда-либо был - но доверяет своему чутью, которое однажды безошибочно вывело его на Беллатрису, указав, что она - та самая.
Эммалайн Вэнс другого теста - может, как и его брат, считает, что учебник убережет ее от любых неприятностей.
Убережет даже от Рудольфуса.
И так же, как Рабастан, она ошибается.

Он со свистом втягивает воздух сквозь оскаленные зубы, чувствуя во рту привкус крови, не смытой даже виски - может, прикусил язык, может, надсадный кашель разодрал ему сухое горло. Лестрейндж не знает, но, как и в прошлом, этот вкус бодрит его в дурной пародии на маггловское святое причастие.
Зуд в колене, пришедший на смену обжинающей боли, не утихает, напротив - чем сильнее память старается уничтожить воспоминания о только что перенесенном, когда Эммалайн складывала осколки кости в верное сочетание, тем сильнее становится боль прямо сейчас, от заключительной фазы этой операции.
Он не жалеет о своем отказе от предложения уснуть, он вообще не способен к сожалениям, но все же понимает, что было бы верным выбором. И то, что Вэнс предлагала ему выбирать, но не стала настаивать, оказывается для Рудольфуса самым главным - знаком, что она не станет оспаривать его решения, насколько бы сомнительными они ей не казались.
Это хорошее качество, одно из лучших в ее положении, и, если подумать, отвечает на ее же повторенный вопрос.

Он поднимает голову от спинки стула, заслышав негромкий хруст. Немигая следит за поднявшейся на ноги целительницей, по привычке оценивая разделяющее их расстояние в несколько шагов. Наложенная шина делает его неповоротливым, нога ощущается как чужая, но он все же встает, опираясь на подлокотники, не отрывая взгляда от Эммалайн.
- Потому что смерть нужно заслужить, - растягивая слова - сказывается и виски, и мутящая сознание боль - выговаривает Рудольфус, отрываясь от кресла. Первый шаг дается ему через силу, и он кренится в сторону, подтягивая ногу, больше не сгибающуюся в колене из-за шины. Слова Вэнс о том, что ему нужно беречь ногу, проходят мимо: он не для того снова оказался на свободе, чтобы лечь в постель и ждать выздоровления.
Его бесит эта вынужденная неповоротливость, но он уже и не помнит, каково это - не чувствовать боли, свободно опираться на травмированную ногу. Не чувствует он больше и былой уверенности в себе, всесильности, всемогущества, и этого недостает куда больше.
- Смерть - это прекращение боли. О ней просят. Молят, - выплевывает Рудольфус, надвигаясь на Вэнс, позади которой стена. - Меня часто молили о смерти. Чаще, чем молили о том, чтобы я сохранил им жизнь. О чем попросила бы меня ты?
Несмотря на то, что шотландское побережье в сентябре не балует жарой, ему жарко - и этот жар, будто лесной пожар, расходится по комнате, подпитываясь алкоголем и безумием.

+2

13

И снова это чувство совершенной беспомощности. И дрожь в пальцах. Ничего она не может – волшебная палочка бесполезна для той, которая принесла Непреложный обет. Звать на помощь, в надежде, что Беллатриса и Рабастан где-то неподалеку? О да, вот это, наверное, развлечет Рудольфуса Лестрейнджа, доставит ему удовольствие, как и любое проявление ее слабости, как любое признание того, что она его боится… а она его боится. Поэтому Эммалайн загоняет страх глубоко внутрь – там отнюдь не бездонный колодец, но пока еще место есть – и холодно смотрит в безумные глаза главы семейства Лестрейндж.
Если бы ей удалось убедить Рудольфуса, что она не враг… Но это, конечно, бесполезно. Похоже, в воспаленном сознании бывшего узника Азкабана нет такого понятия «не враг», и Эммалайн вполне допускает мысль, что сейчас Лестрейндж ее убьет, возможно – не сразу, доказав, что смерть действительно может быть избавлением, только чтобы отомстить за ту боль, что ему пришлось вытерпеть.

- Я бы попросила вас, сэр, подумать о своем здоровье. Сейчас вы сами себе вредите, в то время как я пытаюсь вам помочь.
К счастью, голос не дрожит, а руки можно спрятать за спину.
Эммалайн сделала глубокий вдох (зря, запах алкоголя, зелий и сумасшествия тут же заполнил лёгкие, заставляя сердце биться неровными толчками).
- Еще, мистер Лестрейндж я бы попросила вас не злоупотреблять спиртным, оно способно замедлить действие зелий. А кроме того, я бы предложила вам в дополнение к зельям использовать еще и маггловские лекарства, они уже доказали свою эффективность.
Какие-то уже доказали, какие-то еще нет, и Вэнс была бы только рада продолжить свою исследовательскую работу. В любом случае, курс антибиотиков не навредил бы чистокровному волшебнику Рудольфусу Лестрейнджу, да и Рабастану тоже.

Хорошие мысли, правильные.  Логичные. Но вот почему-то тело отказывалось вести себя логично, продолжая вжиматься в стену, как будто она могла ее спрятать, тело наказывало Эммалайн слабостью в ногах и противным, тянущим ознобом, медленно сползающим от затылка к плечам.
Оно не хотело умирать.

Отредактировано Emmeline Vance (6 июля, 2017г. 11:35)

+2

14

- Херня, - рычит он, не успевая за речью Вэнс, и только на ее упоминании маггловских зелий снова трясет головой, вытирая губы.
- Херня, - повторяет настойчиво, неловко подтаскивая подлеченную ногу - пока опираться на нее нет ни малейшей возможности, но Рудольфус в прошлом ломал себе ноги, и эти воспоминания добираются сквозь его воспаленное сознание, чтобы спасти Эммалайн от смерти, заподозри он, что она усугубила его положение, а не помогла.
Он спрашивает не об этом, не об этой целительской ерунде, и Лестрейндж загоняет Вэнс, как загонял в прошлом ловца команды-соперника, и ловит ее движение убежать, спастись, только вот позади нее только стена, спасаться ей некуда, но звериным чутьем он все равно чувствует ее попытку пройти сквозь стену. после ослепляющей боли его тело будто камертон - улавливает малейшие колебания чужих тел.
Взгляд у Эммалайн твердый, но он знает, он чует.
Не может не чуять - даже если это его собственные фантазии.

Она говорит то,что должен говорить колдомедик, и Рудольфус хочет слышать вовсе не это. Вовсе не советы подумать о своем здоровье и не пить - так же, как и совет беречь ногу, это из области невероятного. К тому же, Рудольфус верит в собственное бессмертие - одна из граней его безумия, врожденная, а может, благоприобретенная. Он не верит, что может умереть - только не он, и виски в невероятных количествах топит любое сомнение в этом постулате, выкристаллизовывая на поверхности одну-единственную мысль: он не может умереть.
Виски - вот его лучшее лекарство. Виски, чужая кровь, свобода.
Все остальное сделает Вэнс, не может не сделать.
Он качается к стене, пригвождая ее плечо, смыкая пальцы в жесткой хватке, ухмыляется еще шире.
Для него не существует понятия личного пространства, как раз наоборот - лишенный воображения и, по большей степени, абстрактного мышления, Рудольфус черпает уверенность в эмпирики, в ощущениях, и плечо Эммалайн Вэнс под его рукой - реально.
Одиночка не сломила его, но глухая животная тоска по чужой плоти сводила с ума не меньше, чем врожденное проклятие.

- Целительница, - выплевывает Рудольфус, расцепляя хватку, грубо опуская ладонь ниже, на кисть Эммалайн, сжимающую палочку, - ты умеешь причинять боль. Это хорошо. Это славно. Но я могу научить тебя получать от этого удовольствие. Делать это не ради облегчения страданий, а наоборот, ради мучений, ради ощущения силы в твоей чистой крови.
Он дергает ее за руку, обхватывая ее пальцы вокруг палочки, сжимает - движения выходят резкими, дерганными, но формула Круцио вырисовывается. И все зависит лишь от желания самой Вэнс, и Рудольфус нетерпеливо облизывает губы в ожидании результата, забыв и про Непреложный Обет, и о том, что Непростительные требуют не просто концентрации, но желания, страсти. Безумия.

Отредактировано Rodolphus Lestrange (18 июля, 2017г. 14:01)

+2

15

Комната плывет перед глазами Вэнс и пол качается, хотя этого, конечно, не может быть. Все это ее индивидуальная реакция на напряжение, на опасную близость Лестрейнджа, на ожидание боли. Главное понимать причины и следствия, тогда все легче, тогда паника не так намертво вцепляется в горло, мешая дышать, и Эммалайн делает глубокий вдох, потом еще, словно этим можно обмануться. Я дышу – я живу. Я дышу – следовательно, все в порядке, волноваться не о чем. Плечо под рукой Рудольфуса говорит – нет, кричит – об обратном, но Эммс не позволяет себе его слушать. Она слушает Лестрейнджа-старшего, в очередной раз поражаясь его разумному безумию… или наоборот?
Но сколько в нем было ненависти! Эта ненависть сочилась из каждой поры, заполняя небольшую комнату так, что Эммалайн в ней просто тонула.
Ей ненависть была незнакома. Даже к Рудольфусу она не испытывала ненависти, только острый страх и не менее острый научный интерес – с ним можно было бы сделать так много, при наличии времени и его согласия! Это бесценный образец, уникальный, взять хотя бы его высокий болевой порог, его выносливость, его жажду жизни.
Ненависть незнакома, но знакомо иное – отсутствие жалости. Вэнс считала, что это профессиональное. Иногда, чтобы исцелить, нужно причинить боль, иногда, чтобы помочь, нужно быть жестоким. Жестокость, в итоге, оправдывается конечным результатом. Но получать от этого удовольствие?
Эммарайн дергается под рукой Рудольфуса, облизывает пересохшие губы.
Получать от этого удовольствие.
А разве нет? Да, она шла в колдомедицину ради благих целей. Ради науки.
Но?
Но как тонка эта грань. И вот ты причиняешь пациенту боль просто потому, что можешь, потому, что это не принесет ему, в итоге, никакого вреда. Ты же его вылечишь, как же иначе. А стоны – это как музыка, так же как тело – инструмент. Нажимаешь одну клавишу – звук, низкий, утробный, вторую – высокий, чистый крик.
Эммс догадывается, наконец, отвести взгляд. Если смотреть на повисший лоскут обоев в дальнем углу, то можно снова обрести невозмутимость и сосредоточенность. Или их внешнее подобие.
Но внутри Эммалайн такое волнение, что хочется кричать. От ужаса перед открывшейся истиной и от облегчения – в этом безумном мире есть один безумец, который не будет ее осуждать.
– Да, – шепчет она. Не из страха, а от волнения сел голос. – Да…
Под его пальцами дергается ее палочка, вырисовывается формула – ничего не получается, но это не так важно, мысль от того, что она, только что… почти сама… окатывает ее с ног до головы волной  почти нестерпимого жара.
НЕпростительные, последняя грань… Она плавится, корчится, тает.
– Еще раз, - просит Эммалайн. – Пожалуйста! Только медленнее, я… я сумею!
Она даже не буде пытаться искать для себя оправданий: «во благо» «во имя». Зачем? Она хочет этому научиться. Хочет держать в своих руках не просто жизнь и смерть, для кодомедика это не редкость, а абсолютную боль, испытанную на себе, и от того еще более страшную и еще более желанную.
Ее не надо учить получать от этого удовольствие. Ее надо просто научить. Открыть дверь и чуть подтолкнуть… и она пойдет!

Отредактировано Emmeline Vance (17 июля, 2017г. 22:23)

+2

16

Она вся будто наэлектризована под его хваткой, но пальцы сжимают палочку уверенно - чистокровная ведьма, знает, кто она, знает, что все это ее по праву.
Рудольфус жадно изучает ее лицо, карие глаза, теперь блестящие, без следа усталости или отрицания. Глоток виски заставит заблестеть чьи угодно глаза, а Круциатус, пусть и неудавшийся поначалу, зажжет в зрачках настоящее пламя.
Лестрейндж хорошо знает, о чем идет речь, чего просит Вэнс - это всегда было в ней, текло по ее венам, окрашивало щеки и заставляло сердце биться. Иди и возьми, что может быть проще, ты - хозяйка по праву, по крови, по закону, который древнее самого Хогвартса.
Ее кровь чиста, ее воля - закон, и магия дает ей силу защищать это право, подчинять.
Быть той, кем ей суждено быть.
Не слыша просьб - в его сознании поет кровь, гулко бухая и лишая слуха - Рудольфус угадывает ее желание, потому что не могло быть иначе.
Непростительные сложны, вряд ли у нее получится и со второго раза, но он хочет, чтобы получилось, пусть и помнит, как долго оттачивал Круциатус Рабастан, как так и не вышло у Петтигрю.
Круциатус - это не чистенькая Авада, не брезгливое Империо. Это фокусирование незамутненной ярости, вызов целому миру - и послевкусие у него такое же, огненное, пряное, будто хлебнул неразбавленного пойла.

Как и всегда, багровая пелена ярости приводит Рудольфуса в возбуждение. Он не сортирует эмоции, не разделяет их, не рефлексирует - это все для неудачников, для трусов, не для него. И в севшем голосе Эммалайн, в ее тихих просьбах, звучащих так первобытно, что они проникают Лестрейнджу сразу вдоль позвоночника, минуя уши, минуя мозг, приглашение. Зов, на который он отвечает.
Колено вопит от боли, когда он переносит вес на сломанную ногу, но эта хорошая боль. Она вплетается в вязь лестрейнджевского безумия, звучит в унисон, подчеркивая основу, и Рудольфус принимает эту боль, выдыхая, ведясь на просьбу в тоне целительницы.
Отступив, он дергает Эммалайн на себя, разворачивает спиной к себе, по-прежнему удерживая кисть в жесткой хватке.
- Не смотри на палочку, - второй рукой он обхватывает ее горло, заставляя смотреть прямо перед собой, на стену, обклеенную тусклыми выцветшими обоями. Она горячая под его рукой. Уязвимая - но уже готовая показать клыки.
На сей раз он двигается медленнее - опираясь на Эммалайн, держа ее за горло, он снова поднимает ее руку, зажав собственную палочку в ладони.
- Чувствуй ее. Представь, как вылетевший из деревяшки луч заставляет корчиться на земле твоих недругов... Ты же знаешь, каково это, - его голос понижается до хриплого шепота, разносящегося по комнате. - Каждая мышца напряжена, каждый нерв визжит от боли... Нет ничего, кроме этой боли, и только тебе она подчиняется...
В ритм его словам их сцепленные руки движутся - он замедляет привычное резкое движение, дает Вэнс прочувствовать короткий замах, росчерк в сторону, рывок, гасящий отдачу, чтобы была возможность перейти к следующему элементу связки. Их тень на стене похожа на танцора, собирающегося перед тем, как сорваться с места.
- Тебе нужна жертва, - выдыхает Рудольфус одновременно с последним движением ее палочки.

+2

17

Судьба опять смеется, корча безумные рожи за мутной пеленой грязного стекла. Заглядывает сквозь него в комнату, где замерли двое, и веселится от души.  Тот, кто показал Вэнс что такое Круциатос теперь учил ее этому заклинанию – и она понимала, да. Понимала то, что он ей говорил.  Смысл сказанного проникал в нее сквозь пульс, бьющийся лихорадочно под ладонью Рудольфуса Лестрейнджа. Сквозь пальцы под его пальцами. Сквозь сам воздух, которым они дышали… и, кажется, кроме хриплого голоса ее неожиданного наставника она слышит и другие звуки. Чьи-то крики. Стоны. Кого-то терзает боль, разрывает на части и каждая секунда кажется вечностью. Она знала, как это бывает. Знала, что убивать не обязательно, если ты сам не хочешь убить, а вот отпускать жертву, давать ей передохнуть, поверить, что все закончилось, а потом снова бросать ее в пропасть боли и отчаяния – это в твоей власти.
Знала…
Не хватает малого… 
Палочка почти заканчивает разрезать воздух – пусть медленно, но Вэнс чувствует силу каждого движения, и в ней все отзывается на эту силу. Если она увидит лицо того, кто кричит, если это удовольствие, вибрирующее в кончиках пальцев, обретет объект, цель – у нее получится.

Пальцы на ее горле чуть сжимаются – или ей кажется? А если сожмутся еще сильнее, она сможет дышать? Страх, жар, какое-то противоестественное первобытное желание. Вэнс стискивает зубы.
Безупречная Эммалайн.
Невозмутимая Эммалайн.
Доброжелательная Эммалайн.

«Эммс, ты самый лучший друг. Честно».

Кажется, она рычит. Тут, в комнате с ободранными обоями она видит лицо того, для кого была лишь самым лучшим другом. Застарелая, загнанная внутрь боль вырывается наружу.
С палочки срывается алый всполох.
Лицо Розье корчится, он кричит, а в глазах даже не страх – ужас, и Эммалайн наслаждается этим ужасом, наслаждается пониманием того, что она НЕ друг. Тот, кто любит, не может быть другом, а вот мучителем – вполне. Из тех, что будет бережно перевязывать вновь и вновь наносимые раны. С любовью ранить и с любовью лечить, чтобы потом снова насладиться мучениями и властью… Жаль, что раньше у нее не было этой власти.
Видение тает медленно. Эммалайн замерла, с трудом дыша, с трудом понимая происходящее, но чувствуя – это победа.
- У меня… получилось?
Из Эммс словно выпустили весь воздух, она хватается за руку Рудольфуса, чтобы не упасть.
Десять очков Рейвенкло…

+2

18

Ее пульс стучит ему в ладонь. Рудольфус безжалостно давит желание стиснуть пальцы, смять эту беззащитную шею, швырнуть ведьму на стену, распять своим телом - трахнуть ли, убить ли, все едино, ели это даст выход его боли и напитает его жажду.
Рычание рождается под его рукой, еще в горле. Горло вибрирует, у него перехватывает дыхание. Алый цветок распускается с палочки Эммалайн, отражается в любых мало-мальски подходящих поверхностях. Будто волна свежей крови затапливает комнату, идет по латунным дверцам комода, по пыльной рамке какой-то убогой картины на стене.
Звук и цвет наполняет серую, такую типично маггловскую комнату, наполняет ее магией, силой.
Рудольфус стискивает пальцы, чувствуя, как низкий горловой звук рвется из нее, притискивает ее ближе, передавая свой жар, свою непоколебимую уверенность в том, что это и есть настоящее. То единственное настоящее, которое стоит любых жертв. Любых потерь.

Рудольфус облизывает губы, мотает головой, будто разбуженное животное, снова переступает, чувствуя, как отступает боль, и на ее место приходит жажда, свирепая, негасимая. Эммалайн под его рукой сперва замирает, даже не дышит, рычание остается лишь воспоминанием, которое, тем не менее, пока еще слишком живо, и когда она хватается, почти повисает на его руке, он позволяет ей это, встает ровнее, отпускает руку ведьмы, перехватывая Эммалайн уже не только за горло, но и под грудью.
- Получилось, - скрежещет после паузы, размашисто шагает вперед, на стену, отшвыривает с дороги пинком попавшуюся бутылку. Прижимая Вэнс собой к стене, Рудольфус опирается о вытянутую руку, ухмыляется широко и безумно ей в затылок.
Он хочет большего - всегда хочет большего, и, не будь между ними Непреложного обета, он бы развернул ее к себе, чтобы она попробовала снова - лицом к лицу, видя, пробуя на вкус чужую боль, не фантазию, не морок, а настоящее, но это, увы, невозможно. В пародии на ласку его жесткие пальцы проходятся по ее горлу, от самого подбородка и до ключиц. Рудольфус перехватывает пустую руку Эммалайн и заводит ее высоко над головой, а затем впечатывает в раскрытую, распяленную на стене кисть острие своей палочки.
- Кричи, - невербальный Крциатус даже не вполсилы, а меньше, но от ощущения, как реагирует ее тела, прижатое его телом, это теряет значение.
- Чем дальше от крупных нервных центров, тем легче, ты видишь, - продолжает Рудольфус образовательную часть. Так его учили - так учит он. - Ты еще можешь соображать, понимаешь, что происходит. Твое тело еще готов сопротивляться, это еще не предел. Ты еще не готова на все, чтобы прекратить это, даже если твое тело врет, что готова, это не так. Это говорит не боль, а страх боли. Боль еще молчит, пока молчит, но если я ударю тебя сюда, - он снимает чары, перехватывает палочку и проталкивает руку между животом Вэнс и стеной, а затем ведет выше, снова находя горло, - или сюда, вот тут в дело вступит боль. Ни мыслей. Ни сомнений. Ничего, кроме боли - и чтобы прекратить ее, человек пойдет на все. Если успеет. Одно единственное желание - чтобы все закончилось.
На его лице по-прежнему блуждает ухмылка: перед глазами встают Лонгботтомы, чье ментальное сопротивление сломал именно Круциатус. Никто не может устоять перед Пыточным заклятием, когда желание причинить боль идет из самого нутра.
- Но если ты примешь его, то это тебя не сломает.
Рудольфус не обещает, что боль уйдет, и недобро ухмыляется, когда вспоминает умелые Круциатусы Руфуса Скримджера после ареста. Боль не удет, но боль может стать союзником. В боли можно черпать силу, в любой боли.

+2

19

Эммалайн прижата к стене. Полузатертый от времени и грязи цветок на обоях оказывается так близко, что ведьма может различить каждую его деталь. Это страшнейшее искушение, какая-то часть разума стыдливо просит убежать, спрятаться в разглядывание этого цветка, больше похожего на какого-то спрута, и не слушать, что говорит Лестрейндж-старший. Не слушать и не чувствовать его хриплое дыхание, тяжесть и жар его тела. Потому что его безумие заразно, Вэнс в этом уже совершенно уверена.
Но Эммалайн запрещает себе такую слабость. Не сейчас. Не после того, как по ее приказу по комнате пронесся алый всполох. Не после того, как крики, звучавшие в ее голове, были такими желанными, такими… живыми. Она заставляет себя слушать, и голос Рудольфуса растекается по ее сознанию, по телу, расходится горячей волной, как тот самый маггловский виски, который она попробовала на вкус. Затихшая было отдача после заклинания, почти лишившая ее сил, снова пульсирует в крови, в каждом лихорадочном ударе сердца.

Оказывается – это тоже наука. Эммс учат самым доходчивым, самым простым способом – на ее же примере.
Боль вгрызается в руку. Кажется, что плоть сейчас лопнет, а кости сломаются. И Эммалайн кричит, да, от неожиданности вздрагивая всем телом, дергаясь в попытке убежать от этой боли. Но ей не позволяют и она бьется между стеной и телом Рудольфуса Лестрейнджа, а потом затихает, только дышит глубоко, со всхлипами.
Потом боль уходит.
Вэнс чувствует, как рука с палочкой продолжает свой урок – к счастью, пока только теорию, и задерживает дыхание от страха, что вот сейчас…
Она не видит лица своего недавнего пациента, но чувствует, что он улыбается. И хорошо, что не видит. Улыбка Рудольфуса  Лестрейнджа это тоже пытка, пытка ужасом, ожиданием чего-то настолько страшного, что вынести это не хватит сил.

Сначала Эммалайн не понимает, о чем он говорит. Желание сбежать от боли, прекратить боль – это нормально. Любое живое существо готово вытерпеть лишь условное количество боли, кто-то меньше, кто-то больше. А Рудольфус Лестрейндж учит ее не терпению, а принятию. И ей бы оттолкнуть это знание, сохраняя остатки благоразумия, но Эммс всегда жадно тянулась к непонятному, охотно признавая, что жертвы иногда неизбежны. Для опыта.
Опыты…
Иногда опыты приходится ставить и на себе, если иначе не понять.
- А если у меня не получится? – тихо спрашивает она.
Тело бьет нервная дрожь. Цветок-спрут плывет перед глазами, извивается. Насмешничает. Цветок точно знает, что если у Эммалайн будет хотя бы пять минут на сомнения, она никогда не решится на такое добровольно. Да и кто может решиться на такое добровольно? Только безумец, вроде Рудльфуса. И нужно ли это? Глава семейства Лестрейндж охотно признавал Круциатус неплохим воспитательным средством. Через неделю, может чуть раньше или позже, по поводу или без, он напомнит об этом своей пленнице. Но это будет другое, вот в чем дело. Сейчас это урок, экзамен, первую часть которого Вэнс уже сдала на «отлично». Она научилась заклинанию, пусть не на ком-то, пусть заставив кричать в своей голове мертвеца. 
Вторая часть оказалась куда сложнее…

+2

20

Запертый в этом коттедже, лишенный возможности выступить открыто, вынужденный прятаться как раненая крыса и сохранять жизнь старому врагу, Лестрейндж вцепляется в любое развлечение, как в древко метлы, но это даже больше, чем он хотел - Вэнс не перестает соображать от страха, не жмется к стене, надеясь, что он исчезнет, будто кошмар, не закрывает глаза. Сейчас она реальнее Рабастана, реальнее Беллатрисы - она здесь, не отделенная от него решетками и стенами, в его власти, как бы там ни было, и это бальзамом проливается на разодранное демонами сознание Рудольфуса.
Он наклоняется к ней ближе, чтобы расслышать лучше, чувствуя нарастающее возбуждение, и, услышав, вцепляется ей в волосы на затылке, бьет лбом об стену.
- Будешь сомневаться - не получится. Точно не получится, свихнешься. Станешь овощем, пускающим слюни себе на грудь. Видела Лонгботтомов после того, как мы с ними закончили? - он не знает, живы ли они до сих пор, Фрэнк и Алиса, надеется, что нет, потому что они заслуживали смерти больше, чем этого овощного состояния, но, кажется, Лонгботтомы фигурировали в приговоре, и их состояние - это заслуга Лестрейнджей, а потому он швыряет этот пример под нос Эммалайн, как в прежние времена мог швырнуть ей под ноги шкуру убитого зверя в доказательство своих слов.
- Ты хочешь стать сумасшедшей? - спрашивает он с той же серьезностью, как будто ответов может быть несколько. - Или, быть может, хочешь в кому?
Скримджер, сука, скрылся от него в этом спасительном бессознательном - а Рудольфус едва успел вернуть старый должок. При воспоминании о том, как Скримджер бил его после ареста, перед глазами плывет - багровая трясина ярости затягивает Рудольфуса вглубь, выбивает из головы все мысли.

Для него все просто: либо у тебя получается, либо нет. Нет ни вторых шансов, ни возможности отказаться. Вэнс боится Круциатуса, но этот страх не имеет ничего общего с реальностью - он научит ее не бояться.
Пока его нога заживает, пока он вынужден маяться от бессилия, набираясь сил по приказу Темного Лорда, Эммалайн получит несколько полезных уроков.
Она дрожит, ему хорошо знакома эта нервная дрожь - Круцио требует немало усилия, особенно применяемое впервые, без должной концентрации, а боль заставляет все тело собираться в один нервный импульс, отдавая больше, чем обычно. То, что она еще держится на ногах, уже чудо - крепкая, чистокровная ведьма, достойная брать свое. Внешность обманчива - хрупкость тела компенсируется силой духа, магическим потенциалом, достаточно только посмотреть на Беллатрису, и Эммалайн той же породы - чистой породы, не запятнавшей себя маггловской грязью.
- Повернись, - отступая, распоряжается Рудольфус. Его тень неровно ковыляет на стене, изломанная, жалкая - лживая. Эммалайн, специально или нет, отвлекает его от боли в колене, от осознания того, насколько он сейчас уязвим и неповоротлив, насколько слаб по сравнению с прежними временами - отвлекает, давая то единственное, что имеет для Рудольфуса истинную ценность.
- Кричи. Кричи пока не сорвешь горло - это помогает. Вопи, визжи, ищи, цепляйся за все, что поможет тебе удержаться, загнать боль глубоко внутрь, где она станет твоим вторым сердцем, - все, что он говорит - его опыт, собственный опыт, и Рудольфус не скрывает маниакальной усмешки, как и не утруждает себя вопросом, готова ли Вэнс.
- Круцио.
В алом сиянии кажется, будто на щеках Эммалайн проступает яркий румянец - кровь приливает к коже, сердцебиение учащено, организм работает на грани, использует все резервы, чтобы не отказало сердце, чтобы выдержала психика, чтобы боль осталась в прошлом.
- Раз - Беллатриса, два - Беллатриса, три - Беллатриса, считает Рудольфус, отмеряя секунду за секундой. Палочка в его руке начинает дрожать на шестой - он не в лучшей форме, совсем нет, и Непростительные требуют сил, которых у него в обрез. Снимая чары, он едва не заваливается назад, неудачно оперевшись на ногу в шине, и с трудом сохраняет вертикальное положение, хоть и покачивается.
- К этому невозможно быть готовой. Но когда это уже происходит - только ты решаешь, что будешь с этим делать, - хрипит Рудольфус, облизывая губы.

+2

21

Удар о стену лбом – как наказание за сомнение высказанное вслух – и Вэнс шипит, как злая кошка. Определенно, методы обучения Рудольфуса далеки от тех, что приняты в Хогвартсе, но ведьма принимает их безоговорочно. Сейчас он устанавливает правила. Эммалайн хочет понять, а этот хромой маньяк именно тот, кто может ей объяснить. Его безумие, ее ум – они сошлись сейчас как две половины одного целого.
Иногда ум слишком заботится о себе, отторгая все опасное. Эммс знала таких – блестящих теоретиков, уютно устроившихся в тишине своих кабинетов. Тех, кто больше всего любит рассуждать об этических нормах, о границах, которые нельзя нарушать. Эммалйн Вэнс не верила в такие границы. Рудольфус Лестрейндж – можно было в этом поклясться чем угодно – тоже.
И, кстати говоря, стать сумасшедшей она все же боится куда больше, чем впасть в кому… Еще одна фобия рациональной Вэнс.

Она поворачивается, максимально сосредоточенная, собранная. Страх никуда не делся. Страх, как успела убедиться Эммалайн вообще никуда не уходит, живет в твоем теле как паразит, вцепившись в позвоночник на уровне лопаток. Его ледяные зубы заставляют держать спину неестественно прямо, но большего Эммс ему не позволяет. Пусть довольствуется этим, да еще спазмами в горле. Она не уверена, что сможет кричать. Мисс Вэнс никогда не повышает голос, никогда не плачет, никогда не позволяет себе проявления чувств, ни на людях, ни наедине с собой. Мисс Вэнс образец сдержанности и профессиональной доброжелательности. Но…
- Я… я поняла.
Во всяком случае, постаралась.
Эммалайн смотрит на Рудольфуса – на этот раз не как на пациента, врага или нечто опасное, что следует обойти стороной и по возможности тихо и быстро. Как на учителя. На сообщника. На кого-то, кто тебе близок, кто понимает твои страхи и твои желания и не скажет: «Мисс Вэнс, постарайтесь, чтобы ваши интересы не завели вас слишком далеко».
А затем… Круцио швырнуло Эммалайн Вэнс на пол. В ладонь впился осколок от разбитой бутылки, но она этого даже не почувствовала, что значит капля в море? Одна маленькая капля в бесконечном море боли, которое захлестнуло ведьму. Она попыталась сжаться в комок, стать меньше, она готова была согласиться на то, чтобы исчезнуть вовсе – легче не быть, чем быть так. Кричит… громко кричит. В алом тумане расплывалось лицо Рудольфуса Лестрейнджа, только глаза Эммс видела ясно… и под их взглядом заставила себя выпрямиться, принимая боль в себя. Так, как он говорил.
Она – сосуд. Боль – наполняет. Наполняет, а не разбивает. Боль внутри Эммс, боль снаружи, боль в каждой частичке этой вселенной и нет ничего кроме боли, а значит, бессмысленно от нее избавляться. Надо ей дышать. Она дышит. Так боль не становится слабее, не уходит, нет, но Эммалайн начинает ее желать. Не убегает, а идет ей навстречу. И крик уже не бессмысленный крик ужаса, а зовущий, и пальцы тянутся удержать, а кровь – как приманка, Эммс предлагает боли всю себя.
А потом все заканчивается…

Потом все заканчивается, и Эммалайн словно падает с какой-то высоты, больно ударяясь о реальность. А реальность – это грязная комната с запахом алкоголя и зелий, ладонь в крови, она – на полу, горло саднит. Рудольфус Лестрейндж . Чувство облегчения – накрывает с головой. А затем – непонятное, невероятное, леденящее сердце чувство потери. Объяснить это нельзя, как уже невозможно объяснить и то, что по щекам мисс Вэнс текут слезы.
Эммалайн зло вытирает их целой рукой.
- Я не думала, что это так, - сбивчиво делится она с Рудольфусом, пытаясь выговорить то, чему пока не нашла места среди своих внутренних таблиц и графиков, определяющих ее жизнь.
Сил встать на ноги пока нет, и она просто подползает к стене, садится, подтягивая к груди колени.
- Как будто два разных вида боли. Одна за тебя, другая против тебя, а тебе надо только правильно выбрать.
Что за бред она несет? Но сдержанная мисс Вэнс велела этому умному голосу заткнуться. Грубо велела. Ей надо было рассказать, пока она помнит, пока все это свежо, пока боль от заклинания медленно, неохотно гаснет в груди.

+2

22

Эммалайн кричит, и ее крик мечется в узкой комнате, ища выход, которого нет. От крика у Рудольфусс по позвоночнику идет длинная дрожь, поднимающая короткие волосы на шее. Крик заряжает его, угасая, не хуже зелья или выпивки.
Крик Вэнс прокладывает мост между прошлым и настоящим, сводя Азкабан до затянувшегося кошмара.
Рудольфус не знает, но улыбается - широко, так широко, что его худое серое лицо все сильнее напоминает череп, обтянутый кожей.
И когда Вэнс выгибается, выпрямляется на грязном полу, он пожирает ее глазами с жадностью, продиктованной болезнью рассудка.
Отползающая к стене, она вытирает слезы, опираясь на окровавленную руку.
Рудольфус наклоняет голову, облизывает губы, слушает очень внимательно, не моргая, не спуская с ведьмы взгляда.
Его палочка опущена, рука расслабленно висит вдоль тела, и он выглядит каким-то выключенным, сломанной маггловской заводной игрушкой, если не смотреть ему в глаза.
Вэнс лопочет что-то о двух видах боли, о выборе. Ее голос звучит хрипло после крика, но она не выглядит жалкой, вовсе нет. Теперь, после того, что между ними произошло в этой комнатенке, она выступает из бледных теней, окружающих Рудольфуса с рождения - выступает женщиной из плоти и крови. Причиненная ими друг другу боль связывает не хуже Непреложного обета. Это не та магия, рафинированная, пристойная и загнанная в рамки хогвартской программы, которая выхолащивает самую идею возможности и силы, а нечто совсем иное, рожденное в глубине тела, в боли, подобной которой не бывает.
Рудольфус не так умен, чтобы отдавать себя отчет или спланировать испытание вроде того, которое только что прошла Эммалайн, но его ведут инстинкты, и зверь, который родился вместе с ним, признает Эммалайн.
Он шагает вперед, нависая над ведьмой, упирается кулаком с зажатой палочкой в стену, а второй рукой вцепляется в плечо Эммалайн. В прошлом ему бы ничего не стоило поднять ее на ноги, сейчас же это сложнее.
Он зло трясет головой, скалясь как пес. Это пройдет. Он вернет себе и силы, и все, что было у него отнято.
- Да, - выдыхает он, - все время есть то, что против тебя.
Его лицо застывает, взгляд становится отсутствующим. Он снова выключен - сознание работает вхолостую, проваливается в багровую трясину, де что-то ждет Рудольфуса уже очень давно.
И сразу же, будто кто-то щелкает тумблером, он встряхивается, встречается взглядом с глазами Эммалайн, перераспределяет вес тела с травмированной ноги.
- Теперь ты понимаешь. Когда твоя работа подействует, мы с тобой отправимся в город. Ты увидишь в чужих глазах это понимание.
В его тоне нет вопроса, он уже все решил. Ему не впервой выступать в этой роли жестокого учителя, и ему в ней комфортно. А Эммалайн Вэнс... Она хочет научиться, даже если не понимает еще, насколько сильно хочет на самом деле.
В пародии на одобрительную ласку Рудольфус проводит рукой по голове Эммалайн, цепляя волосы между пальцами, снова смотрит сквозь.
- Совсем скоро.
Совсем скоро он выйдет из этого коттеджа - все они, беглецы, проклинаемые, приговоренные, покинут свои укрытия, чтобы вновь встать под знамена Темного Лорда.
Эммалайн Вэнс не может ошибиться с выбором, если хочет жить.

+1


Вы здесь » 1995: Voldemort rises! Can you believe in that? » Завершенные эпизоды (1991 - 1995) » Ломая кости (13 сентября 1995)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC